Weep

      Другая вселенная, 2023 год от рождества Христова.       Холодно.       Где-то рядом раздался взрыв — очевидно, бомба. Надеюсь, наших не задело.       По обледеневшим пальцам течет что-то теплое. Голову опустить и посмотреть не в силах. И так еле держу глаза открытыми.       Прости, мама, мы разошлись, будучи в ссоре. Прости, папа, я даже не попрощалась с тобой. Простите, братья и сестры, что не поддерживала с вами контакт. Простите и остальные члены моей семьи. Прости, подруга, что свалила, когда ты была против этой безумной затеи. Простите меня все, перед кем я виновата.       Земля дрожит.       Кто-то пробежал мимо.       Я контуженная, ничего не слышно и плывет. Но отчетливо, сквозь завесу покидающего меня сознания слышу, как кто-то кричит: «Победа!».       Вдох.       Улыбаюсь.       Все-таки умудрились.       Солнце, излишне символично, выходит из-за тучи. Небо чистейшее теперь. Поднимаю взгляд вверх, напрягаясь всем телом. Кашель вырывается изо рта, но меня уже не волнует. Последнее, что я вижу — самые родные моей душе виды, ради которых я сражалась до последнего мига.       Выдох.

***

      — … В Йокогаме сегодня солнечно, от восемнадцати до двадцати градусов Цельсия выше нуля днем, от одиннадцати до тринадцати градусов ночью. А теперь перейдем к новостям экономики…       Что мы ожидаем услышать после своего последнего вздоха на бренной земле нашей? Голос давно усопших близких? Зов любви своей? Родителей? Лучших друзей? Ад или рай? Перерождение в новом теле? Пустоту, в конце концов?       Колесо Сансары в индуизме — постоянная цепочка реинкарнаций, в буддизме, цитирую, «лежащий в основе аспект не может быть найден, не может быть найдено «я» или души в человеческой форме». В свою очередь, христианство в целом отрицает перерождение, а в Коране указано, что смерть и возрождение могут быть только один раз.       К сожалению или счастью, я была атеистом и уж точно не знаю, стоит радоваться или горевать по этому поводу, ведь последнее, что помогало в апокалиптичном мире, в мире, где вся планета подвержена радиации, в мире, который Бог покинул в любой из множества ипостасей, и я не просто делаю отсылку на Ницше, я прямо указываю на его отсутствие — не имеет значения, есть он, вовсе не существовал или помер на задворках вселенной, — это вера, но одно могу сказать точно — когда перерождаешься, то в только рожденном теле, а я отнюдь не соглашусь с этим.       Потому что руку, которую я ощущаю, то, какая фактура кожи, то, как и насколько я распознаю тело, в котором я есть, говорит об одном — я явно не новорожденный младенец.       Критическое мышление, которое спасало меня десятки, сотни, тысячи и больше раз, сейчас отказывает, не подсказывая реальную картину. Меня затапливает уже знакомый страх, и я слышу, как это отражается на аппарате, слышу более громкий писк и слышу, как в палату внезапно влетают.       А вдруг я просто в коме? Нет, не может быть, у меня были ранения, которые вовсе не совместимы с жизнью.       Но если, чисто гипотетически, перерождение существует, тогда почему не может быть вероятности, что я выжила там?       А есть ли хоть малая вероятность того, что я могу вернуться назад?       Да и есть ли мне куда возвращаться? Хотя, есть ли мне куда идти тут?       В какой-то Йокогаме, в явно нормальном мире. Разве смогу ли я здесь прижиться?       Воспоминания накатывают, хотя я и не стремилась открывать глаза и как-либо обозначать тот факт, что я проснулась, но в ушах набатом отдается: «промедление — убита, поддаться чувствам — означает стать слабым, открыть спину, а это значит, что убьют быстро, так, что и не заметишь».       О да, мой дорогой учитель, я снова на те же грабли. Не подумав, уже бросаюсь в жерло эмоций, позволяя всякой деструктивной ахинее завладеть сознанием. Случиться когда-нибудь тот день, когда я смогу думать логически, кристально чистым сознанием, но это будет явно не сегодня.       Есть ли у меня план? Честно говоря, не могу ответить определенно. По сути, надо узнать, что я и где я, потому что название этого места, может города ничего не дало — Йокогама звучит по-японски, если судить по старым воспоминаниям, но когда в моей жизни — в моей прошлой жизни — пали страны, города и прочее, для географии особенно много места не осталось в перечне того, что необходимо, чтобы выжить. Ведь разве надо знать названия всех четырех островов, на которых располагалось такое государство, как Япония, если ты находился в центральной России, в восточной Европе и главной задачей являлось одно — выжить любой ценой. Важным было продовольствие, крыша над головой и хоть какое-то оружие и навыки им пользоваться.       Именно поэтому, особо не практикуя никакую теорию, полученную в школе, я не сумела вспомнить, что это за город — Йокогама, о котором услышала из новостей, и в какой стране он располагается.       Папа мой, наверное, в гробу от таких слов бы перевернулся. А можно ли вообще услышать такие мысли своей дочери — почившей и ожившей, ака Иисус на седьмой день — сквозь время и пространство?       Опять не туда мысли заносит. Возвращаясь к сути, разведаем обстановку, без паники и по принципу «я тут больная, не спрашивайте с меня ничего».       Медсестра, которая что-то тут в этом аппарате настраивала, шарахнулась от испуга, когда периферическим зрением углядела пару глаз, что, не моргая, пялили на нее. Заверещала что-то, что слишком полоснуло по слуху, нажала над моей головой какую-то кнопку и начала хлопотать, крутясь вокруг, но так ничего не делая толком. Хотелось закатить глаза, да так, чтобы провернулись на все 360 градусов, но, во-первых, мир казался каким-то слишком неустойчивым — то есть, голова кружилась, если выражаться нормально, — а во-вторых, слизистая нещадно жглась, отказывая признавать воздух.       В палату влетают — не просто оборот речи — один врач за другим, и вот они уже, устраивая еще больше раздражающее меня мельтешение перед глазами, начинают осматривать. Опуская весь процесс, который отнюдь приятным не был, они заключили, что я «в пределах нормы» после продолжительной — относительно — комы, о более точных результатах можно заявить только после полного обследования. Меня это зацепило — для обследований необходима страховка, а она у меня откуда? С другой стороны, не сиротинушка же я? Не должна быть. Наверное. Не могу утверждать этого точно.       — Вам что-нибудь нужно, госпожа Канэко? — один из дикого количества — ну да, пять врачей в одиночной палате слишком много воздуха поглощают — обращается, склоняясь так, чтобы уставиться прямо мне в глаза. Я, немного приподнявшись, тем самым простимулировав этого самого доктора поправить мне подушку и помочь принять сидячее положение, прокашлялась и ужасно сиплым голосом прохрипела:       — Воды было бы неплохо и концентрацию врачей на квадратный метр поубавить, эта палата не настолько большая для такого количества людей. — я даже попыталась улыбнуться своей попытке пошутить, но попытка на то и попытка, что абсолютно неудачная и вышло из улыбки только нервное дергание уголков губ, а из шутки какое-то сверхстарческое нытье.       Аж от самой себя тошно. Весь навык шутить растеряла за одну целую смерть или чувство юмора у местных врачей избитое? Оно в целом очень у них отличается, если судить по опыту прошлой жизни — как же быстро я смирилась со своей смертью и отсутствием возможности вернуться, — так что винить их не в чем. Ну не посмеялись, и что с того? Зато я за них посмеюсь.       Что я и сделала: хмыкнула, перенимая уже поданный мне стакан с водой.       Простите, выглядит слишком сюрреалистично: я, явно не в своем теле — потому что на руке я не заметила знакомого мне шрама, и если вы думаете, что меня это не заботит, не трогает, то я вас спешу заверить, что я в шаге от крупномасштабной истерики по этому поводу — пью поданную мне воду иностранным врачом на языке, который, я абсолютно уверена, я не знала буквально полчаса назад — а для меня полчаса назад были теми самыми секундами до смерти — и шучу по поводу количества врачей, видимо общей практики, в своей палате.       Боже, ну что за театр абсурда. Выглядит, как какая-то психоделика, чесслово. Словно меня накачали какими-то препаратами и мне снится этот балаган, в который нереально поверить.       Ладно, спектакль, полный идиотизма заканчиваем.       — Тогда оставим вас ненадолго. Если что-то пойдет не так, жмите ту красную кнопку, — он указывает пальцем на ту самую кнопку, которую некоторое непродолжительное время назад нажимала медсестра, что теперь, вот кто точно по-сиротски стояла в стороне комнаты, поглядывая на собственные туфельки, ожидая любых команд. Хотя, стоило только врачу, видимо старшему из всех, произнести слова об уходе, ее след простыл в неизвестном мне направлении. Впрочем, зачем я придаю ей такое значение? Это не мой мир, в котором даже стена может в любой момент стать тебе врагом.       Вся эта ватага удаляется, оставляя меня в гордом одиночестве и полном раздрае. Хоть план и был выстроен, алгоритм действий понятен, но способы исполнения были отнюдь неоднозначны. Где взять информацию о себе, как узнать свое местонахождение, возможных родственников, собственную внешность, личность, под которую мне придется косить…       Последнее совсем не радовало, не дарило никакого облегчения и так далее. Выбор всегда есть — «жить или умереть» как минимум — но необходимый мне в данный момент либо я просто ещё не додумала, либо его просто напросто не было.       Потому что никто же не хочет терять самих себя или просто глушить настоящие желания, слова, реакции и мысли для того, чтобы притворяться другим человеком? Самостоятельно мало кто захочет не показывать себя настоящих, лишать себя свободы в существовании и показывать абсолютно иную личность. Мне, как человеку очень свободолюбивому, последний год жившему только так, как по сути и хотелось — не стану же я отрицать, что мне не нравилось иметь возможность идти туда, куда душа пожелает, и никому дела не было до количества зеленых в твоем кармане. Ты был свободен в передвижениях и единственными препятствиями были монстры да люди злые, но все решалось оружием, а главным выбором всегда было, как было выше упомянуто, жить или умереть.       Увы, снова оказавшись в мире, где капитализм был в самом своем расцвете сил, придется поумерить свой варварский пыл и снова жить по чужим правилам. И, конечно же, под чужой личиной.       Абстрагируясь — уже в сотый раз с момента пробуждения — от эмоций, мне необходимо узнать собственную историю, историю той девушки, что была до меня здесь — и не дай бог она тут осталась, где-то на задворках сознания — и какой она была, чтобы придуриваться ею.       Только после этого до меня дошло, как это будет выглядеть. Нет, представьте картину: родители этой Канэко, как обратились ко мне врачи, видят свою родную дочь, но первым вопросом будет им: какая я?       Упаси Господь, я отказываюсь. Еще варианты? Допустим, мы в Японии, только допустим, потому что так-то нет никаких доказательств и против — значит, это не типичные русские больницы, какие я помню до всей канители, которая успела произойти за последний год моей жизни. Соответственно, если верить типичным сериалам, которые мы до апокалипсиса смотрели с матерью, то у моих ног должна висеть…       — …Есть! — табличка с данными пациента. И, пожалуй, после ее прочтения мне можно было жать на эту красную кнопку с уверенным желанием получить успокоительного как можно быстрее, а еще лучше самую убойную дозу снотворного. Чтобы, знаете, наверняка.       Почему? Все просто. Сейчас распишу. Итак, меня зовут Хоши Канэко и мне девятнадцать. Диагнозом они мне поставили черепно-мозговую травму с ушибом мозга, резаное ранение малого таза с повреждением органов репродуктивной системы, приписали обильную кровопотерю и, сложив два плюс два, становится понятно, откуда у меня кома. Только, что смешно, кома была вызвана не черепно-мозговой травмой, а, цитирую, «психогенная кома», вызванная острой конфликтной ситуацией, произошедшей в эпизод похищения.       То, что следовало после этого — приложенная страница из полицейского отчета — меня, прошедшую через огонь и воду в буквальном смысле, все же поразило до глубины души.       Теперь нам известная Хоши Канэко, хоть и только на словах, была поймана в середине июля в темном переулке злоумышленниками, после чего ее след пропал со всех «радаров», она не объявлялась дома, у знакомых, в соцсетях и была найдена в порту в одном из контейнеров за пару часов до отправления в страны центральной Америки. Кроме нее также должны были быть отправлены еще тринадцать девушек, контейнер принадлежал подставной компании работорговной сети.       Абзац, как говорила Ровена в Сверхъестественном.       Меня, сидящую над этой планшеткой с собственной историей, так и застали один из врачей и немолодая пара, подозрительно полюбовно глядящая на меня.       «Родители…» — пронеслось в голове и тяжелый вздох сорвался с губ. Потенциальная мать делает шаг ко мне, второй и срывается с места. У потенциального отца рука дергается, чтобы схватить, остановить жену, но так и не делает этого, позволяя этому урагану под названием миссис Канэко, говоря на западный манер, налететь на меня, крепко обняв.       У меня глаза — блюдца, а руки так и бессильно продолжают придерживать планшетку, а глаза смотреть вроде как на потенциального отца, но вроде бы и через него. Чужие руки крепко меня обнимают, а у меня — ступор. Я слышу, слышу как она шепчет мне в ухо, как любит меня, но этот голос — не голос моей матери, настоящей, которая обнимала меня иначе, шептала о том, что я лучшая дочь иначе и руки у нее были другие, и волосы пахли иначе.       Я давно приняла их смерть, смерть, которая была из-за меня, то, что умерли они по моей вине и то, что смерть их лежала на моих плечах, давно смирилась с этим бременем, крестом, если говорить на манер христианской веры, но меня передергивает, а на глазах — слезы, да такие крупные, так быстро и легко срывающиеся с не моих ресниц, что дыхание спирает, и вдоха не удается сделать, а мать Канэко отрывается, наконец поворачиваясь ко мне лицом, поворачивает мое, держа обе ладони на моих-не моих щеках, стирая мокрые дорожки и приговаривая, что все хорошо.       Но все не хорошо, женщина. Все просто покатилось в ад, когда я открыла вновь глаза, хотя рассчитывала, что то был последний мой миг, что я закрыла веки и больше никогда не подниму их. Ты, госпожа Канэко, не знаешь, через что мне пришлось пройти и даже не представляешь, кто на месте твоей дочери.       На меня нахлестывает ярость. Такая холодная, убийственная, и я делаю то, что на меня никогда не было похоже — я мщу, отыгрываясь совсем на других людях, абсолютно жестоко поступая с ними, хотя то, что я произношу, вовсе не сравниться с тем, через что прошла моя душа. С губ слетают ядовитые слова, произнесенные шепотом, нанося такие же раны, как и та, которая месяц назад зияла в этом теле:       — Вы, должно быть, моя мама?.. Простите, я толком ничего не помню, как бы не старалась хоть что-то вспомнить, голова только сильнее болит…       Подло ли? О да, это настолько неправильно, но я была перевоспитана концом света, а моим учителем был бывший воришка, от которого я нахваталась и жаргонных фразочек, что перекрыли мое едва ли не аристократическое воспитание, и умение пользоваться оружием на высшем уровне, но то, что я всегда умела, то, что досталось мне не то по рецессивным генам, не то по доминантным, от матери и отца, не исправит никто и ничто. Слова могут принести куда больше боли, чем ранения, эти буквы могут заставить нас делать то, что нам несвойственно.       Вмешивается врач, видя предистерическое состояние матери и несколько потемневшее от горя лицо отца:       — Так как Канэко-сан перенесла черепно-мозговую травму, могла быть вызвана амнезия. При обследовании мы выявим все нарушения и скорректируем курс лечения. Лучше, дабы Канэко-сан было легче вспомнить, при удовлетворительном состоянии переместиться в привычную ей среду — дом, в котором она была последние годы.       — Конечно, как вы скажете и посчитаете нужным, мы…       — …Сделаем все необходимое, чтобы наша дочь вернулась к нам. — перебивает отца мать, крепко хватаясь за его плечо, пока тот обнимал ее за талию. Я же осоловело смотрела, так и не сдвинувшись ни на миллиметр. Это оцепенение, ступор, что охватил все тело, также перешел и в мозг, сознание, сковав любую мысль, заставив прекратить всю мыслительную работу.       Я была в шоке. В самом что ни на есть шоке, ощущая себя погребенной под тяжестью своих мыслей и воспоминаний. Перед глазами одна за другой сменялись картины, вскрывая старые раны, что вроде бы зажили давно, но оказалось, что только лишь гнили изнутри, показывая видимость полного заживления.       Внутри ощущения, будто меня распороли заново, словно я вновь и вновь переживала эту боль утраты, вина, что была отодвинута, которая посредственно себя проявляла, подняла голову, распрямив плечи, напомнила о себе с удвоенной силой.       Только легкий толчок мужской руки приводит меня обратно в реальность, отвлекая от расковыривания загноивших ран. Мой — не твой — отец только коснулся и тут же отстранился, глядя на меня, как на чужого человека. Для него, видимо, личность была важна, а внешность не имела значения. Не помнит — значит не моя дочь. Простая логика, с которой мне не подраться и против которой не попереть.       Стираю слезы быстро, резкими движениями, после завертевшись на месте — ранее я приметила зеркало в другом конце комнаты, у умывальника — в поисках какого-либо средства перемещения: ноги совсем отказывали в работе, будучи абсолютно вялыми и недееспособными. Замечаю инвалидную коляску и, переборов к ней отвращение, показываю пальцем с просьбой ее подкатить. Врач, похоже, что мой лечащий, уже было дернулся на помощь, но отец поднял руку, призывая того оставаться на месте, мол, сам справиться. Он и подкатывает к самой кровати и, подхватив меня подмышки, перетаскивает, усаживая.       — Можно к зеркалу, пожалуйста?.. — молча, абсолютно беспрекословно, он подкатывает меня прямо к, вставая за моей спиной, а к его плечу прилипает снова мать.       И всей дружной семьей мы пялимся в это зеркало. В зеркало, в котором я вижу уже разрушенную семью, пока родители цепляются за свою утопию, за единственного ребенка.       Хоши Канэко была девушкой далеко невысокого роста, хотя он был типичен для Японии — это то немногое, что я помню из прошлой жизни — и обладала абсолютно миловидным, в некоторой степени едва ли не кукольным, детским лицом, наивным донельзя, аж обрыдаться. Глаза были большие и карие, нос аккуратный, кончик немного вздернутый, что напомнило мне мой собственный, от чего я совсем немного, но улыбнулась — губы у Канэко младшей были не то чтобы пухлые, рот маленький, а подбородок немного заостренный — от отца, если сравнивать. Черные волосы забавно топорщились из-за отросшей пикси, которая давно потеряла форму. На отчетливо видных ключицах и остро торчащих плечах бесформенно висела больничная рубашка, руки были слабые и безумно тонкие.       В общем, закончу описание этого тощего, хилого ребенка, проторчавщего в плену, пережившего изнасилование, ножевое ранение и, наверное, получившую травму посредством всего, что произошло на том портовом складе, в злосчастном контейнере и, скорее всего, ее психика и не выдержала.       Мы попялились так еще пару минут, после чего отец настоял на обследовании — я осталась в больнице, пока они ее покинули. Катэ, МРТ, десятки врачей, долгие разговоры сначала с психологом, оттуда сразу к психотерапевту, тесты на восприимчивость, тесты на то, тесты на се, тесты невролога, осмотры по новой, один за другим диагнозы то ставились, то снимались. Я была загадкой для местных врачей и, благодаря безграничной страховке меня, не стесняясь, перевозили из одного кабинета в другой. Я запомнила уже всех медсестер, познакомилась с другими застрявшими здесь по самым различным причинам пациентами и полюбила сон в этой кровати своей палаты больше всего на свете — потому что адски выматывает эта ежедневная мука, бесконечная, зациклившаяся, как в дне сурка.

***

      Меня выпустили после сотого, казалось, подтверждения моей дееспособности, назначив при этом добровольно-принудительные походы к то ли психотерапевту, то ли к психиатру, этого я уже не запомнила, в общем — мозгоправу — и отпустили наконец «домой». Чета Канэко очень любезно — будто у них был выбор и нежелание — забрали меня после недолгого приступа любви матери ко мне, когда я с неловкой улыбкой обняла ее в ответ и похлопала по спине. Отец лишь легко дернул головой, а в глазах отражался вопрос «вернулась память?», на что я с прискорбным выражением лица ему отрицательно покачала. Мама снова пустила слезу, отец снова стал угрюмым и такой процессией мы выдвинулись на выход.       Дорога до дома мне совсем не запомнилась — я вертела головой во все стороны, смотря на целые, не заросшие и не разрушенные высотки, которые постепенно переходили в частные дома, тоже целые, с аккуратно подстриженным загоном перед ними, что совсем поражало — я словно потеряла голову, вернувшись в свои подростковые годы и вспомнив, что когда-то я была простым беззаботным ребенком, а не воякой в апокалипсисе, уже под локоток танцуя вокруг пламя жизни со смертью, как с подругой.       Не сказать, что я была рада приезду в «дом». Канэко были молчаливы: отец просто не считал меня своей дочерью, пессимистично — и правильно — считая, что память не вернется, а мать просто неловко мялась, все хотя завести разговор и все останавливаемая отцом.       Они мне не доверяли, точнее лишь Канэко-старший, а его жена следовала тому, что он говорил, не поднимая головы от горя. Мне не пришлось пародировать их дочь, это спасло мне самой мою пятую точку, но это убило все мои потенциальные взаимоотношения с родителями этого тела, также и убив любую более менее приятную обстановку вокруг. Казалось, стоит только поднести спичку в воздух вокруг нас — и она загорится ярким пламенем.       Облегчив себе жизнь отсутствием необходимости притворяться, я одновременно усугубила ее неблагоприятным обществом этой любящей свое чадо парой. Выиграла и одновременно при этом проиграла. Стоила ли того моя вспышка гнева и ненависти к ним? Была ли необходима эта мера или я бы справилась с копирайтом Хоши Канэко?       Это все напоминало такой ситком, что можно было просто обрыдаться.       Они посчитали нужным сначала провести экскурсию по дому, так порой заглядывая мне в глаза, будто они сумеют передать им, что я наконец что-то да вспомнила — жаль их расстраивать, но вспоминать-то тут и нечего — и после накормить, рассказывая мне о моих-не моих привычках. Приправой этого вечера стали рассказы о семейном древе, о культурном наследии, о влиятельности и древности этой фамилии, о ее истоках, о первом упоминании — что ж, мы очень древние, оказывается, — но уже давно утратившие всякую громкость этой фамилии. Любопытным фактом для вас, быть может, станет то, что обозначает теперь моя фамилия — золотой ребенок. Это вдруг стало объяснением того, почему в семье всегда рождался только один ребенок, и обязательным условием было сохранение фамилии. Забавные традиции, ох уж этот фольклор.       Обменявшись незначительными репликами после этого, мы разошлись по комнатам.       И еще долгое время перед тем, как вырубиться — выспаться я успела и в больнице — я слушала споры, которые они всячески пытались вести как можно тише, о том, что делать-то со мной. Уж и в приют хотели сдать, и отдать дальним родственникам, и написать некому «старейшине», но пришли к только одному — утро вечера мудренее — и легли спать.       Я, поворочавшись, последовала их примеру.       В доме наступила тишина.       Кошмары прошлого решили выйти на свободу.

***

      — Лёха, слева на двести семьдесят!       — Принято!       Мы, с остановками, продвигаемся с моим сослуживцем вглубь Сибирских топей. Наша миссия — раздобыть антидот от одной заразы-вируса, процветавшего в наших краях. Это заболевание принес один из монстров, проникший на территорию Базы и поранивший моего друга по кличке Воха. Они с Лёхой были неразлучны, но сейчас мы с последним боремся за жизни нескольких сотен человек, проживавших в нашем бункере. По рации каждые полчаса докладывали о новых заболевших, несмотря на то что уже был создан отдельный инфекционный отдел и зараженные были отрезаны от здоровых уже как неделю.       — База, это Ястреб, мы нашли его. Повторяю, мы нашли бункер Альфа-001, как слышите, прием. — проговорил шепотом Лёха, сидя вместе со мной в зарослях. Если эту инфекцию занес монстр, то в убежище однозначно есть мутанты. А значит, что мы должны действовать настолько тихо, насколько вообще можем.       — Ястреб, это База, прием. Код от входа вам нужен?       — Нет, двери тут и в помине нет, прием.       — Двигайтесь осторожно, говорят, в ваших краях есть мутировавшая Химера, возможно, это благодаря тем препаратам, которые находятся в исследовательском крыле Альфа-001, прием.       — Да, поняли, конец связи. — Лёха вешает рацию на пояс, выключая звук, дабы не привлечь внимания и тихо ворчит. — Вот и как мы мимо этой твари пройти?       — Уж не знаю, но мы должны торопится, иначе к нашему возвращению половины Базы не будет.       — Ладно, идем уж.       Мы продвигались вперед на кортах, да так быстро, что даже гопники нам позавидовали. Без всяких сомнений, мы столкнулись с мутантами, но пока это были снорки, да парочку бюреров. Самое страшное было впереди: виднелся контролер, полтергейст и псевдогигант. Как мы будем с ними справляться, мы не знали. Просмотрели запасы — скудненько. Можно было бы попробовать устроить вылазку в оружейный отдел, но не факт, что там вообще что-либо осталось пригодного для использования. Решили закинуть гранаты, по две с каждого, итого четыре в одну комнату, которая отделяла от хранилища с антидотами.       Я и Лёха шумно выдохнули, когда сошел дым и стало ясно, что никого из монстров в живых не осталось. Стали продвигаться дальше, Лёха ввел код, который выдали еще на Базе. Огромная тяжеленная дверь открылась, словно мы входили не в хранилище, а в сейф в банке, хотя таких уже и не осталось. Лёха снова связался с Базой, нам сообщили, где находятся потенциально опасные вирусы, которые и к эпидемии могут привести. Они называют кодовый номер инфекции, я замечаю как раз железную коробку, в которой лежат два шприца, но База говорит, что наши врачи справятся с проблемой нехватки лекарства. И вот, когда мы уже выходили, нам в спину дыхнула смерть. Обернувшись, мы увидели ту самую химеру. Две головы с огромными зубами, она, мутировавшая, была в три раза больше обычной, и, соответственно, в три раза опасней. Лёха впихивает мне в руки все, что утащил из того хранилища и толкает назад. Я еле держу равновесие, ошарашенно смотря на своего собрата. А он кричит мне бежать, бежать со всех ног, а он задержит тварь. На глаза наворачиваются слезы и я бегу, бегу назад, сквозь топи, держась на одном лишь адреналине больше часа, слыша вдалеке взрывы и визг. Последний звук стихает с криком, абсолютно нечеловеческим, но издавал его определенно человек.       — Лёха! — кричу я, крупно рискуя себя выдать. На мне кровь, не ясно чья. Голова идет кругом, ноги едва ли держат, но страх подстегивает, внезапно проснувшееся чувство самосохранения лишь заставляет меня в беспамятстве нестись вперед, подальше от сражения, подальше от твари, все дальше-дальше-дальше унося меня от моего сослуживца, собрата, от друга, который подставлял плечо всякий необходимый момент моей слабости. Боль накрывает, она проглатывает меня изнутри и, хоть каждый из нас был вроде бы готов к любым внезапным потерям, ничто не может тебя спасти от разрастающейся изнутри агонии, поглощающей каждый миллиметр души, затрагивая каждый нерв, играя на них, будто на арфе, мелодию смертоносной болезни, уныния и потери, играя на страхе потерять еще кого-либо, вызывая агрессию, подпитываемую паранойей, а та — слабостью человеческой, привязанностью, что в нынешние времена убивала не хуже любого огнестрела или ножевого.       Что самым болезненным становиться, это возвращаться одной на базу — да, миссия выполнена, но понесены потери. Самое ужасное — смотреть в глаза его брату, Вохе, и говорить, что он умер, спасая меня. Самым страшным становиться его гнев и «лучше бы ты была на его месте». Самым отвратительным становиться осознание, что он прав, а толку от меня не больше, чем от Лёхи. Он бы принес больше пользы и его смерть становиться будто напрасной. Его жертва за никчемное создание, как я, неравносильна по отношению к моему существованию.       Самым разрушительным для нашей команды, которая распалась после моего добровольного отделения, становиться то, что я согласна с Вохой и более того, считаю, что принесу только больше горя и невезения, если останусь с ними.       Пробуждение не несет облегчения. Дышать так трудно, будто на грудь скинули наковальню, а сердце держат крепко в кулаке, мешая колотиться в быстром ритме. Моя рука хватается за одежду, комкая ее в кулаке, а бегающий по пустоте взгляд сообщает об очередной панической.       Меня не отпускает прошлое даже тогда, когда я никак не могу к нему вернуться.       Мое присутствие в этом мире иррационально и не подвержено какой-либо логике. Необъяснимо и так не должно быть. Я должна была найти покой и перестать нести собственный крест грехов и деяний, вины и боли.       Рассвет я встречаю покрасневшими и уставшими глазами с ощущением полной разбитости.