Weep

Лекарство от безумия — The Meto

      После этого сна я не смогла вновь лечь обратно. Вспомнились слова того безликого врача, который обосновывал мою реакцию на прикосновения как «Посттравматическое стрессовое расстройство». Из самого термина становится понятно, что это относится к состоянию психики после какого-то события, которое оказывало некое воздействие. Посреди ночи вскочила, подойдя к рабочему столу, провела по нему пальцами, еле касаясь. Коснулась крышки ноутбука — черт его знает, что за модель — и приоткрыла. Седьмая винда как что-то ужасно родное приветствовала меня, открыв рабочий стол без пароля. И в кого ты такая умненькая росла, что, будучи будущим программером не поставила блокировку?       На заставке — какая-то отомэ, папки рабочего стола относятся сплошь и рядом к учебе, парочка игр, относящихся к открытому миру и MMORPG, в браузере достаточно невинная история, ничего сверх норм выходящего.       Я отодвигаю стул на колесиках, садясь на него и подтягиваясь к столу. Открыв новую вкладку, чисто по какой-то телесной памяти вбиваю необходимый запрос. Быстрый ответ не утешает. Впрочем, ничем сильно не отличалось от тех моих предположений, которые я выдвинула пару минут назад. Я читаю шепотом, с каждой секундой все больше погружаясь в слова. Полностью открываю статью Википедии, все больше поджимая губы.       «Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) — тяжёлое психическое состояние, возникающее в результате единичного или повторяющихся событий, оказывающих сверхмощное негативное воздействие на психику индивида. Травматичность события тесно связана с ощущением собственной беспомощности из-за невозможности эффективно действовать в опасной ситуации.       При ПТСР на протяжении более месяца после психологической травмы сохраняется группа характерных симптомов, таких как психопатологические репереживания (проще говоря, флешбэки), избегание того, что может активировать воспоминания о травме, ночные кошмары и высокий уровень тревожности.»       Я хмурюсь. Не то чтобы я шугалась каждого шороха, но первые симптомы уже проявились и я не особо понимала, почему именно сейчас, а не год назад, после тех фатальных событий, которые произошли в первые дни после ударов. Возможно, это остатки тех эмоций Хоши, которые были при ее изнасиловании и последующих воспоминаний. Черт его знает, но странно, что все это начало снится мне сейчас, доводя до какой-то точки, в которой я могу и выпилиться.       Сия мысль поразила меня до глубины души. Я давно не думала о самоубийстве, как о выходе. Первый раз был лет в тринадцать, и я просто не справлялась с наседающими на меня родителями, учебой и отсутствием друзей. Социальная адаптация подкачала, а влияние интернета подсказало, что вот так будет проще. Остановило меня тогда… Не знаю что, если честно. Просто жизнь враз стала лучше, и вроде бы это все как-то несерьезно стало. Неважно. Я не думала о том, что суицид — это выход, даже когда умерли мои родители и я осталась одна с кухонным ножом на перевес против всего мира. Я не думала о том, что если умру — то проблемы исчезнут, даже когда у меня закончились патроны, а наша вылазка провалилась полностью, из выживших осталась одна я, а нога моя была в таком состоянии, что ампутировать ее было бы проще, но нет, меня выходили, и через боль, кровь, пот, старания я стояла на своих двоих.       Почему сейчас, когда у меня появилось вообще все то, чего у меня даже в прошлой жизни, до катастрофы, не было, я мечтаю о смерти? Почему сейчас, когда я уже один раз пережила ее, неведомым мне способом оставшись в живых, все равно не желаю жить? Почему сейчас волнами накатывает апатия, воспоминания, самые ужасные, самые отвратительные, мелькают перед глазами, заставляя переживать это все снова и снова, без конца наполняя меня агонией, пытая изнутри. Почему это происходит со мной? Что со мной?

***

      Будни моего больничного были однотипными. Как оказалось, родители не настаивали на своем постоянном присутствии, давали мне почти безграничную свободу, не заставляли на постоянной основе лежать в кровати и, в принципе, даже куриным супом не поили. По ночам прибегали посменно, потому что я, спустя пару дней, начала кричать при пробуждении.       Папа обычно обнимал меня, заставляя утыкаться ему куда-то в ключицу, закрывая от всего мира и позволяя цепляться за него в самой агонии кошмара. Мама же, скорее, просто поддерживала, словно чувствовала, что я и сама справлюсь против сего света. Словно понимала, что я уже проходила это, даже в одиночку, и поэтому давать слабину мне не позволялось.       Однажды я проговорилась в бессознательном состоянии. Выкрикнула имена своих товарищей, звала маму и отца, братьев и сестер, самых близких подруг, умоляла их остаться в живых, не оставлять меня сражаться в одиночку. И, хотя, по моему мнению, родители не предали этому особого значения, я ошиблась. На следующее утро они посадили меня напротив и задали мне всего лишь два вопроса, которые поразили меня до глубины души, а на лице осталась тень чего-то среднего между паническим страхом и удивлением:       — Кто ты? — спрашивал отец, Синдзи Канэко, настолько холодным взглядом глядя на меня, что все его прежнее обаяние и харизма сошли на нет, а воздух вокруг упал градусов на десять уж точно.       — И где наша дочь? — подхватила Кэзу, мать сия семейства, чье лицо выражало высшую степень ярости, да такой, что, казалось бы, еще секунда, и она перережет мне глотку столовым ножом.       — А… Я могу все объяснить, вам не нужно меня пытать, честно, это не государственная тайна! — замахала руками я, нервно хихикая. Нет, правда, мутанты из прошлой жизни не выглядели такими кровожадными. Потому как они всегда были такими, а старшее поколение семьи Канэко я вижу в этом состоянии впервые. — Я начну… начну со своих предположений. Честно говоря, все то, что произошло с этими перестановками — неподвластная мне стихия и я, честное пионерское, не имею ни малейшего понятия, по какой причине это произошло. Проще рассказать то, что кто я, да? Мое имя достаточно сложно произносимое, но, если проще выражаться, я Алекс, вы можете меня так называть, хотя мне больше нравится старый вариант. Мне девятнадцать и… я из параллельной вселенной! Вот так бред-то, а? — я вновь смеюсь, разводя руки в разные стороны, пожимая плечами. Это кошмар, полный провал. Пристально наблюдаю за реакцией пары, каждой пробегающей тенью эмоций на их лице, пытаясь понять, действительно ли меня сейчас сбагрят в психушку и я буду обитать в комнате с мягкими стенами на постоянной основе?       — Как то раз я, в студенческие годы, слышал о такой теории, как Мультивселенная Эрвина Шредингера. Поэтому, ладно, я принимаю твои слова. Тем не менее, нам не стало более понятно, что с нашей дочерью.       Для меня его слова, словно пощечина. Естественно, я же заняла чужое место. У девчонки было все, но она, похоже, умерла. И это мне было не подвластно. Как же объяснить ее родителям, что она мертва. И в ее теле находится другая, левая девка, никаким образом не относящаяся к семье Канэко, пользуется всеми благами от ее имени. Мое — не твое, помнишь? — лицо исказила отвратительная гримаса боли. Настоящий ад для родителей. Скорее всего, они меня прогонят. Или свое горе будут проецировать на меня, потому что я — она, и это будет еще хуже. Снова спрошу, почему я не сирота?       — В момент своей смерти, видимо, произошел сбой, я не знаю, вселенные соприкоснулись? Частицы были в одном и том же состоянии, совпали? Я правда не знаю, что с вашей дочерью. Скорее всего, не буду врать, она погибла. В то же время, что и я. — огорошила их этими отвратительными высказываниями, ожидая, что Кэзу накинется на меня с обвинениями, почему жива осталась я, а не ее дочь. Пока они находились в прострации, я поднялась с места, направляясь наверх. Взять рюкзак, закинуть заначку Хоши, ноут, наушники, зарядка, общая тетрадь. Складной нож на всякий пожарный, немного бинтов из аптечки и спирт. Спускаясь вниз, взяла пару банок консервов и бутылку воды. Набросала пару слов, сказав, что не буду им докучать и тревожить их старые раны.       «Если что — телефон всегда включен.» — звучало слишком иронично. Сомневаюсь, что они захотят меня видеть. Набросила куртку на плечи, кепку на голову и вышла, оставив ключи на исчерканной моим не лучшим почерком бумажке. Впереди — высотки Йокогамы. Позади — много опыта, болезненное прошлое, но только вперед. За новый поворот.

***

      Ночная Йокогама — не только повышенная до максимума преступность. Не только крики бедных женщин, которых избивают их мужья-деспоты. Не только мимолетные взгляды, полные обиды на весь мир, от детей-сирот, которым едва ли исполнилось шесть.       Йокогама — это сосредоточие света. Даже ночью тут также светло, как и днем. Сейчас осень, а значит, что это время Момидзигари — традиционное для Японии любование осенней сменой окраски листьев. Проще говоря, можно часами смотреть на этот красный клен, собирать гербарий, чтобы вложить листья между страницами книг, а после, через месяцев шесть, открыть ее и увидеть остаточные воспоминания о том, как прекрасна в этой стране осень.       Пока я шла по основной улице, засыпанная этими кленовыми листьями, успела столкнуться с парочкой детей, которые вперед не смотрели и, как и я, с задранной головой глядели на всю палитру красного. Пришлось уйти на ближайшем перекрестке, иначе их мамаши меня ухандокали при первой же возможности. Улица была не пуста, нет, почему-то все люди столпились в кучку и до моего заторможенного мозга дошло, что что-то да произошло. До меня не дошло, что я буду делать при виде крови, с учетом того самопровозглашенного диагноза ПТСР. Я действовала согласно негласному уставу выживших — почти сталкеров — помогать всем без исключения.       Растолкав всех локтями, передо мной предстала отвратительнейшая картина: раскуроченная нога байкера, его трепыхания в попытке остановить кровь, нытье и полное бездействие со стороны гражданских. Все, что было потом, смазалось: вот я ору на них, чтобы нашли ближайшую клинику, вот я использую кусок чьей-то рубашки из толпы вместо жгута, вижу, как мои руки покрываются чужой кровью и меня триггерит. Перед глазами мелькают сотни, тысячи воспоминаний о том, как я пыталась помочь людям. В шестидесяти процентах случаях они умирали раньше, чем до них добирались золотые руки врачей, в тридцати пяти — погибали на операционном столе, а пять оставшихся процентов — везунчики, каких еще поискать. Но я дергаю головой, прогоняя видения. Весь антисептик, проще говоря спирт, я изливаю на рану парню. На быстрый непрофессиональный глаз все плохо, если быть точнее — хуево. У него разрыв бедренной артерии и если я не оттащу его в больницу в ближайшие двадцать, нет, меньше, десять минут, то он умрет у меня на руках. Может надо было дома остаться?       Кто-то, опять же, из толпы говорит, что прямо, через сотню метров находится какая-то клиника, и хер бы с ним, что она с приколами. Заставив каких-то качков тащить несчастного пацана, плетусь вслед за ними, стараясь не смотреть на свои руки. Здание обшарпанное, но выглядит не слишком отталкивающим. Изнутри — немного апокалиптичная обстановка, я-то знаю, но вполне себе чисто. Меня не пускают дальше, выпроваживая в коридор. Носильщики тут же линяют, трясясь от страха. Скорее всего, я чего-то не знаю, но уж точно уверена в том, что трясусь я не меньше ранее упомянутых бугаев. Медсестра, которая проходит мимо, вручает в руки полотенце, указывая на дозатор с, как потом я узнаю, спиртом. Смываю кровь с рук, расцарапав их до новой, уже собственной. Заматываю наспех бинтами из рюкзака, плюнув на все. Мне идти-то некуда, так что прикинусь его родственницей и дело в шляпе.       Кажется, я засыпаю на лавочке в том же коридоре. Снится мне что-то багряное, слыша вокруг себя взрывы бомб и крики, крики о том, что я виновата во всем, а сама стою в реке, полностью состоящей из крови и из нее тянутся руки, такие же красные.       Просыпаюсь я от толчка в плечо, бормоча благодарность этому человеку, потому что успела не увидеть очередную концовку очередного кошмара с очередным криком, который однозначно перебудил бы всю больницу и меня бы однозначно выгнали. Поднимаю голову, встречаясь с белым халатом, на рукавах которого виднеются капли крови.       — Спасибо за подкинутую работу, твой парень остался жив. — бросает колкую фразу мне, пока я тру глаза кулаками, — так кем вы ему приходитесь, мисс…? — вопрошающе спрашивает, пока я заставляю себя привыкнуть к сплошному белому. Передо мной стоит высокий — ну как высокий, раньше бы были почти одного роста, а сейчас я ниже его сантиметров на двадцать точно — мужчина с жуткими мешками под глазами, растрепанными темными прядями и, что самое главное, пронзительного цвета фиолетовыми, скорее аметистовыми? или апатит ближе подходит, потому что эти глаза пропитаны апатией, в них почти не видна искра, он словно робот на тридцати чашках кофе. А потом меня прошибает осознание, я знала его раньше. Откуда? Когда я могла его видеть? С чем это связано?       — Хоши. Хоши Канэко, док. — фамильярно? соглашусь. Под рукой, в кармане, издавал вибрации телефон, и я достаю его, разблокируя. Звонок тут же слетает, а я еле успеваю заметить количество пропущенных перед тем, как мобильный издает боевой клич и отрубается. Сел. Вот падла.       — Что ж, Канэко-сан, во-первых, ваши родители уже обзвонили добрую половину клиник Йокогамы. Один звонок — и они приедут за вами, вы только скажите мне об этом, — у него голос такой… елейный, что ли? Словно он видит во мне предстоящую выгоду. Я наклоняю голову, выгибая бровь, мол, продолжай, а то в ожидании состарюсь, — Во-вторых, мое имя Мори Огай и я главный врач этой клиники и мне бы очень хотелось узнать, откуда у вас познания оказания первой помощи в таких полевых условиях, словно вы делали это далеко не впервые?       — Курсы оказания первой помощи, Мори-сан, ничего необычного. — я легко пожимаю плечами, поднимаясь с места. Вот… блять, да, шпалы вокруг одни. — Звоните, они слишком много пережили за прошедшее время, чтобы из-за меня они тратили еще большее количество нервных клеток.       — Конечно, как скажете, милейшая Хоши-чан. — он демонстративно набирает номер, называя адрес. Ну вот и все, вот и закончился этот безумный день. Врач пойдет заниматься пациентами, я уеду домой, правда не знаю зачем.       — А если попрошу кофе, вы позволите мне его попить? — киваю на давно остывший в кофейнике напиток, стараясь не закрывать глаза, лишь бы не видеть везде кровь.       — Конечно, если вы любитель самого горького, остывшего и крепкого кофе, то вперед. Можете новый заодно сделать, я бы не отказался. — Мори разворачивается, направляясь, по-видимому, в свой кабинет, потеряв всякий интерес ко мне. Ну и слава Богу, потому что он уж слишком пытливо глядел на меня, пока я спала.       Кофе я допиваю старый, новый действительно ставлю, жду, пока он дойдет до нужной консистентности, а потом выглядываю из этой недокухни-недокафе, пытаясь понять, увидеть, где же кабинет главврача. Кое-как я углядела табличку на двери и, налив в первую попавшуюся чистую чашку, стучусь, ожидая реакции. Не услышав ни слова по ту сторону двери, приоткрываю ее, заставая достаточно милую картину — спящий Мори Огай, чуть ли не пускающий слюни на документы. Я ставлю недалеко от него чашку, но так, чтобы, когда тот проснется, не сшиб своими длинными конечностями, и выхожу, заприметив машину родителей.       Встреча с ними запомнится мне навсегда. Выйдя из клиники, вся в крови, с забинтованными руками, я произвела неотразимое впечатление на чету Канэко, которые бросились ко мне, проверяя каждый миллиметр моего тела на предмет ранений. Я в это время неудомевала, с непониманием глядя то на Синдзи, то на Кэзу.       — Да, у нас нет дочери, но у нас есть ты. Не подумай, что мы видим в тебе ее, нет, но раз ты пережила что-то действительно страшное, раз каждую ночью просыпаешься с криками, мы обязаны тебе помочь. — стойкий, железный голос такой же железной леди, как мне показалось в ту секунду, вынес мне приговор. Отец, удостоверившись, что я в порядке, кроме поцарапанных рук, открыл дверь на заднее сиденье. — Поехали домой, Хоши.       Да. Поехали домой.

***

      Конечно, я не могла видеть выглядывающего из окна Мори. Не могла знать и о том, что он не спал в тот момент, а проверял, являюсь ли я очередным подосланным шпионом. Сам же врач попивал теплый кофе, тот самый, что я ему принесла, строя свои очередные планы, плетя паутину, словно паук. И каждое слово имело свое значение в будущем, и хитросплетения судеб поворачивались к одним передом, а к другим задом. Это называлось черной и белой полосами жизни и, прямо сейчас, я не могла сказать точно, какая именно полоса началась у меня после знакомства с этим человеком.