Weep

The Funeral — YUNGBLUD

      Это пограничное состояние настигло меня в момент, когда Мори отвез обратно к Дазаю домой. Порой странные, давно известные истины настигают слишком поздно, осознание пронзает насквозь, вырывая из привычного течения жизни и заставляя понимать то, что было знакомо, но не испытано.       Осознание, что прошлое осталось в прошлом, что все то, что было настоящим для меня — осталось за спиной, перейдя в опыт, а настоящее было обособленно, оно жило своим течением и ему не было никакого дела до людей иной реальности с иной историей, что никоим образом не касалась меня.       Я была на что ни на есть перепутье между прошлым и настоящим без перспективы будущего. У всех были свои люди из прошедших лет и никто не стремился принимать в уже известный порядок кого-то нового.       Но и к прошлому, своему прошлому, я не могла вернуться.       И я осознала это, прочувствовала от макушки до пят. Вернемся к старой аналогии, а именно:       Первая стадия принятия неизбежного — отрицание. Можно ли считать, что я её прошла в самом начале, полностью игнорируя произошедшее и заставляя себя считать, что так надо и как бы приспосабливаться?       Вторая — гнев. Гнев, что был сорван на себе, тот гнев, что был виден в зеркале. Он же, считается ли?       Третья — торг. И я не могу найти ни одного момента своей четырехмесячной биографии в Йокогаме, который подходил бы под эту стадию. Пропустила? Поменяла порядок?       Четвертая — депрессия. И тут, конечно, можно распинаться долго, аж до сего момента, момента, который погряз в рутине, в калейдоскопе дней, в цикличности происходящего. Депрессия — слишком мало для описания происходящего во мне. Это слово вызывало лишь отторжение, может — новый виток стадий принятия, но все же можно согласиться хотя бы с тем, что уж на четвертой я застряла слишком сильно, надолго, увязнув в болоте своих страданий.       Пятая — принятие. Принятие новой реальности и новых устоев, новых ценностей и новых людей. Принятие протянутой веточки Мори и Дазаем, которые стали проводниками в существующий мир, заставляя оставить свой апокалипсис за спиной.       В другом мире. В другой жизни. С другим именем, семьей и людьми.       Конечно, наивные изречения о некоторой святости, о благих намерениях моих «спасителей» были сбиты внутренним голосом, что защищал меня всю жизнь, а особенно сейчас, когда я была разбита и сломлена — чего отрицать очевидное, я лишь осколки былой личности, разбитое зеркало, уйма собственных отражений, а толку? — и сообщает, что я дурочка, которая верит в этот театр двух актеров, в их участие в деле, в участливое отношение ко мне.       Как я могу вести в здравом рассудке какое-либо расследование, пока в голове неразбериха, а на душе — хаос? Не лестница, нет, лишь полное крушение, отсутствие концентрации, способности мыслить связно и выстраивать причинно-следственные связи. Стоит ли продолжать, пока я в раздрае?       Да, стоит. Конечно стоит, ведь это не игра, а реальность, на кону — две жизни, и они зависят только от меня. Но способна ли я?.. Впрочем, повторяюсь, а в этом смысла еще меньше.       Мори молчит всю дорогу, я лишь порой поглядываю в его сторону. Быть может, я бы могла найти отвлечение от очередного внутреннего монолога в его оголенных предплечьях, в ладонях, что направляли в соответствии с дорогой руль, но меня затягивает все сильнее и я игнорирую происходящее.       Мне бы разобраться с чувствами к нему. Полная сумятица мне не поможет, но ситуация такая неоднозначная, с даже не двойным дном, с каждого ракурса, при изменении хотя бы одного угла, уже все иначе и я даже представить не могу, как разобрать этот спутанный комок чувств. Люблю ли я его? Нет, Господи, как я могла полюбить того, кого толком и не знаю. Влюблена? Боюсь, на это я уже отвечала пару месяцев назад в очередном собственном припадке. Зависима? Ну вот это конечно куда ближе к правде. Которую, как ни странно, признавать было нелегко.       Горькая правда или сладкая ложь? А есть третий выбор? Для отмороженных психов, которые не хотят определяться, которые не знают, чего хотят и что действительно для них существует, а что лишь выдумка больного сознания.       Потому что за год в апокалипсисе, да что уж там, и до него я понимала, что реальность для каждого своя и мнения также разнятся. Правда твоя не значит общую, а ситуацию видят совершенно с разных ракурсов.       Ладно, уже выходит зацикленность функции «рефлексия и самокопание». Пишем return() и возвращаемся на исходную точку.       С бедламом на душе можно также дальше продолжить старый способ — игнорирование, но он обычно ни к чему хорошему не приводит и все может закончится тем, что Мори или Дазай будут вытаскивать меня из ванны с перерезанными руками, ногами, бедрами и так далее. Если повезет — им, конечно, ведь нет ничего ужасного для суицидника, как проснуться после попытки — останусь жива.       Луна, огромная луна висит над небоскребами. Машина летит по опустевшим улицам, приближаясь к вечно живому центру, где, казалось, не существовало смен дня и ночи, где текла нескончаемая жизнь также, как течет кровь по нашим венам, артериям и сосудам. Я вновь безучастна, я снова без зацепок, я не знаю, от чего отталкиваться, я, я, я, все я да всегда не знаю! Боже, это действительно, если так послушать, бредни сумасшедшего. Абсолютно непродуманная, бессвязная цепочка мыслей, действий, выводов, никак не связанных с реальной обстановкой.       Я в тупую зациклилась на себе, напрочь игнорируя остатки здравых идей, смысла, частиц былой себя.       Должна ли я признать, что последние полгода подкосили меня так сильно, что я утратила всякую возможность думать? Все выводы были за меня сделаны другими, я не приложила никаких усилий, кроме того, что оставалась жива в этом теле. Боже, да разве моим «напарникам» не важнее, чем мне?       Кем была Хоши Канэко до того, как оказалась в контейнере? До того, как в ней очнулась я? С кем у нее были знакомства, какой она была не для школы и родителей? А быть может, они все были вовлечены в какую-то махинацию, а сейчас оставляют меня максимально безучастной, ведь я — не она.       Нет, это уже паранойя, это конечная, нет. Никаких загадок, я обычная школьница, с немного необычными родителями.       Господи, да ты сама веришь в этот бред, Канэко?

***

      Мори довез до квартиры Осаму в полном молчании, так же помог как обычно по-джентельменски вылезти из нее, так же довел до подъезда, так же завел в квартиру, чтобы удостовериться, что я по дороге не расшибусь и не найду каких-либо иных приключений на свою хрупкую тушку, ведь Дазай снова куда-то делся по своим сверхтайным делам. Единственное, что было ему несвойственно — тотальное молчание. Впрочем, я разделяла его, подумать надо было всем, только кто о чем, а Вшивый — о бане, точнее Мори — о тайных планах, Дазаю — о тех же планах с другой точки зрения, а мне — о чем угодно. Я бездумно переоделась, едва ли найдя силы и лишь по совести повесив весь сегодняшний идеальный дресс-код в шкаф, завалилась на кровать, уперев взгляд в потолок. Не хватало лирических песен про любовь, сопливых Эдварда Каллена и Беллу Свон на фоне и пива с чипсами.       Увы, мне была только компаньоном давящая тишина, что окольцевала голову обручем и сдавливала нещадно, но куда привычнее, чем любая иная моральная боль, что мне пришлось испытать, ввиду привычки, и белый потолок, который для кого-то сейчас был так-то полом. Вот они — разницы во взглядах с разных позиций.       Для кого-то Мори был лишь врачом подпольной клиники, для кого-то вам небезызвестного, который мурыжит вам свою бренную историю в течение долгого периода времени, последним оплотом надежды и опоры, для кого-то старым другом и напарником — все мы подумали о том самом самурае, надеюсь? — и так далее.       В свою очередь, Дазай был для Мори… подчиненным, наверное? Или пациентом, с его-то количеством бинтов, или два в одном. Он был также явно участником чего-то преступного, вечно пропадающий до глубокой ночи, при этом был мне близким другом, хотя дистанция между нами была ощутима и, сравнивая по излюбленному клише, словно пропасть до ядра Земли.       Фукудзава был охранником Мори, самураем и крайне честным человеком, но больше мне неизвестно о нем.       Родители для меня были лишь незнакомыми людьми с той же фамилией, людьми, что продолжали буквально содержать меня, а также теми, кто темнил что-то в своем хранилище. Для кого-то они также занимали определенную иную роль, отличающуюся от той, что присуждала им я.       Итак, к чему эта тягомотина? К продолжению разговора о том, что такое разница во взглядах и о значении для каждого человека. Все вечно сводящиеся ко мне разговоры продолжат эту закономерность и в этот раз:       Кто я для каждого из выше упомянутых людей? Какую роль занимаю я в глазах Мори, Дазая, четы Канэко, да даже для Фукудзавы?       Если я пойму, какой я выгляжу в их глазах, а в особенности для предков этого тела, я раскрою это дело и, быть может, пойму что-то для себя про себя же.       Конечно, это все громкие слова, а как мы все знаем, я люблю побалакать, но до дела доходит редко и то, только после пинков. Так себе черта, конечно, что самое главное, появилась она у меня относительно недавно — после смерти, без шуток — и раздражала и меня в том числе.       Все крутилось вокруг четырех персонажей в моей жизни: хирург подпольной клиники Мори Огай, пятнадцатилетний подросток Дазай Осаму и Синдзи и Кэзу Канэко. Этот порочный круг был словно день Сурка, в котором не только я, но и вы вместе со мной крутитесь.       Жутко раздражает, верно?       Безумно хочется выместить на себе все это, вскрыть едва ли зажившую кожу заново, будто вместе с кровью вытекут все грехи, все болезни, будто извращенное подобие кровопускания может помочь больному сознанию.       Как когда-то говорил небезызвестный в этом душетрепещущем рассказе Камю в своем уже ранее упомянутом романе «Чума»: привычка к отчаянию куда хуже, чем само отчаяние.       Что самое ужасное, мне не хотелось, чтобы мне становилось лучше. Именно выработавшаяся привычка к разрушению, словно слившаяся с моей личностью настолько, что стала неотделима, была ужасна.       Она подавила волю к развитию, задавив на корню стремление к улучшению.       Я словно безвольный пленник собственного разума, идущий по одной единственной дороге, что окружена чудовищно огромными стенами.       Вредные привычки всегда манили, верно? Курение, алкоголь, а потом на воспаленное сознание накладывается заболевание и ты летишь ко всем чертям, и руки в крови, но уже не в чужой, а твоей собственной, пролитой твоей же рукой.       И улыбка на лице расплывается, пока мы танцуем на собственной могиле, на похоронах, на которые никто не пришел.

***

      Представьте картину: вы возвращаетесь в квартиру, а там в кромешной тьме капли крови от ванной до спальни, где в эмоциональном припадке с окровавленными предплечьями танцует одна анорексичка под одну из самых угнетающих песен. Представили? А Дазаю и представлять не надо.       Он не жалел меня. Его взгляд был нечитаемый, когда он сбросил плащ на крючок вешалки, он не стремился остановить кровь, он не собирался останавливать меня в своем безумном танце под плоский звук из мобильного телефона. Он не смотрел на пол, где были капли крови, показывающие мой путь из ванной в комнату, не брезговал наступать на них явно дорогими ботинками. Его не остановило и то, что вокруг меня была размазана моя кровь, которую отмывать придется не один час. Он лишь закатал рукава белоснежной рубашки и присоединился, а единственный открытый глаз так и мерцал безумием, тщательно скрываемым днем пеленой безразличия.       Песня на репите. Он ступает еще ближе, беря меня за окровавленные ладони. Открываю глаза, уставившись на Дазая. И мы ловим темп.       Это полный абсурд. Психоделика в чистом виде без препаратов. Это сюр, который нереален от слова совсем, но он действительно происходит. Поверить в настоящее сложно, но мои глаза безотрывно смотрят на Осаму, а его и без того карий глаз сейчас кажется абсолютно бездонным.       And I hate myself, but that's alright       And I love myself, but that's alright       And I tell myself that it's alright       That I dream about the day I die       Он не брезгует касаться рубашкой моих окровавленных рук, закручивая меня в очередном пируэте, после ловя, когда я теряю равновесие и мир полностью темнеет перед глазами. Его рубашку дай бог отстирают в химчистке, хотя проще выбросить или сжечь, но ни меня, ни его не волнует сейчас.       Это романтизация. Я больная и он не лучше. Что самое главное, мы оба знаем об этом и мы тонем в ненависти и привычности событий. Может, если мы останемся в живых через годы, мы посмеемся над этим, обозвав друг друга полными идиотами, которые проходили через какие-то подростковые кризисы и тот же самый подростковый максимализм в его чистом виде. И это будет правильно.       Но сейчас было настолько реальным, настолько живым, что это безумие со стороны не трогало.       To my surprise, there's no one to blame       Nobody came, what a shame, shame, shame       I've been dancing at my funeral       Waitin' for you to arrive       I was hoping you'd look beautiful       Dancin' with tears in your eyes       But nobody came, what a shame, shame, shame       Излишний драматизм нам привычен, он сквозит в движениях, артистизм — словно неотъемлемая часть жизни. Дазай этим живет, он давно вжился в свою определенную роль, пока я лишь мечусь в попытке разрешить конфликты и при этом остаться в той яме, в которой так привычно и все понятно.       Я говорила вам недавно, что я выползла из этого болота? Если бы. Ведь заболевания предполагают ремиссии и рецидивы. Цикличность, из которой в одиночку без специалиста не выбраться. Но Мори им не является, в конце концов, он куда лучше режет людей физически, чем восстанавливает ментально. Так как я, такая наивная, сумела уверовать в то, что мне помогут?       Или я помогу себе сама, взяв в руки и заставив свои ноги дойти до психиатрической клиники, или останусь в собственной крови в руках такого же двинутого подростка, танцуя под самую депрессивную песню, которая скрывается за беззаботным легким мотивом.       Мы ведь все понимаем, что второй вариант единственный исполнимый?       Если кто и придет на могилу каждого, так это либо я, либо он. Правда, скорее радость будет сквозить в улыбке и слезах на глазах, ведь эти бесконечные мучения отсутствия своего места в любом обществе будут окончены.       Впрочем, песня заканчивается. Рука Дазая, измазанная в моей крови, тянется к телефону и останавливает до того, как тот снова перезапускает песню. В гробовой тишине он ведет в ванную, где методично обрабатывает руки.       Кажется, кто-то все-таки решил из нас двоих вернуться к реальности, жестокой и холодной, мертвой и отвергающей. Остатки того единодушия, понимания держаться на нашем молчании, которое никто не решается и даже не хочет нарушить, ведь редко случается такое, что тебя понимают без лишних слов.       Он даже довольно туго затягивает бинты, а после также молча встает и уходит, сбрасывая окровавленную одежду на пол.       Я также молча прохожу мимо, находя в его захолустье швабру с ведром и иду оттирать последствия.       Солнце восходит в тот момент, когда мы оба ложимся.

***

      Утро начинается тогда, когда я просыпаюсь — то есть в три часа дня. Дубильник стоял ужасный, солнце слепило в окно, оповещая о том, что будет холоднее обычного.       Искренне надеясь, что во всей огромно куче шмотья, который мне любезно купил Мори — я стану его содержанкой такими темпами, не иначе — найдется хотя бы один свитер или толстовка. Почему я так надеюсь? Во-первых, я и десятой доли купленного не меряла и не отслеживала, во-вторых, у этого извращенца очень специфичный вкус на одежду.       Именно из-за последнего мне придется вместо мешковатого стиля переться сверхстильной. Никто не был готов к этому, даже я, но что есть, того не отнять. Мы говорим о рубашках под свитеры, пастельные цвета и даже такое же нежное — чёрт меня дернул это слово снова использовать, но иначе я не могу описать — пальто. Мори решительно собрался превратить меня из бесформенного подростка хотя бы в девушку, не принимая отказов.       Честно говоря, лучше я не стану говорить о том, какие цифры были на ценниках, которые не срезали. И надо было сунуть свой любопытный нос в интернет, чтобы узнать, сколько это стоит в сравнении и в целом относительно курсов валют. Пусть хотя бы вы останетесь в блаженном неведении того количества денег, что на меня спустил этот всего лишь врач подпольной клиники.       Ко всему остальному перечню вопросов к Мори добавился еще один: откуда у тебя столько денег, иеновый магнат? В прочем, наверное, этот вопрос относится к перечню тех, на которые я действительно не хочу знать ответов. Мало ли найдутся личности, что за молчание врача заплатят кипу зеленых. Придя к этому выводу, я грустно поплелась на улицу в надежде быстро найти хорошее кафе для того, чтобы попить там своего излюбленного — уверена, все прочувствовали сарказм — чёрного чая с сахарком, потому что любезный Дазай снова запропастился по своим делам, а в его пустой квартире так и не прибавилось ни еды, ни любого другого продовольствия, кроме банковской карточки рядом с запасными ключами.       Видать, это моя судьба — быть на содержании.       Карточка была оформлена явно на какого-то неизвестного, так что ради собственного ментального здоровья я решила не думать о том, как она оказалась в руках Осаму и какой там баланс. Меньше знаешь — крепче спишь, как говорится, хотя мой сон и без того одна из самых нестабильных вещей на свете после непосредственно моей психики.       Есть кое-что, в чем я бесспорно завидовала Канэко — у нее было идеальное зрение. Каждый очкарик знает, как можно намучаться с этим и как прекрасно живут люди без аккомодации и близорукости/дальнозоркости или не дай боже все вместе взятое. У нее даже не было проблем с восприятием света, глаза ей не резало от чего-то внезапно яркого, поэтому она могла спокойно разгуливать в темных очках и не беспокоиться о жизни. Вся моя зависть складывалась в том, что у меня была едва ли не аллергия на линзы и я была лишена прекрасной возможности лицезреть мир без дополнительного аксессуара. Досадно, но спасибо за второй шанс.       Осаму жил не в спальном районе, а довольно близко к центру, поэтому, выйдя в этот солнечный денек, меня едва не снесла толпа японцев. На мой вопрос «откуда все эти люди и куда они так торопятся?» мне ответили баннеры на высотках — приближался Новый год.       Что вы знаете о местных традициях? Я вот ничего. Решается такое очень просто: интернет-кафе. Если что, это не привычное нам всем, а буквально самое дешевое проживание, где бездомные живут, получают доступ к бесплатному душу и конечно же в сеть. Мне жилье не нужно было, но вот ноутбук взамен того, что остался в опечатанном доме — очень даже да. Можно было конечно распахнуть силу этой карточки и узнать, какой у нее лимит, но, во-первых, мне все еще было совестно, что я живу на чужие деньги — будто я у Канэко жила на свои, да? — во-вторых, наглеть не хотелось. Как дали — так и отнимут, испытывать судьбу мне не стоит.       Арендовать место мне надо только на дай бог пару часов. Зачем? Почитать традиции к такому празднику, как Новый Год с точки зрения местной культуры. Как минимум, мне надо это для общего развития, ведь я здесь живу, так-то, как максимум — вспомним мои корни и предков. Это делает автоматически необходимым знание любых исконных обрядов, что уж говорить о таком крупномасштабном, как первое января.       Вы спросите, почему не какая-то библиотека? Я отвечу, что мне до нее идти дольше, чем до интернет-кафе, что искать информацию быстрее и проще так — на меня осуждающе бросили взгляд те, кто вырос без интернета, я знаю.       Наконец, плюхнувшись за общедоступный компьютер и с особо довольным выражением лица поставив свой завтрак рядом: чай с лимоном и сахаром, как в детстве, я запускаю его по выданному мне логину и паролю. В целом, ничего секретного нет, поэтому кратко расскажу что к чему в информации, которую я откапала — прямо по первой же ссылке, да, и с мобильного я не могла, мне жизненно необходим был именно компьютер.       Я опущу уйму важных блюд и местный аналог елки, уделив внимание конкретно традициям: все мы знаем, что жители Японии очень суеверны, они боятся злых сил — снова на те же грабли своей родословной наступаю, — а новый год для них то время, когда совершается большое количество ритуальных действий строго по определенным датам, таким образом уберегая себя от несчастий и бед. Поэтому все прилавки новогодних ярмарок буквально завалены оберегами, ритуальными предметами и масками, фонариками. Повсюду, как и в праздник Момидзигари, преобладает уйму красного цвета. В полночь тридцать первого декабря буддийские храмы по всей Японии звонят в свои колокола в общей сложности сто восемь раз, чтобы символизировать сто восемь земных искушений в буддийской вере и избавиться от ста восьми мирских желаний, касающихся смысла и чувствований в каждом гражданине Японии. Ко всему прочему, они стремятся провести время с семьей и близкими, а если были ссоры — то разрешить их, оставив в уходящем году.       Я посмеялась три раза после последнего факта — мне бы сначала найти Канэко, а потом уже налаживать взаимоотношения с ними. Но да ладно, думаю, самые важные традиции касательно конкретно культов остаются у них за закрытыми дверьми и уж точно не находятся в общем доступе. В целом, информацию, которую хотела, я узнала. Наверное. По крайней мере, общеизвестную.       Пост принял — пост сдал, я регистрируюсь в местной системе об использовании конкретного количества времени их девайсами, плачу конкретно за этот период и сматываюсь. Солнце все также не особо то и грело, заходя, и я принимаю решение прогуляться по набережной. Вот так спонтанно.       Кто-нибудь, пожалуйста, научите меня тому, что абсолютно рандомные действия не приведут меня ни к чему хорошему, будь то визит в бар, поворот в переулок или прогулка по набережной в городе, где существует Портовая Мафия.       Как сказал бы Дазай: «По что тебе этот котелок на плечах, если ты им не пользуешься тогда, когда надо?».       Вся дорога до порта занимает всего ничего времени, с учетом того, что я довольно быстро хожу — и так же быстро устаю, громко дыша из-за отсутствия каких-либо тренировок, а только полной деградации — где прекрасно видно чистое небо специфичного цвета из-за заморозков, закатное солнце, выглядящее еще больше, чем обычно — это явно какой-то магический эффект Йокогамы, когда светила в разы больше реальности.       И все бы ничего, легкий бриз освежал, картина была очень приятная, если бы не…       — …Получайте, вы, шавки портовые! — донеслось со стороны контейнеров на своеобразном мысе. Нет, я конечно знаю, что преступная деятельность тут на высочайшем уровне и меня предупреждали о том, что надо быть осторожной — как вовремя я об этом вспомнила, верно? — но чтобы лично наткнуться…       И знаете, что самое забавное? В кровь впрыснулся адреналин. Вы понимаете, верно, что сейчас произойдет?       Правильно. Двинутая на всю голову я поперлась туда поближе. Честно говоря, не знаю, что хуже: мое безразличие или мое неуемное любопытство. В случае первого может окончиться моей смертью, а в говоря о втором… да той же самой смертью. Значит, последствия равны, прекрасный вывод!       Тело не помнит, в этом проблема, а мое владение им, в отличие от старого, не достигает высокого уровня, но знание — сила, хотя я вспоминаю это только тогда, когда мне удобно. Добровольно-принудительно я заставляю слабые мышцы выполнять те функции, которые они не знали как минимум последние полгода. Подбираясь поближе к месту событий, я замечаю две противоборствующие стороны и едва сдерживаю пораженный вдох: против специализированного отряда стоят…подростки. С ножичками и пистолетами. Против одного довольно импозантного вида мужчины явно уже за пятьдесят и вооруженной оравы какого-то спецназа.       Как понимать то, что сейчас происходит? Как мелкая шайка детей может противостоять машине насилия?       А потом происходит вообще что-то запредельное, к которому меня явно жизнь не готовила. Вот абсолютно вас уверяю.       Этот седовласый господин мафиози вытягивает руку, произносит «Увядающая Камелия» и я слепну от фиолетовой вспышки, которая отталкивает детей назад.       Что. Это. Было. Такое?!       Мне же не показалось, что он просто магическими силами оттолкнул его? Нет? Да не может такого быть. У меня точно кукуха поехала. Ну как иначе, такое еще привидеться.       А после детвора явно дала деру, а мафия, постояв несколько десятков секунд в молчании — ушла.       Я разрывалась между желанием догнать того мафиози и спросить, что он только что сделал, и побежать за подростками, чтобы уточнить у них. Конечно, в мафии непростые времена, повторюсь, но шайка детей явно знала, что седой обладатель какой-то фиолетовой способности сделал.       Поэтому, выбрав из двух зол наименьшую, не придумав третьего варианта, при котором я вернусь здоровой и невредимой в квартиру Осаму, я отправилась вдогонку за детьми. Которые, на мою неудачу, очень быстро и шустро бегали, поэтому я потеряла их из виду уже на пятой минуте бега, направляясь скорее по интуиции, все глубже и глубже в трущобы по направлению к странной яме, чтобы…       Быть сбитой чужим кулаком, от которого я в силу слабо развитой реакции тела не смогла увернуться.       Падение было болезненным, особенно под наклоном дорожки. Я, хоть и сама молчала, явно слышала гремящие кости этого тела, и только стоило остановиться, со тяжелым вздохом поднялась, предчувствуя жуткие синяки, которые сейчас расцветали на нездорово бледной коже.       — Ты следила за нами еще с порта. — говорит первый из той шайки подростков, глядя на меня с высокомерием.       — Ты из мафии, да? Вы там все как на подбор: в дорогих шмотках, бледные, с мертвым взглядом. — говорит девчонка с розовыми волосами.       — Нет, она не из мафии, не в форме, таких слабых туда не берут, слишком быстро убьют и все. — отвечает парнишка, все также безотрывно глядя на меня. Тяжело вздохнув, я отряхиваю некогда чистейшую одежду, который мне купил Мори, и в этом детсаде становиться чуть теплее от ощущения того внимания, которое я обычно получала от хирурга. Коммуникация с детьми явно не мой конек.       — Я не мафия, не кто бы то ни был иной. Не состою ни в одной из организаций и вообще оказалась на набережной абсолютно случайно и также случайно увидела, как тот мужчина, от него еще сигаретами несет за километр, — машу перед носом рукой, будто мне до сих пор в ноздри попадает тот запах дорогущего табака, — кастовал что-то фиолетовое. Вы явно знаете, что это, так что мне действительно хочется знать — как он это сделал?       Молчание. А потом они разразились хохотом, да таким, что он отдался по всей трущобе и району, заставив меня нахмуриться. И прекратили они, когда за моей спиной раздался твердый, но высокий голос:       — Не знаешь, кто такие эсперы? Ты с какой планеты свалилась такая? — я оборачиваюсь через плечо на очередного подростка который… левитирует в воздухе, подсвечиваясь красным.       Пожалуй хватит с меня на сегодня этих ваших интернетов, эсперов и прочего. Моя древняя душа к этому явно не готова.       — Планета Земля, называется полная амнезия. — я фыркаю, безотрывно глядя на этого рыжего мальчишку, уверенно опускающегося без помощи рук на плитку. Он обходит меня по дуге, осматривая, хотя нет, скорее сканируя взглядом, после встав впереди этой парочки, обозначая либо защиту, либо лидерство, либо и то, и другое. В любом случае, ситуация явно была не под моим контролем и подумать только можно, что произойдет, если взбредет этим недоноскам не дать мне уйти так просто. Я уже готова верить чему угодно.       — Поздравляю с прозрением вновь, в таком случае. — он уставился мне в глаза, чуть приподняв голову — я точно знала, что пару лет и мы сравняемся. — Эсперы — люди, которые обладают способностями. Меня зовут Чуя Накахара, моя способность — «Управление гравитацией». Я являюсь главой Агнецов, если, конечно, тебе это что-то даст, блаженная.       Информация давалась с трудом. То есть, я все это время жила в танке, не зная о существовании эсперов? Не видя никаких способностей? Нет, я реально в каком-то бункере прожила последние 4 месяца, чтобы настолько не понимать происходящее.       — Я Хоши Канэко, обычный человек, учащийся на программиста. — больше не вижу необходимости сообщать им что бы то ни было, но Чуя не унимается.       — И как же ты потеряла память, Хоши-чан? — он скорее глумливо обращается ко мне, с издевкой проезжаясь, а на лбу у него так и бежит строка: «ты явно из богатеньких, жизнь у тебя слишком хороша, верно?». Расслоение в обществе меня никогда не перестанет поражать.       — Опуская все подробности, головой неудачно ударилась. — диалог выглядит как пикирование волейбольным мячом, у кого первым будет недостаточно саркастичный и сжатый ответ — тот и проиграет.       — Бедненькая, как тебе не повезло. — голос подает та девчушка позади. — Я — Юан, а он, — она показывает на последнего безызвестного мне члена Агнцев, который уверенно зарядил мне ранее, — Ширасэ.       И она вешается на плечо Чуи.       Абзац.       — Очень приятно познакомиться, но… — я выразительно смотрю на наручные часы, дернув рукавом теперь пыльного и изрядно испачканного пальто, — наверное, мне пора. Безумно благодарна также за предоставленную информацию. Если меня спросят — я вас не видела, не знаю и ни про каких Агнцев не слышала.       Показательно подхожу ближе к единственному проходу обратно в город, но детвора не расступается, глядя на меня волком. Выгибая бровь, я начинаю подозревать, что накаркала ранее, потому что явно их намерения не благие.       — Есть к кому идти? — с откровенной завистью произносит Юан, кладя голову на плечо Накахаре.       — Да, думаю, один или два человека потеряли меня на весь день. Не знаю, били ли они тревогу, но вернуться мне все же стоит. — покачнувшись на место, я уже думаю обойти их, раз они решили быть упертыми и буквально стоять на своем. Увы, Чуя делает синхронный шаг в сторону вслед за мной.       — Родители наверное, а, Канэко-сан? — произносит вдруг Чуя и я, остолбенев, перевожу взгляд с пыльной плитки на него очень медленно. Чувствуется определенный акцент, даже нет, угроза.       — В чем дело? — отступаю, напрягшись всем телом. Конечно, где я, а где мальчишка, умеющий использовать гравитацию как его душе будет угодно, но чувство самосохранения превыше любого здравого смысла.       — В том, что мы знаем, где они находятся. Так куда и к кому ты торопишься?       Вот теперь точно абзац. Занавес. Дорогой дневник, мне не описать…       — Откуда вы можете… хотя нет, не отвечайте. Я знаю. — фыркаю, наконец достав руки и разведя ими в сторону. — Шикарно, я очень рада такому развитию событий, что вы хотите взамен? — намеренное игнорирование вопроса не лучший путь к удачным переговорам, но лучше так, чем раскрыть имена своих, выразимся так, покровителей.       — Может мы решили быть добрыми и отдать долги перед новым годом? — Накахара скалиться, довольно запрокидывая голову и делая шаг навстречу мне.       — Брешешь.       — Если только немного. — он выдерживает паузу, делая еще один шаг и протягивая руку. — Стань моим информатором. Твои родители слишком крупно замешаны в общей игре религий, традиций и влипли по уши в подставную компанию мафии. Нынешний босс с радостью их прирежет одним махом с учетом его паранойи и безудержной жестокости.       — Ты действительно думаешь, что они бы доверили что-то своей дочери после полной амнезии всех двадцати лет за спиной? Боже, мне кажется, вы все знаете обо мне куда больше, чем я сама, так почему вы не можете отстать? — я пораженно пялюсь на мальчишку и протянутую ладонь, видя неменьшее удивление в глазах Ширасэ и Юан. — Как вовсе ты можешь думать, что я имею определенные свои каналы информации?       — Ну, ладно, нет так нет. — он качает рукой и уже собирается ее убрать, но я все же делаю шаг вперед, хватаясь за его ладонь. — Вот так бы сразу, Канэко-сан.       — Я не знаю, зачем тебе я и на кой чёрт тебе полное отсутствие толка от меня, ведь все вокруг меня явно дурят и знают больше, чем надо, но для меня приоритет — родители и плевать мне кристально на твои намерения. — я крепко стискиваю его ладонь, при это второй обхватив предплечье Чуи. Что я здесь все-таки делаю? Что я в данный момент творю? На что подписываюсь? Неважно. Если это действительно правда и он знает, где они находятся, я буду полной дурой, если не попытаюсь использовать любые навыки и связи на предоставление информации. В конце концов, всегда можно откосить, когда пройдет определенное время и выполниться quid pro quo я могу помахать ему платочком и уйти по-английски в туман.       — Семья превыше всего. — он уважительно кивает и я улавливаю более глубокое значение, чем кажется на самом деле. Впрочем, не волнует. Накахара сжимает мне руку сильнее, притягивая еще ближе, нарушая любые личные границы и шепчет на ухо адрес. — Удачи и с наступающим.       А потом они все уходят. Я остаюсь в той же самой позе с протянутой рукой и приоткрытым ртом, и только через десяток секунд прихожу в себя, крикнув им пожеланием вдогонку, рассчитывая на эхо этой ямы, ведь из поля зрения Агнцы уже скрылись.       Трясущейся рукой я достаю из кармана телефон, подрагивающими пальцами пытаюсь наконец попасть по кнопке звонка известному номеру, чтобы дрожащим голосом заявить:       — Я знаю, где они находятся. — казалось, что внутри все перевернулось от гордости за саму себя и от его голоса, такого привычного, домашнего и до безумия, как обычно, уставшего. — Да, я в порядке, нет, Мори-сан… Хорошо, я приеду в больницу.       Вот так прошли несколько часов бодрствования тридцатого декабря.       Плодотворность превышает все четыре месяца моей жизни.       И все-таки, почему я ни разу не слышала ничего за четыре месяца об эсперах?..