Weep

The Sharpest Lives — My Chemical Romance

      Если задастся целью нарисовать кривую моего состояния, она будет до жути напоминать часто встречающуюся ситуацию в реанимации при дефибрилляции. Уже мёртвый, чье сердце дает по нулям, но врачи не хотят терять надежду, они дают разряд и… всего одна синусоида и снова в ноль.       Так и у меня. Стабильно «нет сил — внешний раздражитель, стимулирующий приток — уход в селфхарм в отрицательные — сил хватает только снова уйти в ноль». Я — последовательность, предел, что стремится всегда к нулю. Я — черная дыра, находящаяся на отшибе вселенной, изредка что-то засасывая, но на этом все.       Что самое ужасное — все циклично. Рецидив — ремиссия — рецидив. Этот круг замыкается из раза в раз и сил терпеть его нет. Но приходится.       Все та же машина, все то же стекло, все те же пролетающие мимо глаз высотки. Мори уверенно везет меня к Дазаю, порой прокручивая станции по радио, переключаясь с альтернативы на рок, с рока на попсу, с попсы на «Фугу» Баха, в конце концов, оценив масштаб полного безучастия госпожи Канэко, останавливается на новостях. Там, абсолютно монотонным, едва ли не загробным голосом, вещает погоду явно уставшая от жизни ведущая. От зарплаты до зарплаты, от выходных до выходных, от отпуска до отпуска.       Честно говоря, жить так совсем не хочется. Не сказать, что жить в принципе хочется, но и умирать, кажется, тоже не горю желанием. Будто смирилась перед неизбежным существованием, со своей слабостью, с тем, что я тряпка та еще, которая никак не может уже и вдоль провести, и по локтю, и задеть бедренную — с даркнетовского суицидального форума и не такое узнаешь, — но, увы, что-то держит.       Упрямство? Какой-то внутренний принцип? Или, честно говоря, шутка про «неупокоенный дух» и приходящих за мной Дина и Сэма Винчестверов выходит за всякие рамки. Хотя, уверена, старший покрыл бы меня матом и назвал слабачкой, младший пожалел со своими предельно умилительными глазками и уверенно сожгли бы мои кости.       За сим окончим отсылки, рассуждения о том, что я уже так долго-долго мусолю. Машина останавливается у дома Осаму, Мори любезно открывает пассажирскую дверь, подхватывая голову и плечо, не давая бухнуться прямо на мокрый асфальт, аккурат в лужу. Ведет за плечи внутрь, передавая юноше, строго настрого утверждая, что гулять мне в принципе запрещается, но если все-таки выгулять надо будет, пусть с меня глаз Дазай не спускает, а лучше вообще на поводок и за него, чтобы далеко не отходила.       Не верите? Да и вот я тоже. Я, ради блага собственного ментального состояния, предпочла пропустить мимо ушей буквально сравнение себя с псом и быть уже схваченной в плен рук Осаму, который идентично врачу вел меня наверх. У них одна манера на двоих касательно всего? Разговор, тон голоса, мимика, действия, речевые обороты, даже порой положение головы было один в один. У многих и у меня в том числе возникали не раз такие мысли, что Осаму Дазай — просто сын Мори Огая, но, даже не зная историю первого, я могу противопоставить тем, что этого не может быть просто по той причине, что хирург, на тот самый момент только шестнадцатилетний подросток, всегда был честолюбив до мозга костей. Амбициозен настолько, что планы простирались на годы, годы вперед. Так что я точно могу утверждать, что в свои молодые годы он не руководствовался девизом: «молодость простит», хотя, конечно, кто знает, в какие ситуации он попадал за весь свой явно обильный опыт.       Квартира Дазая аскетична, пуста и холодна ко всем, кто в нее входит. Необжитая, но заставленная мебелью по минимуму, она отвергала каждого, кто входил в ее пространство, каждого, кто нарушал покой. Некая пустота, что всегда стремиться к одиночеству, к единственному — себе одной на всей планете и отторгает всякого, кто мешал ее наслаждению.       Казалось бы, что за бред. Может, надо проверять, что порой Мори в своих рукавах творит, если подобное чудиться?       Осаму оставляет посреди комнаты, сообщая, что вольна делать, что душе придется по вкусу, хоть спалить, хоть взорвать, а ему по делам надо, ключ на тумбочке, аревуар, к ужину не ждать. То есть, переводя на язык людей: на квартиру плевать, на интерьер абсолютно все равно, что ты делаешь, находясь тут — без разницы, просто сиди на месте, но если хочешь куда-то, то как бы не заперта. По сути, Дазай просто обошел в наглую наказание Мори о том, что со мной делать, ведь не его вина, что я ретировалась с запасным ключом куда подальше.       Придется разочаровать ожидавших экшена и побега ака боевики Голливуда. В мои планы входило сделать себе чай, лечь в кровать, лежа повдуплять в потолок/окно/стену — нужное подчеркнуть, — поразмышлять о жизни и смерти, впасть в экзистенциальный кризис, припомнить Камю — если припомнится — и, предположительно, начать разбираться с новыми найденными фактами. Запрос о том, какие данные мне необходимо получить — каким бы компьютерным гением я не была, база данных полиции мне не давалась никак, будучи этаким кубиком рубика, где всегда находился один предательский цвет, портящий всю картину — необходимо отправлять вроде как Мори, который, будучи каким-то сверх влиятельным хирургом подполья, конечно же достанет для меня все это.       Мы умолчим о его мотивах. Поднимать эту тему в сотый раз становиться непривлекательным занятием ввиду кипящего мозга после всего этого, получения новых вопросов и отсутствия каких-либо ответов априори.

***

      »…Как-то раз Дазай бросил между делом, что слышал о терапии в виде изложения мыслей в дневник. Кто сказал подобную ересь уж не знаю, но попробовать не будет лишним, в крайнем случае, когда мне станет стыдно за написанное, я с превеликим удовольствием сожгу этот дешевый ежедневник, купленный в ближайшем канцелярском. Так вот, к сути.       Систематичная, стабильная жизнь заставляет человека привыкать к ней и терять бдительность, поэтому всякая проблема подкрадывается незаметно и «Штрилиц никогда не был так близок к провалу» становится знакомо каждому, на кого сваливалась огромная проблема или ворох мелких, но от их обилия не менее тяжелых и энергозатратных. К рутине привыкаешь слишком быстро, если она чересчур сладка, приятна и выглядит так, как, собственно говоря, выглядит рай. Но ты скован этой рутиной. Не каждый осознает, что его жизнь просто как комната, четыре стены, план от «А» до «Я», расписанный на сотни лет вперед. Конечно, кому что: кому импровизация, а кому планирование, но, давайте будем честны, осознание загнанности в рамки может сломать людей, доселе считавших себя свободными.       Или, пример другой: жить в спокойной рутинной гавани и быть загнанным в угол событиями. Наглядно демонстрирует это Альбер Камю в своем громогласном и одним из самых популярных произведений, которое едва ли не визитной карточкой является — «Чума».       Тихая гавань, мерное течение жизни, рутинная, но привычная и успокаивающая деятельности и тут «Бац!»… и локдаун. И эпидемия, смертоносная. Что делают люди? Пытаются вырваться на свободу из полной изоляции, к своим родным и близким, обратно в свой ожидаемый, прогнозируемый с точностью до девяносто девяти целых, девяносто девяти сотых процентов мир.       Это приводит к свободе. Разве есть свобода в полном ожидаемом событии, в знании, что будет дальше? Есть ли хоть толика смысла в том, чтобы стремиться к полноценной свободе, если человек всегда будет чем-то скован: обстоятельствами, к примеру, закрытый от мира город, пораженный чумой; характером, я говорю о стеснении, о воспитании, о внутренней зажатости; финансами, в мире капитализма, в мире, где правят деньги, власть и связи; внешностью, когда вид твой имеет значение, когда по твоему виду судят так, что отпечаток остается на долгие годы вперед. Впрочем, в большинстве своем я назвала то, что, хоть и можно поменять, но не каждому дано. Но ведь всякий может достичь этой свободы, ведь, суть то одна в нас самих и сущем нашем.       Я, еще будучи в своем мире, который настигла своя «чума», да еще и до ее наступления, сумела понять ту довольно простую истину через уста чужие, через книги классические, через фильмы клишированные, то, до чего и ребенок дойти может, но все красивое — просто, а все сложное в понимании — простое на практике. Можно красиво обернуть слова, сделать абсолютно нечитаемым, не воспринимаемым текст, но истина одна — пока ты не будешь освобожден от всех внутренних оков, внешние тебе недоступны. Каков не был бы твой кошелек, пуст или набит до отказа, какими бы брендами ты не обложился, где бы ты не жил, не поможет это в истинном освобождении от некоторого груза на душе. Тяжести ограниченности. Ведь это все материально, а свобода — понятие, все-таки, нравственное. И вовсе не вопрос морали, общественных стереотипов и порицания.       Кто-то скажет, что в книгах свобода. В полете мысли, в душевном откровении, в поэтичных строках, заключающих в себе целый мир. И я соглашусь. Кто-то добавит, что свобода в людях. В счастливых улыбках, в горестных моментах, в болезни, так сказать, и в здравии, в общении и объединении, целостности с социумом. И с этим я тоже соглашусь. Почему? Потому что свобода у каждого своя. Внутренний консенсус уникален для всякой индивидуальной личности. Столько разнообразных людей, имеющих абсолютно разные параметры, характеристики, способности, навыки, таланты, принципы, взгляды, мировоззрение, что при каждой комбинации выйдет разный результат.       Во всяком случае, это все подводит к тому, что у всякой свободы, без иронии и издевки, есть свои рамки и ограничения. Хорошего в меру, не перестараться бы в своем страстном желании отринуть оковы, наброшенные в течении жизни на людские плечи.       Я вернусь к себе — во-первых, это мои заметки, мысли, во-вторых, человек по натуре эгоистичен и каждый из нас таков, лишь вопрос того, как и где проявляется этот эгоизм — мне была дана свобода перерождения в мире, где у меня есть все, в мире, где нет апокалипсиса, в мире, где все стабильно, но это была излишняя свобода. Те обстоятельства, что отправили меня сюда, явно не спросили моего мнения и того, надо ли мне это вообще?       Я скажу вам просто и ясно: нет. Это излишне. Эта свобода, что была мне дарована, нужна не каждому. Мне нужна была бравая смерть, тихий покой, уютная комнатка в раю, но мир, судьба решили иначе — и дали то, что совсем мне было ненужно. Как бы то ни было, повернуть время обратно вспять и избежать смерти я не могу, да и не стала бы — будь еще шанс, повторила бы свои действия ещё, и ещё, и ещё, сколько раз потребуется, столько и повторю. Так надо, так должно, значит так будет. Аминь?..»       Откинув в сторону ручку, взглянув на экспрессию, что была излита на желтые шероховатые странички, я едва поборола желание вырвать и выкинуть в окно. Вместо этого деликатно вырываю, бросаю на металлический поднос и поджигаю завалявшейся в одном из кухонных ящиков зажигалкой: пусть мои воспоминания горят со мной. Пусть мое бремя остается лишь таковым. Пусть крест, который я несу на своих плечах, будет лишь моим и ничьим более. Потому что судьба и тягости у каждого свои и мои — эта жизнь. В этом теле, с этими проблемами, с этими невзгодами.       Я собиралась расцеловать Дазая с порога, потому что излитые на уже догорающую бумагу мысли, чувства освободили меня от накопленных, отягощающих эмоций, очистили настолько, что соображать насчет дальнейшего уже можно было и, наконец, сесть за расследование и сведение фактов воедино.

***

      Дазай вернулся домой — своеобразное понятие для такого, как Осаму Дазай, но чем черт не шутит — как раз к ужину, хотя говорил иначе, но это выглядит так, будто я искала ему оправдание. Хотя, кто он мне такой?       Друг. Близкий человек. Брат?       Брехня. Во всяком случае, я ему не жена, которая ждет с работы, а он мне в принципе не приходится тем, кого с нее ждать, собственно, и надо.       С порога он выдает:       — Пахнет паленой бумагой. Какие улики уничтожала? — разговор настолько обыденный, будто мы друг с дружкой бок о бок прожили всю жизнь и собираемся и дальше так продолжать. Тон голоса Дазая равнялся тому, которым обсуждают дежурно погоду, вежливости ради спрашивая, как дела и эта рутина вызывает двойственные, абсолютно противоречивые чувства внутри, разрывающие остатки, осколки души на более мелкие.       — Как ты мог подумать, что я уничтожаю улики? Местонахождение в твоей квартире не делает меня автоматически преступником. Это не передается воздушно-капельным. — я машу у него перед носом раскрытым ежедневником, когда он через мое плечо глядит на бумаги, будто участливо, а может и с искренним интересом, а после переводя взгляд на книженцию в переплете искусственной кожи. Смотрит на оставшиеся клочья от варварски вырванных страничек и с интересом поворачивает немного голову, заставляя пересечься с ним взглядом. — Что? Меня взбесили мои собственные выводы.       — Врё-ё-ёшь. — Он улыбается, будто чеширский кот, объевшийся до отвала, и качает головой, вновь упираясь взглядом в бумаги. — И какие выводы? Не разочаруй меня тем, что месяцы работы над твоим мозгом были зря и на практике ты ничего не выдашь.       Жаль тебя разочаровывать, но у меня не сказать, что что-то получилось. Потому что, честно говоря, у меня все как в пословице: «смотришь в книгу — видишь фигу». Моей фигой было полное отсутствие взаимосвязей между собранными фактами, книгой, соответственно, материалы по делу в картонных папках и выписанные на отдельном листке те открытия, которые мы с многоуважаемым достопочтенным Мори-сенсеем умудрились найти. Собственно говоря, ничего не складывалось. Дырки, из-за которых образовывались сотни вопросов, на которых ответа не было, оставались незакрытыми, сводящими с ума собственным существованием и совсем спутывая все карты. Увы, мой мозг — не голова юного дарования Мори Огая и не его личная, я была всего лишь Хоши Канэко, да и то — оболочкой, самозванкой.       Безутешное положение. И кому такая нужна?..       Впрочем, я снова скатываюсь в самобичевание и жалость к себе. На собственный вопрос я дала здравый ответ: нужна я много кому: Мори, Дазаю из-за хирурга, родителям из-за чего-то, о чем я не была осведомлена. Этого списка хватало, чтобы держать в голове собственную значимость для первого и последних — голова думала о гипотетическом шантаже ради информации, ведь если так нужна, что из-за меня чету Канэко выкрали, то стоит задуматься, что может иметь такую значимость во мне, из-за которой цель оправдывала любые средства?       А главное, почему нет залога? Почему мне никто не позвонил со словами: «Твои родители у нас, принеси такую сумму туда-то, оставь там-то и уходи, будь одна»?       Еще больше вопросов и снова ноль целых, ноль десятых ответа.       — Я догнала до того, что мой отец потомок суперважных людей, вследствие чего и я таковым являюсь. Я дошла и до того, что свитка родословной матери нет, что очевидно также, как и первый факт, и это не может быть случайным стечением обстоятельств и обосновать это дело я тоже никак не могу по той причине, что его забыли сделать — Кэзу и Синдзи в браке добрых двадцать лет, за столько уж точно, с учетом библиотеки, с ее фамильным древом разобраться можно было бы — и это приводит меня к тому, что там есть что-то, что ставит под, быть может, всякое сомнение их связь. Раз уж отец — потомок главного по оккультизму, то, сказать честно, можно только строить догадки о том, что может идти против, вразрез: начиная от противоборствующего клана, религиозных расхождений, заканчивая тем, что моя мать просто из низких слоев общества. От Мори-сенсея я узнала, что Канэко те еще аристократы, из чего может следовать… уж слишком многое. Дальше, говоря об осмотре дома, я совсем не понимаю смысла пыток — причинно-следственная связь упирается в мою мать. — чрезмерно шумный выдох, упавшая голова на сложенные предплечья и гудящая от усиленного мысленного процесса голова стали сегодняшними спутниками на вечер. — Я в тупике, Дазай-кун. Абсолютно не понимаю, с чего начать и чем кончить. Обращаться снова к сенсею уже верх не то чтобы наглости, но уж точно пробьет дно остатков гордости. Мне, не знаю, надо запрашивать выписки по счетам? Их личные дела в полиции? Гуглить запрос «что делать, если твоих родителей похитили, а перед этим еще и пытали, разгромив при этом дом»?       — Для начала, перестань паниковать и в принципе подпускать эмоции к голове. Неплохо рассуждать начала, а потом скатилась в это свое, — своеобразное крутящее движение худощавой кистью, — состояние жалости к себе, самобичевания и твоего тотального «я тупая, ничего не знаю, думать не про меня, да, я брюнетка, но в душе натуральная блондинка». Попробуй хоть дольше пяти минут не лениться, а я знаю, что то, что сейчас было сказано, было придумано на ходу. — Дазай сбрасывает плащ на спинку стула, не удосужившись протянуть свою длиннющую лапу до стоявшей в метре от стула вешалки, ослабил галстук и закатал рукава повыше, оголяя бинты. Принялся за кофемашину, насыпая в нее невесть откуда взявшиеся зерна, после, даже не оборачиваясь через плечо, бросил очередную фразу, будто мне пятнадцать, а ему двадцать, а не с точностью да наоборот. — Чего молчишь, будто у доски стоишь, не подготовленная к уроку? Максимум, что за твою лень я могу сделать — дать по башке ложкой, может заварит котелок усердней, как в излюбленной тобой России с автоматами с газировками и снэками поступают.       Представьте степень моего шока, когда этот юнец, едва достигший пубертата, мало того, что перешел с «вы» на «ты» за доли секунды, будто мой переезд к нему стал ступенькой сближения на такую долю, что мы уже преспокойно братимся, так еще и сравнивает с блондинками, осуждает за жалость к себе и в принципе подначивает. Моя челюсть с каждым произнесенным Дазаем словом опускалась все ниже и ниже, а достигнув максимума оказалась захлопнута легким движением сгиба костяшек садящегося Осаму рядом, ставящего передо мной кружку со второсортным, но не самым худшим кофе.       Мне бы не хотелось описывать вам все мои несчастные потуги думать, потому что иногда у меня перло, а иногда я была беспросветно тупа, как пробка. Дело это зависело от нескольких факторов, таких как: качество сна, качество питания, количество воздуха в помещении и интереса в деле. Конечно, последнее было на высшем уровне, в квартирке было отнюдь не душно — свежо, но вот первые два конечно очень сильно подводили, от чего у меня и не выходило от слова совсем в принципе этим самым «котелком», со слов моего побратима, варить.       — Хорошо… ладно, допустим, мы начнем с самого начала. Что у нас на деле есть? — начинаю перебирать бумагу за бумагой, папку за папкой, откапывая собственное досье, так джентельменски положенное в общую стопочку Мори, — я, Хоши Канэко, родилась тридцать первого ноябряв городе Токио, Япония. Мои родители Синдзи и Кэзу Канэко, офисные клерки риэлтерской компании, добросовестные граждане, не привлекаемые к ответственности ни разу за всю жизнь. Я учусь в выпускном классе старшей школы специальной подготовки программистов при Токийском университете. В возрасте семи вместе с родителями переехала в Йокогаму, где и живет по настоящее время. В начале августа этого года была объявлена в розыск, числилась в деле о работорговле. Двадцать третьего августа была найдена среди остальных пропавших девушек, также пропавших по делу о работорговле, в порту Йокогамы, с ножевым ранением, изнасилованной и потерявшей память. В коме пробыла месяц, после чего была пару раз замечена в участке с желанием узнать, кто виноват в произошедшем с ней. — С искренним интересом переворачиваю страницу, натыкаясь на свои фото — фото, где меня нашли, фото меня в этом железном контейнере, в разорванной одежде, с абсолютно грязными и отвратительно выглядящими волосами и, в целом, что уж смягчать и врать, полуживой, страшнее разлагающегося трупа.       Шумно сглатываю, потому что либо не наткнулась на эти фото в прошлый раз, в квартире Мори, либо он их вовсе только сейчас вложил, надеясь, что я не особо впечатлительная. Я таковой и не являлась, что уж врать, и тело не мое, но я привыкла к нему за эти месяцы, оно стало моим, и если дереализация испытывалась по отношению ко всему вокруг, я себя чувствовала в этом теле так, как будто так и должно было быть. Посему, смотреть на окровавленную руку, одежду, на себя, еще не получившую помощь, не вымытую, не зашитую, было в крайней степени странно. Собственная рука потянулась к оставшемуся небольшому шраму на животе, провела вдоль по нему, пока рисунок не пропал с глаз долой — Дазай сам вышел из некой прострации, глядя на меня с каким-то возмущением, но, к моему счастью, без сожаления или жалости. Он не жалел, он не сочувствовал, был хлесток и резок во взгляде, но слова не сказал, лишь необыкновенно мягко для него, для ситуации, вразрез со взглядом, отняв руку от тела за запястье.       — Продолжай. Нечего предаваться воспоминаниям. — он кивает, откладывая снимок меня подальше, с особым — притворным — интересом вглядываясь в следующие фото. Собой они ничего не представляли, из-за чего я их быстро перебрала и пихнула в руки Дазаю, который начал с большим интересом рассматривать сфотографированное. И пока я пыталась в буковках найти подтекст, Осаму с легким выкриком «Эврика!» и «Хоши, ты слепая, как новорожденный котёнок, я передам Мори-сану о твоих проблемах со зрением» подпрыгивает, впихивая в руки мне очередной снимок и тычет пальцем в него, наконец снова напоминая не какого-то хладнокровного мафиози, а вполне себе пятнадцатилетку, который нашел то, что поможет делу.       — Снимок с места, где находили жертв. Нет, казалось бы, ничего не связывает их, но есть одна фишка у одной единственной организации — бара «Люкс», как бы иронично не было, и они не ставят метки на запястьях, не вешают, как в психиатрических больницах, на руки бумажечки, нет. Выдаются особенные кольца VIP-клиентам с особой гравировкой с обратной стороны. Ввиду того, что дело гиблое и им особенно никто не занимается, из-за чего оно в некоторой степени всегда остается открытым, ведь работорговлю не прекратить, никто и не обратил на это кольцо должного внимания. Я нашел его еще в нескольких местах, которые обозначены как-то, откуда, собственно говоря, и выкрали девушек. Под машиной полицейской вот тут, — он показывает на другом снимке блик драгоценности от вспышки фотоаппарата, и на другом мизинцем обводит завалившееся за решетку цоколя еще одно, — о как! Осталось сходить в этот бар, выяснить, что за закрытыми дверьми, и ты узнаешь причину, по которой вас, по крайней мере, похищали. К разгадке родителей не приблизит, но связь есть между каждым из событий.       Всю степень моего удивления, так сказать, происходящим не передать. Я не могла поверить в одно — что я, то есть оригинальная Хоши Канэко ходила в тот бар. Это было потенциально опасное для меня место, ведь я не узнаю никого оттуда, но при этом открывающее мне двери туда, куда остальным вход запрещен. Это было опаснее любых походов по предыдущим барам, это было опаснее влезания в дом, это было… это было само олицетворение опасности. И мне было страшно по той причине, что с Мори за ручку туда меня не пустят, а одной я не думаю, что управлюсь, скорее уж словлю паническую атаку, да и дело с концом. Что уж говорить о таком напарнике, как Дазай? Ему пятнадцать, я не потащу его в бар.       — Хорошо, допустим, все жертвы похищений посещали этот бар на VIP условиях. Я верю в это, потому что это единственное предложение, которое хоть мало-мальски не притянуто за уши. Допустим, мы туда пойдем. Как ты можешь быть уверен в том, что информацию вообще возможно получить? Я не знаю кодовых слов, потому что у меня из памяти — чистый лист.       — Блестни мордашкой, Канэко-сан. — он улыбается, широко, открывая телефон-раскладушку и набирая нам обоим известный телефон. Трубку снимают едва ли с последнего гудка, устало приветствуя. — Продвижение в деле. Мне кажется, вам, Мори-сан, давно надо проветриться в хорошем месте. «Люкс» подойдет для этого как нельзя кстати. А, и, да. Не думаю, что в помятой одежде вашу спутницу туда пустят, знаете ли. — он молчит, вышагивая по кухне туда-обратно, пока я, сжавшись в комок, сидела на стуле, как на жердочке. Они там что, мою судьбу решают? — Сами заедете? Да, хорошо. Будем ждать, Мори-сан. — Осаму смотрит на меня с хитрющей улыбкой, едва ли не потирая ладони. — Итак, тобой любимый Мори-сенсей приедет через тридцать минут. Будь готова к тому, что он возомнит себя самым счастливым и начнет выбирать тебе по сотне платьев в секунду. — Дазай пожимает плечами, разводя руки, — У каждого свои слабости.       Челюсть рекордно достигает самой максимальной нижней точки второй раз за день, ее на место возвращают также, пока Дазай проходит мимо меня, за спину, в спальню. — Хорошо вам развлечься!       И был таков.       Второй антракт, дорогие.

***

      Мори приезжает через заявленные тридцать минут, пока я сидела на балконе и таращилась… вперед. Время было позднее, на улице темным темно, холод собачий, что удивительно для местного климата, в общем, все привычное мне, но непривычное для остальных. Я слетаю по лестнице до первого, нагло игнорируя существование лифта, и вылетаю из подъезда, едва не поскользнувшись на тончайшей заледеневшей лужице прямо в руки подходящего ко входной двери хирурга. Тот ловит чисто инстинктивно, слегка заваливаясь назад и тяжко выдыхая: «За что мне такая напасть-то?». Мне правда тебя жаль, жаль, что ты встретил меня в той поликлинике. Жаль, что не отправил простую медсестру мне на съедение. Но судьба — такая непредсказуемая штука, Мори-сенсей, что предугадывать, кем окажется для тебя новый человек в будущем — не то чтобы возможно.       — Добрый вечер, как смена? — участливо спрашиваю, ставя себя и весь этот мешок с костями ровно, следую за уже развернувшимся к машине врачом.       — Безупречно, тебе в подробностях рассказывать, как мне пришлось вытаскивать пулю одному, ампутировать ногу другому и так далее? — услужливо открывает пассажирскую дверь, оставаясь в образе джентльмена, а после обходит, стукнув костяшками пару раз по капоту, и садится за руль. — Итак, надеюсь, ты не против сходить по магазинам? Твоя одежда хоть куда для клуба уровня премиум-класс.       — Дазай-кун уже предупредил. Не думаю, что у меня есть какой-то выбор, если я хочу получить необходимые данные. — пожимаю плечами, старательно игнорируя положившего на мой подголовник руку и развернувшегося назад, чтобы сдать, собственно говоря, задом, слишком красивым и слитным движением проворачивая руль… Кхм.       — Как прекрасно, когда люди быстро схватывают! Ты сделала этот вечер куда лучше, чем он был до сего момента, омраченный сплошной тупостью моих сотрудников. Словно глоток свежего воздуха в полной духоте, Хоши-чан, я так скучал по твоей сообразительности, пониманию и тихому поведению, ты бы только знала!       — Мори-сенсей, мы не виделись буквально часов шесть… — подозрения закрались в голос до того, как я успела их спрятать, но хирургу, кажется, вообще, нефигурально выражаясь, как до колокольни на то, какие возражения вылетают из моего рта, срываются с моих губ.       — Но каких шесть часов, Хоши-чан, это была ка-та-стро-фа! Ничего без меня не умеют! Понабрал отдел кадров каких-то непроходимых идиотов, а мне потом с ними операции проводить! Нет, Хоши-чан, нет ничего лучше, чем вечер с прекрасной, в меру молчаливой и безупречно схватывающей на лету дамой! Ни слова больше, не хочу слышать возражений. — он все в той же крайне притягательной моему глазу манере выворачивает руль и я, признаю честно, потеряла суть происходящего.       Как, собственно, и обычно происходит при спектаклях Мори. Дай Бог удержишь следственную связь приторного голоса, да поможет тебе весь белый свет и вся темная завеса, чтобы уловить суть происходящего, да снизойдут до тебя высшие силы, чтобы дать виртуозности в том, чтобы участвовать в этом несчастном театре одного актера.       Он привозит меня в местный ЦУМ, иначе я не могу сравнить, и тянет за собой, не изменяя своим джентельменским привычкам. Его халат сменяется на темное, черное шерстяное пальто, перестав выдавать себя за предельно наивного доктора, но глаза блестели так сильно в тот момент, когда мы зашли в первый попавшийся магазин одежды — «лакшери», попрошу — что начал сметать все, что можно, постоянно прося меня подойти, встать спиной, развернуться, вытянуть руки, сравнивал рукава, крутил меня сам в примерочной… Буквально каждый менеджер магазина женской одежды для высшего сословия стал свидетелем такой сцены:       — Мори-сенсей, у вас скоро от обилия пакетов в руке все посыпется, я вас прошу, ну хоть мне парочку отдайте…       — Хоши-чан, смотри какое платье!       — Нет, не желаю его даже видеть, да извращение какое-то, я не хочу руки открывать!       — Как жаль, я бы хотел оголить эти прекрасные предлечья!       — Не вы дизайнер, Мори-сенсей, бога ради, это последний магазин, на вашей карте ни иены останется! Да я согласна на только рубашку и брюки, подумайте не только о сегодняшнем вечере!       — Точно, у тебя совсем не осталось вещей! Пошли, я такой магазин на первом видел…       Хотелось кричать «На помощь!», хотелось уже наконец сесть и уже доселе смотрящие на меня со скептицизмом из-за сверхпомятого вида сотрудники начали сочувственно кивать, пытаясь помочь подобрать такую одежду, чтобы совпала и с моим вкусом, и удовлетворила Мори.       Пришлось идти на уступки. Мы с трудом приходили к компромиссу. Я была упертой, все продолжая гнуть свою линию о том, что брюки — это про практичность, удобство, но и про красоту на длинных ногах, но врач твердо хотел оголить мои ноги.       Сообщать о том, что от ног там одни только кости да хлипкие мышцы, я не стала.       Спустя еще часа два-три, может даже больше, когда дело подходило к полуночи, мы наконец вышли из торгового центра. Точнее, Мори вышел, как Дьявол во плоти, без труда неся пакеты, а я за ним плелась, оступаясь на каждом шагу.       Запомните все раз и навсегда. Как бы вы не любили шоппинг. Как бы не любили дорогую одежду. Как бы не нравилось красиво одеваться, тратить деньги, как бы вы не боготворили Мори Огая — не соглашайтесь на его походы по магазинам.       Он хуже и страшнее, чем моя мама.

***

      Наконец, свершилось невозможное! Мори, приодевшись в невесть откуда взявшийся костюм, подхватил меня, вылезшую из открытой им же машины, в крайней степени сногсшибательном платье с длинными рукавами — эту баталию за рукава я никогда не забуду, да и сотрудники тоже — под локоток и повел ко входу в бар, который отнюдь не притягивал к себе внимание пестрыми вывесками и указателями — явно люди тут были знающие, зевак и пьяниц прохожих не жаловали.       Нас приветствуют охранники, которым Мори — я, честное слово, скоро не выдержу и перейду на мат — показывает снова неизвестно когда появившееся кольцо, показывая внутреннюю гравировку и уточняя таким сладким голосом, что я была в шаге от того, чтобы украсить тут все содержимым желудка от приторности:       — Понимаете, моя дорогая спутница такая забывчивая, мы ехали из моего особняка на другом конце острова и она умудрилась забыть то единственное, о чем я ее любезно, настоятельно просил не забывать — колечко на ее невообразимо хрупкие пальчики. Я знаю, знаю, что против правил, но все же не могли бы вы сделать исключение?       — Но… — растерянный охранник смотрел на Мори с превеликим сомнением и на меня, прищуриваясь и вглядываясь как можно внимательней. И тут его прошивает осознание, он узнает мою мордашку и где-то внутри меня сдох последний росток надежды, что настоящая Хоши Канэко здесь не появлялась — увы. — Конечно, проходите.       И протянутое кольцо на мою руку надевает Мори с приторно-сладкой, псевдоласковой улыбкой, держа за запястье прямо у самого края рукава свои пальцы — те самые, на которые я только утром залипала со слюнками у края губ. И делает это так аккуратно, будто это не кольцо в клуб, а обручальное в церкви по всем пунктам обряда. И заглядывает мне в лицо так участливо, в глазах у него такая забота, что мне хочется провалиться сквозь землю, потому что я, черт побери, слишком слаба перед этим, потому что я просто хочу быть любимой, а не тупо используемой, только инструментом для достижения цели.       У судьбы, как всегда, как и у моей жизни, принявшей одну черную полосу на остаток лет, свои планы, которые идут, к большому сожалению, вразрез с моими мечтами.       Двери перед нами с хирургом открывают другие охранники, и я, вцепившись в его плечо, стараюсь вспомнить о том, как ходить на каблуках, с красивой услужливой улыбочкой ровно, потерять всякое напряжение в плечах, распрямить вечно немного ссутуленную спину, поднять подбородок, ну, давай же, это же так просто…       — Если ты не перестанешь быть настолько напряженной, нас выгонят отсюда так быстро, что ни ты, ни я моргнуть не успеем. — тот шепчет, как только мы достигаем барной стойки, мне на ухо, все еще продолжая быть в крайней степени спокойным, с маской наслаждения происходящим, говоря бармену заказ, решая за меня.       — Не станут. Меня узнали, скоро доложат высшему руководству и все напряжение можно списать на собственное возвращение. Вдруг плохо примут? — делаю глоток ликера. Не слишком сладкий, не горький. Бехеревка. То, что надо. Один шот оказывается внутри меня быстро, я отставляю на стойку как можно элегантней, смотря из-под ресниц на Мори. В чем план? Мы вывозим лишь на том, что меня узнал охранник? А права ли я в том, что он доложил хоть кому-то? Точно ли это было сделано или он просто напросто по доброте душевной подарил колечко в подарок?       — Да ты тут местная знаменитость. Какая, однако, у меня интересная спутница. — врач хмыкает, глотая коньяк, который греет в своеобразном бокале рукой. Я невольно соглашаюсь — это уже пятый неизвестный мне человек, проходящий мимо и кивающий/машущий приветственно/здоровающийся на словах. — Думаю, главный тут по этим самым колечкам прожигает тебе затылок прямо сейчас. Можешь сделать вид, что у тебя расстегнулось ожерелье, чтобы ты обернулась не без причины? — кстати, о прическе, бижутерии и обуви. Это все купил тоже он. Кстати о тратах на меня за вечер — у меня слишком двойственное ощущение обмана, запаха легкой наживы и абсолютной дезориентации. Но я послушно выполняю, доверяя хирургу шею, спину, чувствуя легкое прикосновение этих золотых ручек к шее, поправляющих, растегивающих незаметно бусы и уже показушно их застегивая.       Мужчина, про которого говорил момент назад Мори, поднялся со своего места. И пока он шел, пока врач заканчивал с очередным спектаклем, я терялась в странных чувствах к нему.       Мори был не просто загадкой, это было тройное, четверное дно, подтекст, который не найти с двухсотого прочитывания. Мори был уникальной опасностью, он манил меня, любителя всякого адреналина, к себе, он был настолько притягателен, так завораживал, будто Солнце манило Икара. Мне хотелось его понять, мне хотелось узнать, что скрывалось под сотнями масок, но…       — Давно не виделись, Канэко-сан. Очень сожалею о том, что произошло в вашей жизни, это трудно оправимый удар для вас, вашей семьи и здоровья. Как вы себя чувствуете? — он сама этичность, культурность, но я вижу, как ты хочешь что-то от меня, сложно не узнать этот блеск в самой глубине глаз, и ты хочешь знать, кто это — человек по левую руку от меня, что был подпущен так близко — знал бы ты, как я сама цепляюсь за него, месье босс этого заведения, был бы шокирован вдвойне, — Не знал, что ты все же решила остепениться, если я правильно, конечно, понимаю.       — Спасибо за проявленное сочувствие, мне очень сложно переносить все традегии, что произошли в нашей семье и моей жизни в частности, — светские разгворы, как я могла вас позабыть, о высший свет, как ты мог уйти из моей крови? — Да, все же долг зовет, а мой спутник — уважаемый врач, хирург, безупречный в своей работе, уникальный в своем роде в принципе. — мягкая улыбка, похлопать ресницами…       — Что ж, я очень рад знакомству. — пожатие рук, обмен любезностями… ну же, давай… — Я бы хотел в качестве финальной просьбы попросить тебя традиционно спеть нам. Твой, все же, последний раз в нашем заведении, не думаю, что твой суженый разрешит посещать его позже.       Абзац.       Нет, правда. Какое, к чертовой матери, спеть?! Я тебе Мерлин Монро или кто?!       Секунда, две, три… надо дать ответ, это некрасиво. — Да, конечно. Знаете, вы не против нового репертуара, у меня так координально сменился вкус. — кокетливый смех, выставленное оголенное плечо дизайнерского платья…       — Конечно, что ты, у тебя всегда был безупречный выбор композиций. Нам надо взбодриться, узнать, что сейчас слушает молодежь.       Не знала я никаких песен, а в голове не возникал ни один из тысяч известных мне текстов.       Я смотрю на Мори, думая о том, что, наверное, хотелось бы посвятить отчасти ему, тем чувствам, которые я испытывала, глядя на него, держась за него, чувствуя тепло его тела, пытливый взгляд, какой-то возведенный в абсурдную степень интерес ко мне.       Название песни срывается с губ для группы, которые, переглянувшись между собой, вспоминают саму композицию. Первыми вступают гитары, монотонно держа одну ноту.       Well it rains and it pours       When you're out on your own       If I crash on the couch       Can I sleep in my clothes?       Мори от барной стойки не отходит, но посматривает за мной, не переставая переговариваться с хозяином, хотя и это был не факт — мало ли, пешка какая. Он смотрит, немного дергает головой, убирает падающую на глаза прядь за ухо и будто вслушивается в мое пение. А голос у Канэко был действительно неплохой и мне не составляло труда попадать в ноты, заряжая отчаянным настроем зал.       'Cause I've spent the night dancing,       I'm drunk, I suppose       If it looks like I'm laughing,       I'm really just askin' to leave       Мне так не хочется находиться в этом месте, но так надо, так должно, жизнь того требует, расследование того требует. Меня окружают два человека с гениальными мозгами, окруженные тысяча и одной тайной и быть того не может, чтобы им нравилась лишь моя мордашка. Мне не хочется быть привязанной к ним, любящей нездорово, но какой есть любовью, отдавая все то, что у меня есть, всю себя, получая лишь ошметки, которые дозированы строго так, чтобы не получила больше, но и любви своей не теряла.       This alone, you're in time for the show       You're the one that I need, I'm the one that you loathe       You can watch me corrode like a beast in repose       'Cause I love all the poison, away with the boys in the band       И сколько бы я не оставляла молящих взглядов, Мори — непробиваем для меня. Кто я? Девчушка, которая приперлась к нему с вызывающим предложением? Та, которая мучает его уже не один месяц? Я — исключение из всех правил, я — сгусток отрицательных эмоций, я — нездоровый человек, по которому плачет больница. И врачу лишь на руку мои чувства, он воспользуется ими, он перекрутит так, как ему одному необходимо, я знаю это. Я знаю, что я ему человек лишь посредственно. Он знает, какие инструменты по отношению ко мне использовать, чтобы я действовала так, как нужно ему.       I've really been       On a bender, and it shows       So why don't you blow me       A kiss before she goes?       Интересно, будет ли он меня спасать, если я совершу наконец-таки попытку уйти из жизни? Будет ли Мори хоть как-то думать обо мне, если попытка будет удачной? Станет ли осуждать за слабость, за то, что я тряпка, не справившаяся с грузом?       Give me a shot to remember       And you can take all the pain away from me       Your kiss, and I will surrender       The sharpest lives are the deadliest to lead       Вдох. Мори, наконец, очнувшись и начав настолько прислушиваться к тексту, что развернулся, прекратив разговор. Он догадывается, что строчки посвящены ему. Он знает, что они — ему. Он знает, что я скулю и молю о том, чтобы он был теплее, чтобы не держал, как псину на привязи, как только ту, что на время, до истечения срока годности.       У моих чувств нет конца, Мори Огай. Они безграничны, пока их подогреваешь. Они твои, если ты это пожелаешь. Только твое решение может быть вынесено, только твой приговор даст мне окончательный ответ.       Сделай мне инъекцию, спаси меня от этой боли.       Я не точно помню, как пела дальше. Помню лишь, как очнулась, оторвалась хоть на секунду от этих его глаз, улыбаясь нервно, будто в первый раз, встречая бурные аплодисменты, чувствуя секундную, но искреннюю любовь толпы.       Быть может, стать певицей? Заменить себе хоть так любовь, в которой я остро нуждаюсь, той, которая перекроет мне раны?       Но Мори меня перехватывает, скрывает от внимания, ведет к машине, но все также аккуратно, под локоток, размеренно, не заканчивая засим спектакля.       — Он ничего не знает. Да, за закрытыми дверьми ты оказывала услуги интимного характера, но никаких отслеживающих средств, никакого, упаси господь, притона, да и приходящие туда были лишь ради одного — удовольствия. Ни платы, ни запрещенных препаратов. Клуб слишком авторитетен, чтобы посыпаться на таком. — он качает головой, стряхивая с себя шум, гам и мое пение. Усаживает, но оставляет дверь открытой, приваливаясь к кузову. — Думаю, сегодняшний день был непростой. К сожалению, все куда глубже, чем можно было предполагать. Очевидно, что такая многолетняя система не будет держаться на поверхности. — снова выдыхает.       — Поехали домой, Хоши-чан. Тебе необходим отдых.       Он все понял. Понимал, осознавал, но не допускал.       Почему?