Четверо на одного

— Папа! Пап, проснись! Проснулся. Резко и неожиданно даже для самого себя подскочил, принимая вертикальное положение и не до конца понимая, что вообще происходит. Кажется рефлексы сработали быстрее, чем мое сознание успело выбраться из царства Морфея. Интересно выходит, раньше такого не было, спал всю ночь и меня разбудить мог разве что будильник, да и то только потому что мой организм привык к определенному режиму и с утра просыпаться для меня никогда не было проблемой. А сейчас вон оно как, Арсений ведь и говорил не громко и даже не прикасался ко мне, хотя мог бы для эффективности ещё и за плечо потрясти, а я все равно проснулся, причем сделал это повинуясь какому-то внутреннему инстинкту, которого, я поклясться готов, раньше у меня никогда не было. Просто даже в сонном состоянии сознание буквально закричало, да ещё громко так, что если тебя посреди ночи будит ребенок, причем это тот ребенок, который по пустякам бы точно не стал никого тревожить, то что-то случилось. Да и вообще, как можно не проснуться, когда голос у мальчика пусть и был тихим, но звучал как-то испуганно и взволнованно? Так ещё и плач со всхлипами… Стоп, что?! — Что случилось? — видно не было ничего, я на ночь шторы задернул, потому что луна светила слишком ярко, мешая. Теперь правда мне очень мешал царивший мрак, потому что единственное, что я мог разглядеть — это два силуэта, причем один из них тесно жался к другому. Не Антон, того бы я по росту сразу отличил, да и плакал бы Тоша в разы громче. Значит, либо Сережа, либо Димка, правда по одному только плачу мне трудновато определить, кто именно, а ростом они практически одинаковые, там разница буквально в сантиметр, может два, тут не то что в темноте, но и при дневном свете этого даже не заметно. Что ж, пришел Арсений, очевидно, не один, и, судя по голосу, плачет точно не он. Наверное именно по этой причине мальчик и решился меня разбудить. Сомневаюсь я, что, если бы у него самого что-то произошло, он бы так легко это сделал. Да, я его вроде как убедил, что он всегда может прийти ко мне, неважно днём или ночью, но я все-таки уже неплохо изучил этого ребенка и прекрасно понимаю, что ночью он бы все равно не подошёл, не желая беспокоить. А тут не у него что-то произошло, а у кого-то из младших, мне почему-то все больше начинает казаться, что это Дима, хотя я по-прежнему не уверен, а Арс, несмотря на то, что за ребятами присматривать научился ещё давно, на этот раз понятия не имеел что вообще делать. Значит что-то серьезное, иначе, я почему-то уверен, у Арсения бы уже получилось младшего успокоить. Мозг с телом наконец синхронизировались и пришли к выводу, что следует включить свет, потому что иначе ничего так и не станет понятно. Благо достать до светильника было легко, руку протянуть, на кнопочку нажать и готово. Комната осветилась приглушённым немного желтоватым светом. Не слишком ярко, но для того, чтобы рассмотреть детей более чем достаточно. С Арсением действительно оказался Дима, весь в слезах, практически в истерике даже. Опять ему чудовища мерещатся? Да не похоже как-то, он в тот раз плакал совсем тихо, незаметно, я ведь тогда по чистой случайности обратил внимание на шаги за дверью. Сейчас же, пусть ребенок и старался вести себя потише, понимая, что может разбудить остальных, рыдания все равно не были настолько тихими. Хотя раньше я их почему-то не услышал и не проснулся… Арсений же и вправду выглядел очень напуганным, глаза были большие-большие, в них так и плескалась паника, но мальчик держался и явно старался ей не поддаваться. Он даже не пытался скрыть свои эмоции, как бывало делал это, видимо прямо сейчас ему совсем не было дела до того, вижу и понимаю ли я что он чувствует или же нет. Арс осторожно прижимал к себе младшего за плечи, тот был пониже него, так что делать это было совсем несложно. Сам же Дима все жался ближе к нему, но руками не обвивал, хотя обычно никогда не протестовал против объятий. Мальчишка вообще почему-то одной ручкой придерживал вторую, отвернув ее ладошкой к себе. Да вот только я отчётливо заметил, что ладонь той руки, которую он придерживал, вся в крови. И это настораживает. Хотя что настораживает? Это пугает! Вернее это должно пугать, но я, из-за своего сонного состояния и не до конца проснувшегося мозга, ещё не осознал всей сути и масштаба катастрофы, потому и реагировал на удивление спокойно. Но это пока… — Димочка, что с ручкой? — я окончательно выпутался из одеяла, скользнул к самому краю кровати, чтобы оказаться около детей. Из-за того, что я сидел, им не приходилось задирать головы, чтобы взглянуть в мои глаза. Но Дима мне не ответил, оно впрочем и понятно. На что я вообще рассчитывал, спрашивая плачущего ребенка о том, что произошло? Ясное дело, что он из-за слез не сможет мне нормально все рассказать. Непонятно только, почему я сразу этого не понял. Хотя, учитывая тот факт, что ещё пару минут назад я спал, ни о чем не подозревая, удивляться наверное и нечему. Не соображаю ещё ничерта, даже паника не захлестнула с головой, хотя я уверен, заметь я его с окровавленной ладошкой днём, то непременно начал бы переживать. А так я просто перевел взгляд на старшего ребенка, надеясь, что хоть он сможет мне объяснить, как так получилось вообще. — Дима на первом этаже был, я услышал как он заплакал, спустился и… и… Пап, у него осколок в руке! — громко, громче чем следовало воскликнул Арс, заметив мой взгляд. Что я там говорил? Что на удивление паника не появилась? Что страха нет? Что же, видимо самое время это исправить. Потому что фраза «у него осколок в руке» пугает ещё сильнее, чем сама ладошка, испачканная в крови. Очень сильно пугает и дезориентирует. Причем напуган кажется не только я, но и мальчишки, что в принципе не удивительно. А Димке то наверняка ещё и больно. И я уже совсем ничего не понимаю. Как так получилось? Где он вообще нашел этот чертов осколок? Что делал внизу? Почему не спал? И как Арсений его услышал? С первого этажа услышать плач не так уж и просто, нет, если ты не спишь, то, конечно, услышишь, пусть и несколько отдаленно, но чтобы услышать его сквозь сон? Я не проснулся, а Арс не мог услышать тем более. Или мог? На самом деле нет никакой гарантии, что он вообще спал. А может это у него сон совсем некрепкий? Но ладно, с этим позже. Я вообще не понимаю, почему мой мозг активно пытается переключиться на другую тему, паника так действует, что ли? Это плохо, мне ребенку помочь и успокоить нужно, а не отдаваться во власть собственных мыслей. — Димочка, покажи пожалуйста ладошку, — я старался говорить мягко, ласково, заботливо. Мальчик и так плачет и чувствует себя явно не так радужно, тут и боль, и страх. И когда видишь своего ребенка в таком состоянии, то не возникает и мысли о том, чтобы говорить как-то иначе. Нет, только успокаивающе, утешающе, просто потому что по-другому нельзя. Мальчишка все продолжал всхлипывать, к Арсению жался все теснее, но ручку, пусть с опаской и не сразу, все-таки протянул. Из-за крови было не совсем понятно насколько большой была царапина, да я даже не был уверен, что она там только одна. Зато осколочек было видно прекрасно. Он воткнулся ближе к большому пальцу, так на вид вошёл вроде бы неглубоко, но стопроцентной уверенности в этом у меня все равно нет. Все таки я понятия не имею, какой длины этот осколок. И у меня просто сердце сжимается, когда смотрю на этого маленького чудика, плачущего, несчастного, наверняка уставшего, время то второй час ночи пошел. Невыносимо, как же невыносимо видеть детские слезы, а еще невыносимее становится, когда я понимаю, что это мой ребенок и ему плохо и больно. Ей богу, была бы такая возможность, перенял бы всю боль на себя, потому что лучше уж я, чем кто-то из мальчишек. Да вот только возможности то такой у меня нет. — Так спокойно, все будет хорошо, — уж не знаю, кого именно успокоить пытался: себя или их, — Мы сейчас со всем обязательно разберемся. Разберемся, ага, знать бы еще как именно. Нет, достать то осколок возможно, пинцетом подцепить осторожно и вытащить, он довольно крупный, так что трудностей возникнуть не должно. Да вот только проблема в том, что во-первых, может быть так, что в ранке есть еще более мелкие кусочки стекла (ну или что это такое вообще?), и я не уверен, что смогу самостоятельнно их извлечь, так что у нас еще и шансы к врачу попасть появляются. А во-вторых, очевидно, что ребенок просто так не позволит мне ему помочь, он и так руку демонстрировал крайне неохотно, а ему сейчас еще скажи, что из нее осколок вытащить нужно, так что начаться может? А я скажу что, истерика, просто потому что эмоций сейчас у него через край, а если он испугается еще сильнее, то контролировать не сможет себя вообще. Ох Димка, Димка, ну вот как он так умудрился? — Он… Оно б-болит. — тихонько так протянул Дима и заплакал еще сильнее. Бедный мой ребенок и ведь от боли я его так просто избавить не могу, ранку еще промыть нужно будет, да и даже тогда она, вероятно, не пререстанет саднить. — Знаю, зайчик, что болит, но, к сожалению, пока что ничего не могу поделать. Потерпи немного, мой хороший, — я поднялся на ноги, а детям указал на кровать. — Садитесь. Дима, солнышко, ладошку старайся не сжимать и пальчиками не шевелить, чтобы ранка не так сильно болела. Ребенок мне не ответил, но вроде бы он меня услышал. Они с Арсением сели на кровать, младший не собирался отодвигается от старшего, видимо таким образом искал защиты. Да и Арс никуда уходить точно не собирался, не в его духе оставлять в одиночестве тех, кому плохо. Если Димкин взгляд был прикован к ранке, то голубые глаза Арсения следили за мной. Настолько растерянным я его, кажется, еще не видел, ребенок боялся за младшего и не понимал, что ему делать и как помочь. Впрочем, десятилетний мальчик, каким бы умным он ни был, и не должен разбираться в подобного рода вещах, да и медицина этого ребенка явно никогда не интересовала, он отдавал предочтение другим вещам. Да и по сути, он сделал все, что мог в данной ситуации — разбудил меня, кажется окончательно приняв тот факт, что взрослые могут и должны помогать. Хотя, я все еще не уверен, что он бы обратился ко мне, если бы что-то случилось у него, но очень хочу надеяться, что именно это он бы и сделал. Так, а теперь мне нужно быстро и срочно решить, что мне нужно. Ну, во-первых, включить свет, потому что от светильника он слишком тусклый и я боюсь, что не замечу чего-нибудь. Во-вторых, мне опреденно точно нужен пинцет… перекись? Хотя наверное лучше зелёнку, ей один раз обработал и готово, а перекисью нужно будет периодически обрабатывать до тех пор, пока не заживёт. И наверное есть смысл взять еще вату. Кровь в принципе можно смыть и водой, для этого необязательно искать какие-то салфетки. Хотя найти их все равно стоит, вдруг понадобятся. Так что-то еще? А вот не знаю. Ничего не знаю. Запутался. Да и вообще мне, черт побери, страшно, действительно страшно, хотя возможно все не настолько критично и царапина там на деле не такая уж и большая, а я попросту себя накручиваю. Но серьезно, как можно оставаться спокойным в такие моменты? Как вообще можно сохранять спокойствие, когда что-то плохое происходит с моими детьми? Да все мое сознание такую тревогу подняло, что я и сам этого не ожидал. Я уверен, что, при желании, смогу сирену услышать, даже несмотря на то, что в реальности ее нигде нет. А уж сердце то как колотится, это нормально вообще? Я не был готов, ни к чему не был готов, как-то все слишком неожиданно произошло, да еще и ночью, да еще и дитя мое все плачет и плачет. Кто бы мог подумать, что иногда бывает настолько тяжело? Впрочем, я ведь с самого начала знал на что иду прекрасно понимал и понимаю сейчас, что в жизни не бывает все всегда спокойно и радостно. Дети падают, ударяются, калечатся, болеют и контролировать это не способен никто. Правда от осознания и принятия правды мне легче не становится вот ни капельки. Все равно страшно и все равно сердце каждый раз сжимается, замирает на мгновение, а потом в такой пляс пускается, что не остановить его никак. И вряд ли это хоть когда-нибудь изменится. Возможно я параноик, возможно я склонен все преувеличивать и раздувать трагедию из ничего, но, черт возьми, мне не кажется, что осколок, вонзившийся в детскую ладошку, — это ничего. Да даже наоборот, это может оказаться слишком серьезным. Потому что будь там простая царапина, то ее можно было бы просто промыть, пластырь наклеить и готово, но такое? Если осколок слишком глубоко вонзился? А если я не замечу маленький кусочек, он там так и останется, а дальше пойдет воспаление? Наверное мне стоит перестать себя накручивать, да? Остановиться, пока собственными рассуждениями не свел самого себя с ума. И сделать наконец уже что-нибудь, а не стоять столбом на одном месте. Аптечка в шкафу, в аптечке пинцет, вата, зелёнка. Только что осознал, что мне все-таки следует чем-то осторожно стереть уже натекшую кровь, вынуть осколок и только потом уже можно будет водой промывать и обеззараживать. Следовательно салфетки мне все-таки нужны, пусть изначально и казалось, что можно обойтись и без них. Чисто в теории влажные должны подойти лучше, сухие, вероятно, имеют все шансы прилипнуть, а так я просто аккуратно по краям все вытру и, смею надеяться, все будет хорошо. Ох как же мне хочется, чтобы все было хорошо, словами не передать. Вполне нормальное желание со стороны родителя на самом деле, естественное даже. Самой природой заложена установка защищать и оберегать маленьких, как более слабых и несамостоятельных. И если у животных одними инстинктами все и кончается, то у людей все в разы сложнее, с детьми еще и сильная эмоциональная связь образуется, которая вот в такие моменты дает о себе знать кажется сильнее, чем в любые другие и приводит к тому, что я теперь боюсь за своего ребенка настолько сильно, что даже словами не передать. Но еще сложнее другое, мне этот страх нельзя так явно демонстрировать, не сейчас точно, просто потому что дети тогда и сами начнут переживать и бояться сильнее. Они ведь маленькие и искренне считают, что взрослые бесстрашны и могут решить любую проблему вне зависимости от степени ее сложности. И если показать им, что нет, не любую еще можно, просто чтобы они понимали, что никто не всемогущ, то показывать откровенную панику взрослым нельзя. Дети слишком легко впитывают в себя эмоции, они буквально заражаются ими, а потом приумножают во много-много раз. Пропускают через себя и иногда это может привести к чему-то непредвиденному. Мне нужно демонстрировать какое-никакое, а все-таки спокойствие, убедить детей в том. что, если не я, так кто-нибудь другой, врач например, проблему решит. Правда пока что я все еще надеюсь справиться своими силами и хочу верить, что врач на данный момент нам не понадобится. Нет, это не потому что я докторам не доверяю или что-то в этом роде, просто очевидно же, что любой поход к доктору для ребенка стресс, даже если ребенок к ним относится более менее спокойно. А Диме сейчас и так стресса хватает, я совсем не хочу, чтобы его эмоциональное состояние в итоге стало близко к состоянию этакого выжатого лимона. Да и детки на нервах очень легко всякие болячки цепляют, сегодня перенервничал, а завтра простыл, а оно кому-нибудь нужно? Я только недавно Арсения из простуды вытащил, при этом переживая все время чуть ли не за каждый чих мальчика, моя нервная система второй круг не выдержит, мне нужен перерывчик от всей этих болезней, простуд, травм и вообще всего, что вредит моим детям, заставляет их плакать или чувствовать себя плохо. Правда, судя по происходящему сейчас, пока что перерыв мне не светит. Поседею такими темпами раньше времени, ей богу поседею. — Зайка, дай мне ручку свою пожалуйста, — я подошел к детям, все взятое из аптечки вместе с пачкой салфеток отложил пока что на прикроватную тумбочку, до нее тянуться недалеко совсем. Мальчик руку мне протянул, только вот не ту. Пострадавшую он продолжал держать около себя и явно опасался не то что ладошкой что-то делать и к чему-то касаться, но и даже просто шевелить рукой полностью. Я уже собирался попросить его протянуть мне другую руку, когда заметил, что не пострадавшая на первый взгляд конечность на самом деле таковой не является. Конечно, тут все не было так критично как на другой, но мелкая-мелкая ссадина виднелась на боковой части ладошки, ближе к мизинчику. Она практически не кровоточила, скорее всего потому что была совсем неглубокой, но все-таки она была. Что же такого этот маленький чудик делал, что умудрился так пострадать? — Димочка, другую ручку, — все-таки попросил я. Эту ранку я обработаю, когда с остальными разберусь. — Н-Не… н-не н-надо, — мальчишка уже не просто всхлипывал, он натурально поскуливал, да и в Арсения вжался так, что старший даже растерялся еще сильнее. Кажется с подобным он тоже не сталкивался. Тяжело, как же тяжело. Ну не должны детские глазки так умоляюще и одновременно испуганно смотреть. Тем более я знаю, что обычно в этих детских глазенах сияют искорки веселья, скачут шаловливые бесенята, виднеется задор. А сейчас что? Боится… Ну конечно боится, ему не хочется, чтобы я сделал что-то такое, что будет еще больнее, чем сейчас. И проблема ведь в том, что и избавить его от этой боли я не могу, тут никакая мазь сейчас не поможет, потому ему придется потерпеть, а мне придется настоять на том, чтобы руку он мне все же протянул. Придется пойти против этого умоляющего «не надо», придется слушать рыдания, не обращать внимание на просьбы не трогать и им подобные. И честное слово, пройти против просьб своего собственного сына в разы сложнее, чем… Да чем что-угодно сложнее. Себе бы я осолок уже раз десять вытащил, а тут ребенок, мой ребенок, плачущий маленький семилетний мальчик, который смотрит вроде бы доверчиво, понимая, что я не желаю зла, а при этом старается держаться подальше от меня, точно также понимая, что я могу сделать больно. Не специально конечно и, будь у меня альтернатива, я бы не трогал больную ладошку вовсе. Да вот только где она, альтернатива эта? — Солнышко, нам нужно избавиться от осколочка и промыть ранку, — я сам протянул свою руку и осторожно коснулся детской ручки, потянув на себя. Потому что по-другому не выйдет, сам он ни за что не согласится, придется быть настойчивее, как бы мне сейчас этого не хотелось. — Я постараюсь очень-очень осторожно все сделать. — Н-но… это б-больно, — голос Димы стал в разы тише, обреченнее даже, взгляд насторожился и мальчик проследил за движением мой свободной руки по направлению к пачке салфеток. Димка попытался отодвинуться, но сделать этого ему не позволил ни я, мягко придержав за запястье, ни Арсений, подвинувшийся так, что оказался у младшего за спиной, осторожно обнимая за плечи и в то же время преграждая пути к оступлению. Умный мальчишка, сообразительный, что, впрочем, я выяснил еще давно. И даже несмотря на то, что состояние Димино его пугает не меньше, да и он откровенно растерян, это видно по блеску голубых глаз, мальчик все равно старается держать все свои эмоции под контролем. Иметь такую силу воли и такой контроль над собой в десять лет? Да многие бы взрослые развели бы панику, да что там, я и сам был слишком близок к тому, чтобы начать паниковать. Хотя почему был? Я до сих пор близок к этому. А Арс держится, хотя я уверен, будь здесь Сережа или тем более Антон, то плакать бы они начали напару с Димой, просто от неожиданности и полного непонимания ситуации. У детей вообще есть очень интересная особенность чувствовать эмоции друг друга, при условии конечно, что дети близки друг с другом. Ну так вот, если бы здесь сейчас были младшие, то началась бы коллективная истерика и плач, причем при таком раскладе нет никакой гарантии, что я бы это все стойко вынес и не присоединился к ним. Замечательная бы картина была, плачущие напару со взрослым дяденькой дети. Но остальные, на мое счастье, спят. А с Арсом проще, просто потому что если уж десятилетний мальчик способен держать себя в руках, то я тем более должен это делать. А паниковать я буду как-нибудь потом, вот разберусь с Димимными ранениями, буду убежден, что с ним все в порядке, вот тогда и паниковать можно будет. — Маленький мой, если не решить проблему сейчас, то потом может стать еще больнее, — я уже начал осторожно стирать кровь, Дима даже больше не дергался, хотя в глазах мелькал испуг, — Знаешь, Дим, тебе совсем не обязательно смотреть, если ты боишься. Просто закрой глазки и подумай о чем-нибудь хорошем. Просто ребенок и вправду выглядел уже совсем перепуганным и я, если честно, не мог понять, чего именно он боится. Но предполагаю, что боли, она вообще многих людей пугает. И, закрыв глаза и не видя происходящего, ему действительно может стать спокойнее. Хотя, с другой стороны, он может только накрутить себя сильнее и начать выдумывать всякие ужасы, которые с ним тут делать собираются. Возможно это на самом деле не такая хорошая идея, какой она мне показалась изначально. Чего-то я ещё сильнее запутался, дурацкая ночь с ее сонным состоянием. — Н-нет! — тут же попешно сказал мой бедный малыш и судорожно так вздохнул. — Хорошо, глаза не закрывай. Давай тогда мы с тобой историю будем придумывать, — нет, ну мне же нужно его как-то отвлечь, в самом деле. Хотя бы немножко успокоить его, может и плакать перестанет, хотя это маловероятно, плачет то он больше от боли. Ладонь я уже протер, не полностью конечно, полностью это под водой потом промоем, но теперь мне стало видно, что ранка то не одна, их достаточно много, вся ладошка покрыта ссадинами. Некоторые совсем мелкие, такие же как и на другой руке, другие побольше, но опасности не представляют. Да при ближайшем рассмотрении оказалось, что и та ранка, в которой остался осколок не настолько страшная, какой казалась. Вонзился осколочек совсем неглубого, как впрочем мне и показалось, после того, как я его увидел вблизи. На самом деле его и без пинцета вытащить можно, просто ухватив за противоположный край и потянув вверх. И осколок то, судя по всему, от чашки, по крайней мере похож, только все еще непонятно, как же это так вышло, что мальчишка на него наткнулся. — К-какую? — спросил Дима, прикусив губку и другой рукой потерев заплаканные глаза. — А ты про далматинца сказку слышал? — Арсений, солнце мое, явно решил меня спасти. Потому что мне, признаться честно, сложновато и историю на ходу сочинять, и ранки обрабатывать. — Н-не слышал, — утирая слезки еще энергичнее, пробормотал мальчишка. Конечно не сказать, что плач прекратился, но теперь хотя бы Дима не был полностью сосредоточен на своих болящих ранках. На самом деле ребятенок даже голову повернул так, чтобы и за моими действиями смотреть, но при этом краем глаза видеть Арса, который даже чуть подвинулся, чтобы облегчить младшему задачу. — О это очень интересная история, — намеренно бодрым голосом начал Арсений, удивительный ребенок, вот так просто найти способ отвлечь товарища? Дети так вообще умеют? Хотя, давно ведь уже выяснили, что Арсений иногда (слишком часто на самом деле) ведет себя совсем как взрослый. — Ты представляешь, этот далматинец путешествовал по всему миру, посмотрел все-все страны и города и сделал много-много фотографий. Но, так как землю он уже всю обошел, ему стало скучно и далматинец решил, что пора ему полететь в космос, чтобы посмотреть на другие планеты. Он построил ракету и долго на ней летал, был на Марсе, на Юпитере, даже на Сатурне! А потом отправился в другую галактику, к ещё более далёким планетам и звёздам. Сочинял мальчишка явно на ходу, но получалось у него явно неплохо. Я уже выяснил, что разговаривать доступным языком, без использования научной терминологии или просто заумных слов ребенок может и чаще именно так и общается. Вот серьезно, если Арс начал говорить слишком запутанно и сложно, то его либо достали и он таким образом пытается озадачить собеседника, чтобы от него наконец отстали, либо же он говорит с незнакомым ему человеком и это своего рода защитная реакция. Ну порой ему еще просто нравится наблюдать за попытками взрослых осознать, что он там сказал, но это происходит в разы реже и, я почему-то уверен, только со мной. — Паша, больно! — пискнул ребенок, когда я все-таки решился и вытянул осколок из его ладони. Пинцетом все-таки, им как-то аккуратнее получалось, нежели просто так, без него. Осколок поддался легко, да и каких-то более мелких осколочков, на мое счастье, не наблюдалось. Только вот из-за того, что я его вытащил, кровь потекла ещё сильнее. И понятное дело, что Диме было больно, у него сейчас вся ладошка все равно что одна сполшая ранка, тут от малейшего прикосновения все болеть начинает. И ох уж эти слезки, как же сильно они ранят меня. Как же паршиво от осознания того, что больно то ему стало в том числе из-за того, что я этот дурацкий осколок вытащил. Официально могу заявить, что самое худшее, что может со мной произойти — это когда я вынуждено должен причинить боль своему ребенку. Я не мог оставить осколок на месте и я не могу сейчас не обработать ранки, потому что это может обернуться бедой, но, черт возьми, разве ж от этого легче? Я все равно прекрасно понимаю, что своими руками делаю больно этому замечательному малышу, но и изменить ничего не могу. Каким-то образом мне придется смирится с этим, потому что, я на сто процентов уверен, это не последние ранки в моей жизни и если каждый раз, при элементарном обрабатывании, я буду так сильно корить самого себя за то, что случайно сделал больно, то рано или поздно сведу себя с ума. Наверное в этом одна из самых моих больших проблем. Если дело касается близких мне людей, то даже что-то такое банальное может вызвать в моей душе целую бурю из противоречивых эмоций. Я с легкостью могу высказать все, что угодно своим подчиненным, могу вести конференции перед огромной аудиторией, могу ругаться со взрослыми и не испытывать никаких угрызений совести на этот счёт и в то же время не могу не корить себя за то, что вынужденно причинил ребенку боль. И ведь понимаю по сути, что не виноват, да вот только все равно от этого легче не становится. Спасибо хоть я не испытываю ничего подобного, когда детей нужно отругать, а то представить страшно какая бы безнаказанность у меня в доме царила, если бы у меня не хватало силы воли еще и на это. Но нет, разделять границы между «виноват» и «невиновен» я научился, потому объяснить детям, где они не правы и что сделали не так, даже если они на меня после этого обидятся, я могу без проблем, а вот подобного рода ситуации, как сейчас, вызывают во мне очень противоречивые чувства. Ведь в том, что произошло не виноват ни я, ни Дима, я почти на сто процентов уверен, что это все глупая случайность, обернувшаяся не самыми приятными последствиями, но из-за этой случайности моему ребенку больно и мне больно вместе с ним. Причем больно не столько физически, сколько психологически и эмоционально, а тут еще и не знаешь что хуже. Честно, если бы я мизинцем об тумбочку стукнулся, то не ощутил бы такой боли, какую ощущаю сейчас, просто смотря на плачущего Димку. Я знал, что родителем быть тяжело, но честно, даже представить не мог насколько именно. А сейчас вот представил и, чувствую, даже это не предел. — Прости, малыш, я не хотел делать тебе больно, — осколок и пинцет я убрал к уже использованным салфеткам на тумбочку, не забыть бы потом все это убрать. Я осторожно провел пальцами по запястью ребенка, стараясь успокоить, но помогало слабо. Не было больше толку и от истории, Дима попросту перестал вслушиваться и откровенно ревел, больше не пытаясь вести себя потише. Впрочем, оно и неудивительно, ранки наверняка продолжают болеть, да и кровь из них сочиться не перестала. Ее бы остановить, а потом уже обрабатывать. Хотя мне даже представить страшно, сколько крику будет, как только я возьму зелёнку. Но какой у нас выбор? — Ну тише, тише, мой хороший, — Диму я поднял на руки, отстраняя его от Арсения и стараясь удерживать его ручку чуть поодаль, чтобы он случайно не зацепил ничего ладонью и не сделал себе ещё больнее, чем сейчас. Мальчишка прижался теперь уже ко мне, уткнулся личиком куда-то то ли в плечо, то ли в шею, продолжая плакать навзрыд. Маленький мой бедный ребёнок, что ж это за напасть то такая среди ночи приключилась? — Пойдем твою ручку осторожненько помоем, — плач после моих слов стал ещё громче, хотя казалось бы, куда ещё? — Нееет. Б-болит. Не… Не надо… н-ничего мы-мыть, — разобрать слова мальчика было трудновато, постоянные всхлипывания и попытки вдохнуть больше воздуха то и дело прерывали его речь, но я все-таки сумел его понять. — Димочка, придется. Мы осторожно, просто водичкой, — ох и кого я обманываю? Это пока что просто водичкой, а потом? Если он сейчас начал протестовать, то что будет дальше? Слушать меня Димка не желал, но оно и понятно. Начал вертеться, пытаться слезть с рук, да вот только я не отпустил, а двинулся в сторону ванной. И зелёнку с ватой тоже захватил с собой, умудряясь удерживать ребенка только одной рукой. Просто ванная все-таки сильнее отдалена от коридора, потому, если Дима совсем уж раскричится, то будет хотя бы небольшой шанс, что Антона с Сережей мы не разбудим. На самом деле удивительно, что они до сих пор не проснулись, но с другой стороны, оно и неплохо, я при всем своем желании не могу разорваться между ними всеми, особенно я не могу этого сделать сейчас, когда все мое внимание принадлежит исключительно Диме. Включил свет, вошёл в ванную комнату. Вату с зелёнкой пока что положил на полочку, Димку перехватил поудобнее, погладил этого малыша по спинке, ощущая ужасную вину, которая вот-вот и задушит меня. Я ведь не хотел, чтобы получилось вот так, не хотел, чтобы он плакал. Чувство безысходности и неправильности всего происходящего буквально затягивает меня в свои пучины. И да, я действительно чувствую себя ужасно виноватым перед ребенком за то, что мне приходится идти против его просьб и делать то, что должен. И изменить я, черт побери, не могу ничего. Подумав мгновение, решил, что если просто сунуть детскую ручку под воду, то ему станет ещё больнее, но и кровь, перед тем как обрабатывать царапинки, нужно смыть и остановить. В ванной лежали чистые полотенца и я решил, что можно намочить одно из них и осторожно протереть все ранки. Полотенца мягкие, махровые, потому, если все делать аккуратно, то особых проблем возникнуть не должно. Другое дело, что они все светлые, большая часть даже белоснежные. А впрочем, какая разница? Запачкаем и запачкаем, плевать на это. Ребенок в разы важнее каких-то полотенец, потому и перспектива испачкать их в крови не пугает меня совершенно. Ну что я новые не приобрету, что ли? Полотенец в этом мире много, а вот другого Димы у меня нет и не будет. — Зайчонок мой, ну чего же ты так горько плачешь? — я посадил мальчика на столешницу около раковины, она не холодная, потому никаких проблем не будет. Вопрос мой был скорее риторическим, ясное дело, почему он плачет, да и не ответил бы мне Дима все равно. Я включил воду, намочил полотенце и попытался взять детскую руку, да вот только Димке мои намерения не нравились с самого начала, потому сейчас он мне просто не позволил этого сделать, прижал ручку к себе, но так, чтобы не задевать ранки, так ещё и отодвинулся подальше, буквально впечатываясь спиной в стену совсем рядом с зеркалом. И я понимаю, прекрасно понимаю, что с его стороны вероятно выгляжу сейчас каким-то садистом, оттого и плач стал ещё громче и попытки сопротивляться прекращаться не собирались. Но, как я уже сказал, я ничего не могу поделать, вот совсем, и как бы ни было больно ребенку, как бы ни было тяжело мне, оставить все как есть я не могу. — Дим, мне все равно придется промыть и обработать ранки, — я провел рукой по голове ребенка, то, что он отодвинулся совершенно не означало, что я до него не доставал, погладил, надеясь хоть немного успокоить, — Не нужно пытаться помешать мне это сделать, очень тебя прошу. Я ведь не навредить тебе хочу, а помочь. Ты представляешь, сколько микробов может на царапины попасть? Если ничего не сделать сейчас, то потом может стать все гораздо хуже и болеть будет сильнее, а мы ведь с тобой этого совсем не хотим, правда? — П-п-правда, — звучало это конечно очень неуверенно, но акцентировать на этом внимание я не стал. Мальчик хотя бы слушал, что я говорю, а не погрузился в истерику полностью. Ей богу, ещё чуть-чуть и я сам вслед за ним расплачусь, но мне нельзя, никак нельзя. Как там говорят? Слезами делу не поможешь? Вот то то и оно, действительно не поможешь. — Тогда мы сейчас от всех микробов избавимся, — кто ж знал, что сохранять бодрость голоса, когда внутри меня самого душа огнем горит и буквально испепеляет меня самого, так сложно? А приходится, чтобы хоть как-нибудь подбодрить мальчишку. Каюсь, я был готов ко многому, и ко всяким травмам в том числе, я все-таки прекрасно осознавал на что именно иду, когда оформлял все документы, да ещё и на четверых сразу. Но теперь вот выяснилось, что мне просто казалось, что я готов, а на деле это совсем не так. Я откровенно растерян и не до конца понимаю, что именно от меня требуется. Нет, что делать и как обрабатывать ранки, я знаю, а вот как избежать того самого чувства вины, которое гложет меня и исчезать не собирается, я не имею ни малейшего понятия. Как оказалось, знания без практики не значат совершенно ничего, равно как не значит ничего и моя мнимая готовность к любым ситуациям. Все оказалось в разы сложнее, чем представлялось, когда я просто изучал все возможные ситуации, которые гипотетически могут произойти с детьми. Оно потому и проще тогда было, что ситуации мне только гипотетически возможными и казались. А сейчас вот вам, ситуация стала вполне реальной, но при этом справиться с ней очень, ОЧЕНЬ сложно. Причем сложность эта скорее психологическая, мне просто тяжело осознать, что иногда, чтобы помочь, приходиться делать больно, хотя буквально все внутри меня протестует против такого подхода и орет, что ребенка нужно оставить в покое и все пройдет само. Благо, что разум все-таки пока что берет верх над этими дурацкими «криками души» и не позволяет мне совершить ошибку. Потому что нет, само не пройдет. Осколок бы никак не вытащился сам по себе, да и ранки сами собой не обработаются, это так не работало никогда и не будет работать в будущем. Честное слово, хоть бери и снова сеансы у психолога проходи, только на этот раз разбираться нужно не в детской психологии, их поведении и правильном воспитании, а в своих собственных внутренних проблемах. Откуда такой сильный страх ненароком навредить вылез? Почему меня настолько пугает сам факт того, что я могу сделать больно? Да не знаю я, это все просто резко и неожиданно появилось и теперь мешает мне здраво мыслить и рассуждать. Ох, точно к специалисту пора, потому что сам я себя убедить в том, что все в порядке и не стоит бояться обрабатывать детям ссадины и ранки, точно не смогу. Впрочем, прямо сейчас психолога под боком у меня нет, потому придется пытаться сохранять сознание в адекватном состоянии самостоятельно. — Видишь, все в порядке, — ручку его я все-таки перехватил, ощущал, что она, как и весь ребенок в целом, напряжена и слегка подрагивает. А уж когда я приложил к ладони мокрое полотенце, стирая кровь, то Димка и вовсе тихонько пискнул, попытался убрать руку, но не вышло, я удержал. В мои заверения о том, что «все в порядке» Дима, очевидно, не поверил. А на зелёнку и вату, которые я взял сразу после того, как промакнул полотенцем небольшой порез и на второй руке, ребенок так и вовсе уставился с неподдельным ужасом. И это при том, что он, скорее всего, пока что даже не понимал, что именно это такое. Но видимо чувствовал что-то на чисто инстинктивном уровне. Глаза у него уже все покраснели, носик кажется не дышал, но оно и неудивительно, столько плакать, а слёзки все не переставали течь по детским щёчками. И каждая эта слезка бьёт куда-то в самое сердце, ранит хуже кинжала. Плюнуть бы на все, прижать к себе этого чудика поближе, да и успокоить. Но не могу, прежде чем успокаивать, обнимать и жалеть нужно все-таки закончить. — Эээто ч-что? — Зелёнка, — с тихим вздохом сказал ему я, наблюдая как паники в детских глазках становится все больше и больше. А ведь я знал, что так будет. — Н-не надо… П-п-пожалуйста, — и так жалобно звучал этот детский голосок, так тоскливо. Невыносимо тяжело, из меня словно все силы эти слезы выкачивают, честное слово. — Ну маленький мой, я же тебе уже сказал, что в ранки могут попасть микробы. Их нужно обработать, — уговаривать то я его могу ещё долго, но толку то? Очевидно, что добровольно он мне сейчас не дастся, придется осторожно удерживать его на месте и обрабатывать против его воли. Должно быть я ужасный человек, раз не могу договориться с собственным ребенком, раз я вынужден поступать именно таким образом. Возможно я никогда не был готов к роли родителя, возможно я все-таки поспешил, возможно стоило все обдумать более тщательно. Да там ещё тысяча этих самых «возможно». Впрочем, сейчас уже ничего не изменишь, возвращать детей я не собираюсь, я ведь пообещал, поклялся, да и чего уж тут скрывать, не смогу я теперь без них. Привязался, полюбил, так что придется привыкать, придется отбросить все ненужные сомнения и попытаться этим самым родителем стать. Да вот только больно мне, сердце щемит, когда смотрю на заплаканного Димку, и ничего я с этим поделать не могу. Да и вряд ли смогу хоть когда-нибудь. Вероятно, смысла и дальше тянуть нет никакого. Я только замучаю и ребенка, и себя, накрутим себя оба, только нервов больше потратим. Да и время позднее, по-хорошему Диме давно нужно спать, да и Арсению тоже. Я даже смею предположить, что довольно большая часть Диминой истерики случилась в том числе из-за того, что детский организм чувствует себя уставшим, возможно, будь сейчас день, то мальчик был бы более сговорчивым и не реагировал бы настолько остро на каждое мое слово, а так мы имеем то, что имеем. Баночку я открыл, ватку взял, смочил ее в зелнке, с ужасным сожалением поглядывая в сторону Димы. Такой у него несчастный, обречённый даже, вид был, я и вправду почувствовал себя каким-то ужасным чудовищем, которое вынуждено издевается над таким маленьким крохой. Ребенок даже сжался весь, словно пытался стать меньше, хотя он и так совсем небольшой, и все плакал, плакал и плакал без остановки. И мне пришлось снова взять его за ручку, пришлось нанести на царапины эту злосчастную зелёнку. И если на той руке, где царапинка была одна и не такая большая, Димка даже и не почувствовал ничего, то как только я взялся за другую, то поскуливаний, тоненьких вскриков и писков стало в разы больше. — Щиплется! Б-больно! — Дима все пытался вывернуться, отползти подальше, отчего моя задача несколько усложнялась, слишком велики были перспективы, что он попросту свалится с этой столешницы, оттого мне приходилось удерживать его на месте, параллельно обрабатывая ладонь. — Ну подуй, — просяще так протянул мальчишка, шмыгая носиком. Ну а я что? Мне не сложно, если ребятенку кажется, что это поможет, то я подую. Тем более, что ранки то я уже почти все обработал. Я правда почти на сто процентов уверен, что взрослый мужчина с самым серьёзным видом дующий на детскую ладошку со стороны смотрится забавно, но честно, мне вот вообще не до веселья. Я просто рад, что мы, слава богу, закончили и я смог отложить зелёнку в сторону. Уберу позже, утром, потому что сейчас у меня нет на это ни сил, ни желания. — Все, малыш, я больше ничего не делаю, — Димку я подхватил, прижал к себе, позволил положить голову на мое плечо и осторожно погладил темную макушку. — Все хорошо, солнце, все пройдет. И ты у меня вон какой молодец, все вытерпел. Говорил я негромко, делал это специально, чтобы ребенок начал успокаиваться. Димка все ещё плакал, но больше не кричал, только всхлипывал тихонько и жался ко мне, одной рукой, той которая почти не пострадала, обвив мою шею. Успокоиться вот так сразу он бы никак не смог, потому и дыхание все ещё было судорожным, прерывистым, и всхлипы слышались чаще, чем мне бы того хотелось. Хотя, если бы меня спросили, чего именно хочется мне, то я бы моментально ответил, что хочу, чтобы у моего ребеночка все прошло и чтобы он не плакал. Детские слезы оказывается хуже ножа, они разрезают мою душу на лоскуты, а потом эти лоскуты на ещё более маленькие кусочки, и ещё меньше, и ещё и так кажется до бесконечности. И в какие-то моменты кажется, что душа вроде начинает заживать и полотно снова становится целым, но потом осознаешь, что это только до очередных слезок, а потом все опять начнется сначала. Замкнутый круг какой-то и я в него попал, шагнул добровольно, и выбраться теперь уже точно не смогу, да и не захочу. Правду оказывается говорят, что все напасти, которые приключаются с твоими детьми остаются в памяти навсегда наравне со всеми светлыми и тёплыми моментами. — Ты злой, — обвинительно так сказал мне ребенок. Ну да, злой, как же, именно поэтому он в меня так вцепился и не отпускает? Обижаться на такое заявление глупо и бессмысленно, его на самом деле лучше просто игнорировать да и все. На детей вообще обижаться не стоит, они маленькие, многого не понимают и часто говорят что-то в порыве эмоций. И я более чем уверен, что злой я для Димы ровно до того момента, пока он не успокоится окончательно. А через пару дней он и вовсе забудет все свои горести и печали, детям в принципе свойственно быстро забывать все плохое. Зато я запомню, запомню очень надолго, если не навсегда. И представить сложно, что будет со мной творится через пару лет, если моя реакция будет точно такой же каждый раз. Интересно, мне пойдет седина? Она вообще хоть кому-нибудь идёт? Ох, нужно что-то делать с моей реакцией, точно нужно. Впрочем, это уже моя личная проблема, мне с ней и разбираться, дети тут уж точно не при чем и никто из них никогда не будет виноват в том, что они ударились, поцарапалась, заболели или ещё что-нибудь подобное. — Знаешь, Дим, я думаю нам пора спатки ложиться, — я все продолжал гладить мальчика по головке, по плечикам, спинке, он постепенно затихал, слез становилось все меньше и меньше, успокаивалось дыхание, только нос у него все также забит был. — Я хочу с тобой, — шепнул ребенок, не поднимая головы с моего плеча. Забавный он конечно. Я же вроде у него полмнуты назад злым был, а теперь что? Интересная у Димки позиция, ты мол, Паша, злюка та ещё, но спать я лягу с тобой. Хотя, на самом деле, желание ребятенка понятно, ему хочется, чтобы его пожалели, обняли, успокоили. Детям важно ощущать взрослого человека рядом, они таким образом чувствуют себя в безопасности и особенно острой эта необходимость становится тогда, когда случается что-то нехорошее и деткам плохо или у них просто настроение плохое. — Хорошо, зайка, ляжешь со мной, — я двинулся на выход из ванной комнаты, продолжая успокаивать мальчишку. В комнате по-прежнему был Арсений. Мальчишка моментально впился взглядом в меня и Диму, как бы спрашивая все ли в порядке. Я ему кивнул, давая понять, что все нормально и, я поклясться готов, Арс даже выдохнул с облегчением. Бедный ребёнок, перепугался не хуже меня, а я его ещё тут в одиночестве оставил. Хотя на самом деле был то он уже и не один. Около него сидел Сережа, а Антошка пристроился с другой стороны, облокотившись на старшего и чисто по-детски хныкая и что-то бормоча. Эх, разбудили таки их. Услышали шум, пришли сюда, а тут видимо Арсений и принялся успокаивать и заверять, что все в порядке уже их. И салфетки с прочим мусором с прикроватной тумбочки куда-то делись, видимо Арс убрал и их, чтобы не пугать малышню видом крови. Взрослый, слишком взрослый, все продумывает, буквально до самых мелочей. Разве бывает так, чтобы ребенок был таким? И глаза эти его, голубые, чистые, светлые, а сейчас ещё и серьезные, взгляд у него совсем недетский. Впрочем, к этому я уже начинаю привыкать, он такой, какой есть, Арсению нужно помочь, но не нужно менять его самого. Но это дело будущего, а сейчас мне бы разобраться с детьми. Вот как мне их всех укладывать теперь обратно? И не удивительно, что Тошка капризно хныкал, он, очевидно, спать все-таки хотет, да вот только сам он не заснёт, его укладывать нужно, посидеть с ним рядом, погладить по спинке. И Дима сейчас сам тоже не заснёт. Насчёт Серёжи, если честно, я тоже не уверен, он то, конечно, капризничать не капризничал, только зевал, смотрел недоуменно и глазками сонными хлопал, но все равно далеко не факт, что он теперь вот так просто сможет вернуться в кровать. А уж с Арсением ситуация и вовсе непонятная, у меня по-прежнему остаётся предположение, что, раз уж он умудрился Диму услышать, когда тот ещё на первом этаже был, то возможно он ещё и вовсе не засыпал. Почему? Понятия не имею и, я почти на сто процентов уверен, что прямо сейчас он мне все равно ничего не расскажет, просто потому что приоритеты его смещены в сторону младших. Он их так обнимал, пытаясь показать, что все в порядке и ничего страшного не случилось, да и Диму до этого успокаивал, совсем как взрослый. Я конечно и так прекрасно знал, что он чувствует некую ответственность за них, но в подобного рода мгновения это становится прям очевидным. Он защищать их пытается, причем от всего и сразу, и не волнует самого Арсения, что он и сам далеко не взрослый, а ребенок, всего-то маленький десятилетний мальчишка, которого и самого то защитить нужно. Мальчишка с совсем не детскими проблемами, заботами и глазами… — Разбудили мы вас? — глупый вопрос конечно, но что тут ещё скажешь? Очевидно, что разбудили. Я дошёл до двери, просто потому что около нее был расположен выключатель. Погасил свет, оставляя только светильник около кровати. Дети сонные, нам ни к чему раздражать их глазки ярким светом. После этого я снова подошёл к ним, присел на кровать, усаживая Димку на колено. Остальные, забавной ужасно сонной, но целеустремленной процессией переместились ко мне ближе, буквально облепляя со всех сторон. Антоша так и вовсе умудрился свернуться чуть ли не калачиком, при этом положив голову на мое свободное колено. Так он ещё и недособаку свою принес оказывается, а я и не заметил сразу. Сережа с Арсением оказались с другой стороны, но длины моей руки хватало, чтобы обхватить их обоих. А Дима сам облокотился об меня, чуть перемещая голову, чтобы заглянуть мне в лицо. А глазки то его совсем покраснели, это я увидел отчётливо. Точно спать пора всех укладывать. Правда все ещё непонятно, как именно мне теперь это делать. Оставаться в одиночестве кажется никто из них не желает, Димка перепуган, Арс, думаю, тоже, Сережа растерян и оставлять его наедине с этой растерянностью такая себе затея, а Тоша просто ещё слишком маленький и ему тяжело уснуть, когда он один. А если учитывать тот факт, что Дима попросился лечь со мной, то все ещё сложнее становится. Ну не могу же я оставить его тут, а остальных отправить по комнатам, практически прогнать, нечестно это будет. Но тогда как? Ложиться со всеми сразу? Нет, кровать то, конечно, мне позволит разместить всех, она широкая, но вопрос в том насколько это удобно? Хотя, детям то кажется вполне себе неплохо, они и сидя умудряются чуть ли не засыпать, при этом прижимаясь ко мне. А вот мне, чувствую, будет сложно не то, что повернуться, а даже просто рукой пошевелить. Впрочем, что я не потерплю, что ли? Чего только не сделаешь ради этих маленьких солнышек. — Так, ребятки, сидя спать не очень удобно, — я вот прям чувствую, что напряжение то меня потихоньку отпускать начинает. Не то чтобы вот так сразу по щелчку пальцев исчезли все тревоги и страхи, но стало определенно легче. Наверно это потому что Дима наконец-то плакать перестал и вроде даже начал посапывать, вот-вот и заснёт. И действительно, я повернул голову и заметил, что мальчишка то на меня уже не смотрел, глаза закрыл, хотя и морщился немного, — Поэтому давайте-ка мы с вами ляжем, раз уж вы всё равно пришли сюда. Арсений глянул на меня удивлённо, Сережа вообще-то тоже, они явно не до конца верили в серьезность моих намерений уложить здесь всех четверых так ещё и самому лечь. Ну да, есть все-таки разница между тем, чтобы лечь рядом с одним ребенком, когда ему плохо и у него температура и между тем, чтобы устроить тут неожиданное лежбище со всеми сразу. Но какой у меня выбор? Я не могу быть одновременно в комнате у Антона, Серёжи, при этом оставаться рядом с Димой, так ещё и убедиться, что Арсений не страдает какой-нибудь бессонницей, потому что сейчас я в последнем начал сомневаться. Впрочем, с этим я разберусь утром, надеюсь мальчишка расскажет в чем дело, заодно утром же выясню, что вообще произошло с кружкой и как Димка умудрился себе осколок в ладошку вогнать. Но это позже, сейчас я слишком измотан собственными переживаниями, да и детям спать уже давно пора. Эти самые дети, к слову, недоуменно смотреть на меня все-таки перестали и действительно стали перебираться ближе к центру кровати. Вернее это это Арсений с Сережей перебрались сами, утянув за собой уже клюющего носом Антошку, а я сначала светильник выключил, потом Димку переложил и только после этого лег сам. Мне определенно точно стоит поблагодарить дизайнера интерьера за то, что он додумался поставить мне в спальню такую большую кровать. Я, конечно, не знаю с какой целью это было сделано изначально, но я определенно точно нашел применение всему свободному пространству. Как раз позволяет разместить четверых детей, причем так, чтобы они не лежали друг на друге. Ну да, друг на друге не лежат, зато на мне — да. Вообще-то, если прислушиваться к советам психологов, то детям нельзя позволять спать вместе с родителями, за исключением каких-то редких случаев. Объясняется это тем, что у детей должно формироваться понятие личного пространства, как своего, так и чужого, которое нужно уважать. К тому же, очевидно, что самим родителям попросту неудобно, когда ребенок всю ночь спит практически на тебе, а они так делают, в этом даже сомневаться не стоит, родительское плечо вместо подушки — это вообще излюбленная тема всех детей, оно впрочем и видно. Потому и выходит, что спать с родителями можно позволять только совсем малышам, лет до двух примерно, да и то в таком возрасте уже стоит начинать постепенно приучать спать в своей кроватке. Мои же дети пусть и маленькие конечно, но не настолько, чтобы спать со мной на постоянной основе. Но с другой стороны, как я уже дал понять, это плохо только в тех случаях, когда происходит постоянно. А у нас что? Одна ночь в качестве исключения из правил, да и то только потому что у меня нет уже никаких сил, чтобы пытаться найти другой выход из сложившейся ситуацией. Пускай уж спят как спят, не буду мучить ни их, ни себя. А к тому, что у них свои кровати есть, дети все-таки давно привыкли, ещё с детского дома, и с одного раза от этой привычки точно не избавишься, так что проблем возникнуть не должно. А навалились они на меня одной дружной кучей, напрочь игнорируя наличие подушек. Одеяло впрочем тоже они решили отбросить на другой конец кровати. Хотя оно и понятно, они сейчас настолько близко ко мне, что от одеяла им только жарко станет. С подушками тоже понятно, действительно, зачем они, если есть такой замечательный и удобный я? Правда у меня будет болеть все, теперь я в этом уверен на все сто процентов. Потому что это когда ты ребенка просто на руки поднимаешь он не кажется таким тяжёлым, а когда они все вчетвером лежат головами кто на моем плече, кто на животе, то вес, я вам так скажу, довольно ощутимый. Но ладно, потерплю как-нибудь. Постепенно затихла возня, малыши перестали крутиться и пытаться переместиться, чтобы лечь поудобнее. Димка с Антошей так и вовсе уже вовсю сопели, а младший ещё и игрушечную собаку одновременно с моей рукой к себе прижал, все то ему во сне обнимать нужно. Да и Арсений с Серёжей определено точно начинали погружаться в сон, даже несмотря на то, что мне казалось, что первому отчего-то засыпать трудно. А может я и ошибся, может у него просто сон чуткий и очень хороший слух, потому он Димку и услышал, не знаю… Утром спрошу, все утром. Ну и ночка, честное слово, выжала из меня вообще все, что только можно. И в душе так пусто почему-то, пусто и грустно одновременно. Знаю, сочетание странное, но уж как есть. И время, время то… А завтра пятница, детям в школу между прочим, а как они с утра пораньше теперь проснутся? И мне на работу… И мои родители должны во второй половине дня приехать. А мы все такими темпами будем сонные, дети ещё и капризные с огромной долей вероятности. Интересно, что обо мне подумают учителя, если я позволю детям денёк не походить в школу? И неважно, что тогда выходит, что Арсений в этой самой школе был только один день на этой неделе. Жалко же их, только мучаться будут и настроение, вероятно будет на нуле. А так я им хоть выспаться позволю. С моей работой то попроще будет, я могу и не прийти, а то и вовсе работать из дома, отчёты то все равно на почту мне приходят, так что с этим проблем не будет. Интересный из меня родитель конечно получается, вроде и утверждаю, что образование получать важно, но при этом сам же позволяю в школу не ходить. И это при том, что дети ведь и не просили об этом, это я сам решил их не отправлять. Но с другой стороны, кому я лучше сделаю, если все-таки отправлю их завтра, ах нет, простите, уже сегодня, в школу? Детям? Нет, они все равно ничего не выучат, если будут хотеть спать. Себе? Тоже нет, потому что я буду только сильнее переживать за них, все-таки от недостатка сна всякое бывает. Так что… Ну получается, что из меня выходит не самый примерный родитель, но я все-таки смещу приоритет в сторону эмоционального состояния детей и позволю им остаться дома. Не забыть бы только учителям с утра позвонить или хотя бы просто написать.