Четверо на одного

По моим ощущениям я в дороге времени провел больше, чем на работе. Дел особенно никаких не было, а с теми, что были прекрасно справлялись сотрудники и без моего участия. Пятница вообще волшебным образом на людей действовала, и их продуктивность повышалась в разы, равно как и скорость выполняемых задач. Вероятно, причина была в банальном, но тем не менее очень сильном желании уйти пораньше домой. Так, если подумать, то в целом на работу сегодня можно было и не ехать в принципе, но все-таки пришлось просто потому, что мне нужно было утвердить график отпусков и подписать заявления на этот самый отпуск от сотрудников. Дел на полчаса, не больше, а потому, если говорить начистоту, было даже немного обидно от того, что пришлось ради этого отстоять с утра в пробке. Впрочем, стоило уже давно привыкнуть к этому. Порадовало, что хотя бы дорога обратно была быстрее. Время только подходило к двенадцати дня, а я уже был не так далеко от дома и по дороге, раз уж все равно мимо проезжал, решил захватить Антона из садика. Перед этим, правда, набрал Женю и, надо сказать вовремя, она как раз собиралась выходить из дома за ребенком, но не успела, поэтому мотаться туда-сюда просто так ей не пришлось. Несмотря на то, что время уже подходило к обеду, невыносимой жары, вопреки прогнозу погоды, который я проверял с утра, не было. И, наверное, оно и к лучшему, потому что, будь на улице духота в заявленные плюс тридцать пять градусов, сил бы ни у кого не оставалось ни на что, да и на улицу выбираться себе дороже было бы. А так сейчас днем дети вполне смогут подурачиться на заднем дворе, а после Антошиного дневного сна можно будет и в парк выйти — всяко лучше и интереснее чем в четырех стенах сидеть. На территории садика было шумно — у детей все еще была прогулка. И групп было сразу несколько и помладше, и постарше, причем перемешались они между собой настолько, что уже было вовсе непонятно кто и где. Впрочем, непонятно оно было только для меня. Судя же по вполне спокойному виду о чем-то беседовавших между собой воспитательниц, подобное происходило каждый раз и уж они-то точно привыкли и детей различали на раз-два. Мой сорванец мне на глаза все никак не попадался, хотя к гомонящему «вихрю» и бегающих туда-сюда детей я приглядывался более чем внимательно. Иногда даже казалось, что знакомая лохматая макушка моего ребенка все же была поблизости, но очень быстро оказывалось, что ребенок не мой, просто цветом волос, да и в целом прической похож. Обнаружил я Антошку в итоге вовсе не там, где ожидал. Он сидел на скамеечке недалеко от собравшихся вместе воспитателей на пару с девочкой — Наташей вроде, если я правильно помню его рассказы. Их воспитательница при этом время от времени оборачивалась, смотрела на детей, будто проверяя, что они никуда не ушли и снова возвращалась к разговору. А вот Антошка был весь какой-то нахохлившийся, будто воробей, лохматый и вместе с тем жутко обиженный. Последнее заметить было вовсе несложно, я уже слишком хорошо научился считывать детскую мимику и взгляды, а потому был уверен, что намеренно надутые щечки и выпяченная губа кроме как об обиде в случае с Антоном ни о чем другом свидетельствовать не могут. И что интересно, девочка вовсе недалеко ушла от Антошки, точно такая же «сердито-надутая», с обиженным взглядом и разве что чуть менее лохматая, да и то лишь от того, что волосы были собраны в косу. Поначалу я подумал, что обиделась эта малышня друг на друга, но чем ближе подходил, тем сильнее понимал, что это не так. Сидели они буквально бок о бок и даже тихо о чем-то переговаривались. Зато в сторону воспитателей бросали взгляды более чем негодующие. Антошка так и вовсе, замечая, что в какие-то моменты взрослые на них не смотрят (и при этом по-прежнему совершенно не замечая меня) довольно нагло демонстрировал язык своей воспитательнице, вернее ее спине. Ну по крайней мере мне со стороны показалось, что этот жест был направлен именно на нее. Интересно, конечно… Первой меня заметила воспитательница, а не Антон — он отвлекся на разговор с подружкой. И как-то очень решительно женщина двинулась в мою сторону, прервав разговор с коллегами. Еще интереснее… Нет, конечно, воспитательница вовсе не выглядела злой или даже недовольной — просто очень уверенной и серьезной, но и этого хватило, чтобы меня насторожить. Определенно Антошка что-то натворил — в детском саду воспитатели только в таком случае и подходят к родителям с таким серьезным видом. Ну или если ребенку не дай бог плохо стало, но этот вариант отпадал хотя бы, потому что Тоша выглядел более чем здоровым. Обиженным — да, но здоровым. — Добрый день, — кивнув мне, поздоровалась женщина, — Павел Алексеевич. Это хорошо, что вы сегодня за Антоном пришли. Не возражаете, если я задержу вас ненадолго? Ответить я не успел. Меня в итоге все же заметил Антон и с громким криком «Паша» вскочил со скамейки. Буквально в считанные секунды мальчик оказался рядом, вцепился в меня и руками, и ногами, повиснув на мне как обезьяна. — А я скучал! А это ты сегодня вот так раньше с работы ушел, да? Поэтому ты пришел, а не Женя пришла? А обратно ты же не вернешься на работу сегодня? А мы гулять потом пойдем? А шоколадку ты мне купишь? Я хочу! И сок тоже хочу. А еще… А еще я пока не знаю, что еще, — на одном дыхании и слегка запинаясь выпалил Антошка. И я даже не был уверен, что он сам хотя бы один из собственных вопросов в итоге запомнил. Несмотря на то, что говорил Тоша вполне задорно и весело, да и энергии у него явно было хоть отбавляй, обида на его личике все еще прослеживалась, стоило ему лишь взглянуть в сторону воспитательницы. Наверное, именно поэтому он надолго на ней взгляд не задержал вовсе. Да и вообще у меня почему-то создалось такое впечатление, что заболтать меня ребенок пытался специально. — Я тоже по тебе очень скучал, — заверил я ребенка, осторожно поддерживая, когда ощутил, что он начал сползать и в целом хватка рук и ног немного ослабла — видимо немного устал цепляться за меня. — И на все твои вопросы я обязательно отвечу, только чуть-чуть позже. Подожди меня немного, поиграй вон с друзьями еще, а я с Юлией Дмитриевной поговорю, хорошо? Антона я уже полностью перехватил и поставил на землю. И моментально удивился крайне возмущенному взгляду, которым ребенок одарил меня. — Не надо с ней разговаривать, пошли домой! — тут же заявил мальчик, а мое удивление стало еще более сильным. — Она тебе совсем ничегошеньки интересного не расскажет. Ну пошли-и-и! Это все прозвучало, пожалуй, даже капризно. И лишь подтвердило тот факт, что Антон всеми силами пытался меня отвлечь и не дать поговорить с воспитательницей. Вот натворил ведь что-то наверняка, а теперь скрыть пытается хулиган маленький. — Антон, вернись, пожалуйста, на скамейку и подожди там, — явно не выдержав, попросила воспитательница. Неожиданно строго попросила, хотя и без гнева. Сдается мне, мой сорванец и вправду успел малость потрепать нервы добродушной в общем-то женщины. — Но я не хочу-у-у, — со все теми же нотками капризности в голосе объявил Антон. Для полноты картины не хватало только чтобы он ногами топать начал. Ребенок посмотрел на меня взглядом что называется «ну скажи ей что-нибудь наконец», да вот только я его надежд вовсе не оправдал. Только головой покачал, а потом кивком головы указал в сторону той самой скамейки, безмолвно прося послушаться. — Да ну Паша! Так нечестно! — сказал мальчик и скрестил ручки на груди, явно пытаясь казаться еще более обиженным. — Вперед, — вполне спокойно, но настойчиво ответил я. Мальчик вздохнул, пожалуй, слишком демонстративно и драматично, но все же потопал обратно в сторону скамейки. На полпути, правда, остановился, развернулся и опять продемонстрировал язык отвернувшейся воспитательнице. Но, справедливости ради, ему хватило одного лишь укоризненного взгляда с моей стороны, что прекратить кривляния. Я буквально по губам прочитал, как мальчонка сказал «ой» и все же умчался куда попросили. Снова строить из себя «очень сильно обиженного» ему это, впрочем, никак не помешало. — Я так понимаю капризничает он не в первый раз? — все еще поглядывая на мальчика, задумчиво спросил я. — Не в первый, — подтвердила женщина. — И если бы только капризничал. Честно говоря, Павел Алексеевич, у нас тут драка на драке и во всех оказывается Антон. Уж не знаю, что именно произошло и каковы причины, но последние два дня прям катастрофа какая-то. Задирает всех без причины, провоцирует, каждая прогулка слезами оканчивается, причем как со стороны самого Антона, так и других детей и не только из наших групп. Сегодня вот он оказался даже более изобретательным, вместе с подружкой безобразничали, — чуть развернувшись и указав кивком в сторону скамейки, сказала воспитательница. — Набрали из песочницы песок в ведра, лопатки взяли и пошли бросаться им во всех без разбора. Половина детей во всех группах грязные. И ладно грязные — не велика беда, но ведь и в глаза попадает. На замечания при этом он реагирует через раз и даже если и прекращает безобразия, то только на время, а как минут двадцать пройдет так все по новой. Боюсь, что я здесь абсолютно бессильна. Женщина замолчала и только руками развела немного растерянно, кажется, и вправду не понимая, как она могла бы решить эту ситуацию. И посмотрела на меня выразительно, давая понять, что решать необходимо мне. Справедливо в общем-то, отец я или кто в конце концов? Будучи откровенным, стоило признать, что проблемы вообще-то возникали далеко не только в садике. Я и сам не до конца понимал, что это вдруг на Антошку нашло, но он и дома в эти же последние два дня вел себя не то, чтобы хорошо. До драк, конечно, не доходило — подозреваю, потому что рядом все время был кто-то из взрослых, будь то я сам, мои родители или же Женя, — но это ничуть не мешало Антону задирать остальных, словно специально провоцировать, вызвать какую-то бурную реакцию. При этом под Антошкину раздачу чаще всего попадал Димка, полагаю, что как раз из-за этой самой реакции. Сережа в силу характера был согласен терпеть и даже не пытался как-то ответить, Арсений просто либо в комнату уходил, либо стратегически перебирался под бок к кому-нибудь из взрослых, лишая Антона возможности задираться. Естественно, пытаться как-то задевать их ребенку очень быстро надоело, а вот Димка другое дело. Он одновременно и терпеть такое к себе отношение не собирался, и к взрослым за помощью бежать не планировал, а потому почти всегда отвечал Антону тем же и, кажется, Тошу это только веселило. Так что да, дома с поведением ребенка тоже было все не так гладко, а еще хуже был тот факт, что я до сих пор не мог понять причины. Отчитывал, конечно, и разобраться вместе с тем пытался, но как-то не преуспел совершенно. Быть может это у Антона период какой-то такой бунтарский? Не было же подобного раньше, по крайней мере не на столько, а тут вон уже и на ребят в детском саду перешел, будто просто желал заявить этому миру о себе. Хотелось верить, что этот период все же рано или поздно закончится. И лучше бы, конечно, рано. — Я вас понял, — немного растерянно кивнул я женщине, будучи слишком сильно погруженным в свои мысли. — Знаете, я не первый год работаю, — снова заговорила она, — и на самом деле драки происходят регулярно, дети постоянно что-то делят, ссорятся, мирятся — это нормально. Проблема скорее в том, что Антон перестал реагировать на просьбы и замечания. Успокоить его возможно, только если, вот как сейчас, усадить на скамейку и встать рядом, следя чуть ли не за каждым движением. При этом стоит отойти ненадолго и, скорее всего, придется разнимать очередную драку с его участием. И понимаете, я чисто физически не способна постоянно находиться рядом с Антоном, помимо него я несу ответственность еще за семерых детей и попросту не успеваю находиться одновременно рядом с каждым из них. Так что я очень попрошу вас разобраться с этой ситуацией. В конце концов, по моему личному опыту могу сказать, родителей обычно дети все же слушают гораздо охотнее. Мда уж учудил мой сорванец, конечно, знатно. Понять бы еще зачем он это делает, было бы вообще отлично. Я прекрасно понимал, что что-то определенно не так и я это самое «что-то» упускаю. Естественно все эти драки и в целом непослушание не возникли просто так. С детьми никаких «просто так» не бывает в принципе. Другое дело, что понять причины не всегда вот так просто, а в случае с Антоном, пожалуй, совсем сложно хотя бы потому, что он и сам не разбирается до конца ни в своих чувствах, ни в действиях. Это к Арсению можно подойти и напрямую спросить о том, что его беспокоит, Сережа с Димой хотя бы в пяти из десяти случаев, пожалуй, тоже сумеют понять, что именно они чувствуют и почему что-то делают, а с Антошкой так не выйдет. Только самому догадываться, что называется ткнуть пальцем в небо в надежде, что попадешь. — Что ж, постараемся все решить, — заверил я воспитательницу и взглянул в сторону Антона. Все еще обиженного, взъерошенного, бросающего в нашу сторону недовольные взгляды. — Что-нибудь еще? — Нет, нет. Больше я вас не задерживаю, да и себя тоже, у нас прогулка уже к концу подходит. Хорошего вам дня, — проговорила женщина, а потом добавила громче, правда обращаясь уже вовсе не ко мне: — Ребята, строимся. — И вам тоже хорошего дня, — отозвался я и направился к Антону. Тот уже успел попрощаться с подружкой, убежавшей в общий строй, и, заметив, что я иду к нему, вдруг насторожился и посмотрел на меня внимательно и изучающе. Словно понять пытался, как много мне рассказали и какой будет моя реакция. И ведь, хитрец, еще и глазки невинные строить начал. И как только умудрялся сразу столько эмоций разом выдавать — и все ту же обиду, и внимательность, и вот эту невинность? И, наверное, в какой-то степени это было даже странно, но я не злился совершенно. Я столько раз слышал, как на детей иной раз кричат прямо посреди улицы за плохое поведение, не меньше раз слышал всякие истории, где родители сетовали на то, что из-за поведения детей им приходилось перед кем-то краснеть и все в таком духе. Но меня почему-то вся эта ситуация, которая для других определенно подошла бы под категорию тех самых, в которых приходится «краснеть», не задела совершенно. В то, что нервы у меня вдруг стали железными, верилось слабо, но тем не менее. Привык я, что ли, уже? И ведь не сказать, что я не умею злиться вообще, как можно было бы подумать, также как не сказать, что я не испытывал абсолютно никакого желания отругать ребенка. Испытывал, но при этом оно ощущалось больше как необходимость, вполне рациональное осознание того, что если не сказать ему ничего, то такое поведение войдет в привычку. Хотя, будем честны, все мои предыдущие попытки отчитать маленького вредину и хулигана, которых за последние дни было прилично, явно не помогли. Впрочем, сдаться явно будет хуже, чем попробовать вновь. Возможно, на какой-нибудь условный тридцатый раз моих объяснений ребенок все же прислушается. — Она тебе что сказала, что я плохой? Не верь ей! — столкнувшись с моим серьезным взглядом, обидчиво заявил Антошка. Я взглянул на ребенка удивленно, не до конца, если честно, понимая надумывает он это или ему кто-то успел заявить это самое «плохой» и Антон теперь действительно себя таковым считает. — Нет, Антон, никто не говорил, что ты плохой, — уверенным тоном заверил я мальчика и подхватил его на руки, начав двигаться в сторону ворот. — Кто-то сказал такое тебе? — долго не думая, решил напрямую спросить я у мальчика. Тот задумчиво прикусил губу, но спустя мгновение уверенно покачал головой из стороны в сторону. — Никто не сказал, — вслух подтвердил Антошка, а потом продолжил: — Но Юлия Дмитриевна же ругается на меня же! — Ругается, потому что ты ведешь себя как самый настоящий забияка, — все также спокойно проговорил я, — но это не значит, что ты плохой. Просто непослушный. Ребенок в ответ на мои слова фыркнул недовольно и решил не отзываться. Я же пока не стал настаивать, здраво рассудив, что этот разговор можно отложить до того момента, как мы окажемся дома. Поэтому до машины мы дошли молча, но зато под аккомпанемент Антошиного обиженного сопения. Как ежик, честное слово. Я думал, что Антон до самого дома так и не скажет мне ни слова, строя из себя по всей видимости «несправедливо оскорбленного», но все-таки, стоило мне самому сесть в машину и завести двигатель, как сзади раздалось очень ворчливое и недовольное: — И ничего я не забияка, ни капельки вообще. И я еще вообще не… не непослушный. Разговаривать с ребенком, когда он находился у меня за спиной и я его и не видел толком — только через зеркало, — было, конечно так себе идеей. Да вот только я уже успел тронуться и развернуться никак не мог. Дома разговаривать было бы проще, да и, чего греха таить, банально удобнее. Да я ведь и собирался буквально минуту назад доехать домой и потом уже решать все вопросы, но… но ведь ребенок начал этот разговор самостоятельно. Так что я просто не мог и не собирался его игнорировать, потому что подобное уж точно ни к чему хорошему не приведет, лишь сильнее спровоцирует или и того хуже станет причиной для лишних домыслов, вроде «значит я тебе не нужен» и слез. Ну его от греха подальше. — А почему ты тогда драки устраиваешь, задираешь ребят и воспитательницу не слушаешься? — Это все почти неправда! — отозвался Антон. Честно говоря, в голосе ребенка было столько наигранного возмущения и драматизма, что я с огромным трудом удержался от смеха и порадовался, что моей улыбки Антошка не мог заметить. Не стоит понимать меня неправильно. Конечно, ни в смехе, ни в улыбках нет ничего плохого. Но в данном случае, боюсь, моя реакция могла стать своеобразным поощрением для мальчика. Ведь если он поймет, что мне от его действий весело и смешно, то так и продолжит и задирать других, и драки устраивать. Банально потому, что улыбка взрослых для детей — это всегда что-то хорошее, стимул продолжать, поощрение, разрешение — как угодно называть можно, а суть одна останется. И если какие-то безобидные дурачества и игры я с удовольствием готов поддержать и посмеяться вместе с ребятней, то откровенное непослушание и уж тем более попытки навредить другим в виде тех же драк я поддерживать ну никак не хотел. Даже если мне от детской непосредственности и этих наивных попыток выкрутиться и выйти сухим из воды действительно становилось смешно. — А вот расскажи мне, солнце, «почти» — это как? — Это… это так, что я, может быть, чуть-чуть совсем дрался. Но не очень сильно и совсем-совсем немножко. То есть как будто бы почти не дрался, вот. И Юлию Дмитриевну я тоже почти слушался, так что я самый-самый послушный! Да уж, заявление, конечно, такое, что и не подкопаешься. И не врал ведь даже. Он и дома тоже почти слушался за исключением тех моментов, когда не делал этого. А главное уверенности в детском голоске было столько, что становилось очевидным — Антошка и вправду считает, что он, как сам и сказал, «самый-самый послушный». — Да уж вижу какой ты послушный, — тихо, так чтобы ребенок не услышал пробормотал я сам себе, а потом спросил уже громче: — А песком в ребят ты сегодня зачем кидался? Разве хорошо так поступать? — Нет? — скорее спросил, чем утверждал Антошка, о чем-то задумавшись. Правда, задумчивости этой хватило всего на пару секунду, так что уже следом мальчик как-то даже возмущенно воскликнул: — Но я же не виноватый, что мне вот скучненько вот так стало. Вот уж действительно, не виноватый он. Из всех возможных развлечений и игр он решил выбрать именно такой вариант. Я бы правда понял, если бы драка началась в процессе какой-то игры, если бы они с ребятам в группе поссорились, что-то не поделили, если бы какие-то недопонимания возникли. Подобное возникает часто, дети сначала развеселятся, потом из-за своей бурлящей энергии случайно толкнут кого-нибудь, скажут что-то не то, спорить начнут и начинается форменное безобразие. Да вот только такое безобразие абсолютно нормальное и неизбежное в процессе взросления. А тут Антошка, если я правильно понял, сам целенаправленно обижал других, будто он какой-нибудь задира, чего раньше за ним не наблюдалось. Интересно, он сам то хоть понимает зачем это сделал? — Антон, если тебе было скучно, ты мог поиграть с ребятами, а не начинать кидаться в них песком, — все же чуть строже сказал я, по-прежнему жалея, что приходится разговаривать с ребенком, находясь к нему спиной. — Он попадает в глаза и это больно. И когда ты дерешься, ты тоже можешь ударить так сильно, что другому станет больно. Одно дело, если кто-то обидел и ударил тебя, тогда да, давай сдачи, но зачем ты сам начинаешь драки и обижаешь других? Или я чего-то не знаю и это они начали первые? Антошка не ответил, только запыхтел, что тот паровоз, громко и недовольно. Сердился, а на что — было непонятно совершенно. Может я и вправду поспешил с выводами, слепо поверив воспитательнице и начинал все это действительно не Антон, а кто-то другой? И сердился Тоша как раз на то, что я только сейчас решил спросить, уже успев начать ругаться? Что ж, в таком случае я готов был перед ребенком извиниться и перестать ругать. В том, чтобы давать сдачи я ничего предосудительного не видел и, честно говоря, даже не понимал тех родителей, которые учат детей терпеть. Однако, я все еще не был уверен, что именно такая версия была правдой. Как-то слишком уж не вязался с этим песок, который по словам воспитательницы Антон набрал в ведро вполне намеренно, а не просто схватил горсть и бросил, чтобы защититься, да и тот факт, что дома Тоша сам лез на рожон и никто из старших его обидеть и не пытался, тоже зарождал сомнения. И понять, что является правдой, ориентируясь на одно лишь Тошино возмущенное сопение тоже не представлялось возможным. — Антош, я вроде бы задал вопрос и хотел бы услышать ответ. Тебя кто-то из ребят в садике обижает? — Решил попытать удачу я в надежде, что мне ответят. Через зеркало я увидел хмурое Антошино личико и то, как он снова надулся непонятно на что. И ответил он мне будто бы через силу, нехотя: — Никто меня не обижает. Я вздохнул, совсем уже не понимая мотивов детских поступков. Чувствую разбираться придется достаточно долго… И слава богу мы уже подъезжали к дому. На какое-то время в машине воцарилась тишина. Ну вернее почти тишина. Тоша снова принялся недовольно сопеть и все время, пока охрана открывала ворота, а я заезжал и парковался, только этим ребенок и занимался. Ах да, еще щеки от обиды надувал, сразу же став похожим на хомячка. — Позволь спросить, на что ты сейчас обижаешься? — спросил я после того, как вышел из машины и открыл заднюю дверь, чтобы достать Антона из автокресла. — Ты меня ругаешь, потому что, — буркнул мальчик, но при этом довольно доверчиво, как для серьезно обиженного, прижался ко мне, стоило только взять его на руки. — И вообще все меня ругают! А… а еще Юлия Дмитриевна меня наказала, а так нечестно! Ты знаешь, как вот очень неинтересно сидеть на скамейке? — явно жалуясь, ворчливо закончил мальчик. Ну прямо бедный несчастный ребенок, и ругают его, и наказывают, на скамейку сажая, ужасное безобразие какое-то. И как только справляется со всеми свалившимися на его лохматую головушку «бедами»? Вслух я, конечно, ничего подобного говорить не стал, хотя, признаться честно, сыронизировать очень тянуло. Но я, вроде как, ответственный взрослый и должен оставаться серьезным в таких моментах. Да и шутки Антон мог не понять в силу возраста и попросту обидеться. На самом деле понять ребенка было можно. Это мне, взрослому человеку скажи, что я должен сидеть спокойно где-нибудь на скамейке, никого не трогать и не делать вообще ничего, я даже обрадуюсь. Шутка ли иметь возможность просто отдохнуть абсолютно от всего и всех, пусть и ненадолго? Но это я, а то Антон — маленький четырехлетний мальчонка, для которого необходимость оставаться на одном месте и вправду равносильно настоящей трагедии и, таки да, для него это и вправду наказание. Так что в целом детские жалобы были вовсе не безосновательны, да вот только и ругали Антошку тоже далеко не просто так. — Ругаю, потому что ты плохо себя ведешь. И Юлия Дмитриевна наказала тебя по той же причине, — сказал я, пытаясь сохранить более-менее серьезный и строгий тон. Кажется получилось, Антошка даже насупился и глаза опустил. — А я не хочу, чтобы ты меня ругал, — проговорил Антон и уложил голову мне на плечо, то ли подлизываясь, то ли пряча таким образом взгляд. — Меня вообще-то совсем-совсем нельзя ругать. И наказывать. Никому! — И это почему же, расскажи-ка мне? — Потому… Потому что… Потому что я очень хороший и самый замечательный, и молодец, и… и вот! Ну да, а еще Антоша у меня прям сама скромность, какую поискать еще надо. Его послушать, так золотой ребенок, и это взрослые все такие нехорошие, Антошкины достоинства принижают и ругают почем зря. Справедливости ради, впрочем, стоит отметить, что Тоша и вправду замечательный мальчишка — общительный, озорной, улыбчивый. Не всегда послушный, но разве хоть кто-нибудь видел идеально послушных детей? Все они и вредничают, и шалят, и хулиганят — кто-то чуть больше, кто-то меньше, но сути это не меняет. — Конечно хороший и замечательный, — серьезно заявил я мальчику, — но, если ты ведешь себя плохо, от наказания это не спасает. И от того, что тебя будут ругать — тоже. — Но… но так же вообще же нечестно, — протянул Антошка и вздохнул опять неимоверно драматично. Актер, иначе и не скажешь, хоть сейчас в театр отдавай. — Нечестно, Антош, это когда ругают просто так, даже если ты совсем ничего не сделал, — пояснил я, направляясь в итоге к входной двери. — А здесь все честно, потому что в этой ситуации, солнце, ты сам виноват. Тебя несколько раз просили не задирать других, причем просил и я, и Юлия Дмитриевна. Ты сам решил не слушаться, так что вот тебе и результат. Ребенок мне не ответил ничего, да и головы до сих пор не поднимал, явно не желая на меня смотреть. Обижался точно так, как только дети и умеют, и факт собственной неправоты признавать мальчик не хотел, но в этом и не было ничего удивительного. Дети вообще часто считают, что только они в этом мире правы, а все остальные просто не хотят этого признавать. Все также в тишине мы вошли в дом, где, на удивление тоже было очень тихо. Пожалуй, даже подозрительно тихо, потому что обычно дома такой шум и гам стоит, что собственных мыслей невозможно расслышать. А тут вдруг тишина — ни тебе телевизора, ни музыки, ни споров. Впрочем, паниковать я не стал, за детьми было кому следить, да и Жене я не так давно звонил и все у них было в порядке. Так что, скорее всего, ребятня либо заигралась где-то на верхних этажах, вот их и не слышно, либо они все на заднем дворе. В любом случае мне это было даже на руку. Доводить до конца разговор с Антоном нужно было сейчас, пока «горячо», так сказать, но делать это, если бы вокруг находилось много народу было бы невозможно. Да и сам Антошка слишком быстро бы отвлекся, переключился на какие-нибудь игры со старшими и, конечно же, уже точно не стал бы меня слушать. В конце концов он и так делал это с явной неохотой. — Может быть ты посмотришь на меня? — усадив ребенка на пуфик в прихожей, спросил я. Антон послушался, но при этом детский взгляд был насупленным и хмурым. Мальчик явно предпочел бы просто пойти играть, а не слушать нравоучения с моей стороны, но не то, чтобы у него в этом вопросе был выбор. — Тош, что с тобой происходит в последнее время, м? — стянув с детских ножек обувь, скорее риторически поинтересовался я. — И в садике других обижаешь, дерешься, провоцируешь, не слушаешься. И дома задираешь всех, с Димкой, опять же, чуть ли не драки устраиваешь. Антошка после моих слов сразу принял вид настолько невинный и одновременно оскорбленный, насколько был способен. И головой отрицательно покачал, мол не было ничего, и я на него наговариваю… Ну да, везде ложь и клевета, один Тоша у меня самый послушный мальчик на свете. — Вот не нужно головой мотать и делать вид, будто ты не при чем, — прервал я детское «выступление». — Я, Антош, прекрасно помню, что буквально сегодня утром с вашей ссорой на пустом месте разбирался, а начал эту ссору ты. И мы с тобой уже не один раз за последние два дня говорили о том, что так вести себя не нужно. Но ты мало того, что и дома не перестал безобразничать, так еще и в садике, как оказалось, ведешь себя не лучше. — Ну-у-у, — недовольно протянул мальчик, — я не без… не безо… не бе-зо-бра-зни-чаю, — отчего-то с трудом выговорил слово Антошка. — И вообще я хороший! — Хороший, конечно, тут не спорю, — уверенно уже в который раз заявил я ему. — Но о том, что ты хороший знаю я, и знаешь ты. А остальные детки будут считать тебя хулиганом и задирой, если ты продолжишь так себя вести. Тебя ведь никто не обижает, так почему тогда обижаешь других ты? — Никого я не обижаю, — все также насуплено выдал мальчик и попытался встать, но не сумел, поскольку я осторожно придержал его за руку. — Обижаешь. Я уверен, что тебе бы очень не понравилось, если бы кто-нибудь просто так тебя ударил и бросил в лицо песок. И другим деткам это тоже не нравится, — возразил я и нахмурился, заметив, что ребенок попытался вырвать руку из моей хватки. — Антон, хватит пытаться уйти. Я с тобой разговариваю и хочу, чтобы ты меня слушал. — Ты ругаешься, а не разговариваешь! — заявил Антошка еще и ногой топнул, пытаясь видимо передать всю степень своего возмущения. — А я не хочу, чтобы ты меня ругал! У почему-то с каждым мгновением создавалось впечатление, что ребенок намеренно пытается меня спровоцировать, оттого и слушать меня не хочет, да и в целом будто вот-вот закатит мне тот еще «концерт». Границы ищет — это и дураку ясно. И в целом-то это не является чем-то неожиданным, проходили уже пару раз нечто подобное, только почему-то с Антоном все выходило чуть сложнее чем с тем же Димой. То ли младшенький просто самый упертый из всех, то ли в силу своего возраста не желает разбираться и понимать, что он сделал не так, как минимум, потому что для него это дело долгое и скучное. — Понимаю, — ответил мальчику я и подхватил его на руки, — так банально было проще не дать ему уйти. — Никому не нравится, когда их ругают. И мне, Антон, вообще-то тоже очень не нравится тебя ругать. Но… — Ну так и не ругай! — перебил меня ребенок и вдруг ущипнул меня за руку, да так неожиданно и, признаться честно, довольно больно, что я даже зашипел. Поначалу я решил, что сделал это Антошка случайно, быть может, за футболку схватиться хотел, но немного не рассчитал, может вообще чисто рефлекторно ухватился за первое, что под руку попалось — да мало ли причин могло быть. Вот так сходу обвинять в чем-то ребенка я не считал правильным, да вот только этот самый ребенок слишком быстро развеял мои сомнения, ущипнув меня за руку снова. Смотрел при этом он мне прямо в глаза, возмущенно, обиженно, с вызовом. Прекрасно понимал, что именно он делает и, кажется, попросту хотел меня вывести из себя, проверял реакцию. И сказать, что это меня сбило с толку окончательно — ничего не сказать. Сразу начал пропадать мой в общем-то вполне добродушный, где-то даже веселый и шутливый настрой, равно как стала пропадать и уверенность в том, что решить все получится без излишней строгости. Так-то я уже успел привыкнуть и к Антошиным капризам, и истерикам, и даже к тому, что он в последнее время пытается спровоцировать остальных и мне даже казалось, что вот-вот мне удастся подобрать заветный ключик к разгадке тайны его не самого лучшего поведения. Да вот только в том-то и дело, что лишь казалось. Я ну никак не мог ожидать, что его провокации в отношении меня выйдут фактически на тот же уровень, что и с детьми его возраста. Делать больно другим нехорошо само по себе, и Антону, конечно, уже не раз это было сказано, но до этого он хотя бы не пытался так воздействовать ни на меня, ни на кого-либо другого взрослого в принципе. А тут… да, честно говоря, не знаю, то ли он забылся совсем, то ли обнаглел до неимоверной степени. В любом случае это было уже совсем перебором и на шутку, простое баловство или даже обиду ни капли не походило. А потому пресекать подобное следовало на корню, иначе ничем хорошим такое поведение не закончится. — Мне больно, когда ты так делаешь, — строгим тоном начал я, — я же тебя не щипаю и вообще никаким образом больно не делаю, так, будь добр, не делай этого и ты. И перебивать других, когда они разговаривают тоже некрасиво. Антон только скривил гримасу, будто передразнить пытался, а потом демонстративно зажал уши руками и отвернулся, не пожелав даже смотреть в мою сторону. Вот и что с ним происходит сегодня? Он решил вообще все рекорды побить и продемонстрировать мне все те стороны своего характера, которые не показывал раньше? Знал бы он, что у меня характер покруче, и такое его поведение меняет мой настрой отнюдь не в лучшую для ребенка сторону. И я, честно говоря, уже и сам начал опасаться, что, то раздражение, которое уже начинало потихоньку подниматься изнутри после всех этих демонстраций, ни к чему хорошему не приведет, особенно если Антон все-таки продолжит в том же духе. Я настойчиво, но все же очень осторожно, опасаясь случайно навредить, перехватил детскую руку и отвел ее в сторону, не позволяя мальчику снова зажать ухо. А потом продолжил говорить совсем уж недовольно и предупреждающе: — Антон, перестань. Когда я с тобой разговариваю, я хочу, чтобы ты меня слушал. — Не перестану, не перестану, не перестану! — громко протараторил мальчик. — Я не буду тебя слушать, ты достал! Я понимал, что с каждым сказанным этим врединой словом начинаю закипать все сильнее. От моего снисходительного настроения теперь окончательно не осталось и следа, а самообладание и способность к самоконтролю стремительно утекали куда-то, почти как песок сквозь пальцы. И если еще каких-то несчастных двадцать минут назад (ну или сколько там прошло на самом деле?) когда я только забирал ребенка из детского сада его поведение меня ни капли не злило, то теперь я буквально каждой клеточкой собственного тела ощущал, что еще чуть-чуть и мой собственный сын выведет меня как минимум на крик. А кричать вообще-то не хотелось, но и сдерживаться становилось все сложнее. — Антон, я сказал хватит! — холодным, почти стальным голосом проговорил я, но этому ребенку хоть бы хны, он только отвернулся от меня, продолжая свои якобы обиды. — Послушай, я тебя предупреждаю один единственный раз. Если ты продолжишь так себя вести, то я тебя накажу и ты отправишься в угол. Ты понял меня? — Ты не можешь так делать, это нечестно! — снова с криком возмутился Антон, да с таким громким что аж в ушах зазвенело. И у меня от этого его «нечестно» скоро глаз дергаться начнет, вот правда. Стоило признать, у Антона определенно был настоящий талант, о существовании которого я и знать не знал. Талант выводить меня из себя ну просто в кратчайшие сроки. Прям на рекорд шел, обойдя всех моих остальных детей вместе взятых. Да вот только это вовсе не тот успех, за который хотелось хвалить и аплодировать. — Я могу, Антон, и я сделаю, если ты не прекратишь вести себя плохо, — сухо отрезал я. Мне и самому вовсе не нравилось общаться с мальчиком таким образом, но он правда совершенно не оставлял выбора. — К слову делать больно тем, кто ничего не сделал тебе, тоже нечестно, и тем не менее ты упрямо продолжаешь это даже после того, как я несколько раз попросил перестать. Но к этому разговору мы с тобой вернемся позже, потому что сейчас, как я посмотрю, ты слушать меня не намерен. На самом деле проблема была не только в том, что Антон не хотел слушать. С этим можно было бы разобраться, просто повторять ему снова и снова одно и то же пока я бы не добился от него реакции. Гораздо хуже была моя неуверенность в собственных эмоциях, вернее в том, что я не знал, смогу ли и дальше удерживать их под контролем. Не столько Антону, сколько мне самому теперь требовалось время чтобы элементарно успокоиться и найти в себе силы выдерживать незнамо откуда взявшиеся наглость и дерзость, перемешанную с детскими капризами. Именно из-за этого, вопреки более раннему желанию все объяснить Антону сейчас, не откладывая на потом, я временно разговор решил свернуть, а самого ребенка опустил обратно на пол. И, наконец, разулся и сам, понимая, что в прихожей мы очень сильно задержались. Возможно, стоило сразу пойти с ребенком в комнату, — быть может в другой обстановке он был бы посговорчивее, но теперь то уже что? — Пойдем руки мыть, а потом остальных найдем и сядем обедать, — не сумев (а может и не пожелав) вот так сразу избавляться от строгого тона, сказал я, направляя мальчика в сторону ванной комнаты. Искренне хотелось верить, что Антошка со временем успокоится и на контакт будет идти охотнее. Да вот только каковы были шансы?

***

Собрать всех на обед оказалось делом двадцати минут, из которых большую часть мы потратили на то, чтобы накрыть на стол. Как я и предполагал, в доме было так тихо, когда мы пришли, потому что ребятня (и щенок, куда уж теперь без него?) вся оказалась на втором этаже в Димкиной комнате. Они все, — даже Арсений, чему я несказанно удивился, — с энтузиазмом собирали что-то только им одним понятное из конструктора, решив не следовать никаким инструкциям, а дать полет фантазии. С ними же была и Женя, но ее, как мне показалась, дети использовали исключительно в качестве человека «открепи деталь/прикрепи деталь/помоги пожалуйста». Родители же мои нашлись в выделенной им комнате на третьем этаже — включили какой-то фильм на ноутбуке и просто смотрели его. Ну вернее мама смотрела, пока папа пытался делать вид, что он хотя бы не засыпает. И вот они обедать отказались, а я не стал настаивать — взрослые люди в конце концов, сами решают, когда и что им есть. Так что за столом мы сидели вшестером, ну и Черрик разлегся под Димкиным стулом. Они теперь вообще вместе все время были, и я иногда даже переставал понимать это щенок за моим сыном хвостиком ходит или, наоборот, мой сын за щенком. Впрочем, это не так уж и важно на самом деле. Дети моего не самого лучшего настроения, кажется, и не заметили вовсе, а потому вели себя как обычно — переговаривались, хихикали над чем-то, Сережка немножко ныл, что ему больно есть из-за стоматита, но голод свое явно брал, а потому только жалобами все и ограничилось. Да и меня ни разговоры, ни смех, ни вот такие незначительные жалобы никак не задевали и уж тем более не злили — к этим вещам я давно уже привык и относился с философским пофигизмом. Да и не было в них ничего плохого. А вот кто действовал мне на нервы и все никак успокоиться в своих провокациях не мог так это Антон. Ей богу, ни слова бы не сказал, если бы мальчик просто включился в разговор остальных и смеялся над всякой ерундой, но младшенький по всей видимости решил, что настроение ему сегодня не позволяет вести себя спокойно. Он будто специально начинал барабанить ложкой по столу, шатать этот самый стол, демонстрировать всем свой язык и после замечаний только сильнее распалялся и в придачу злил еще и меня. В какой-то момент я решил просто игнорировать этот цирк и, о чудо, в отсутствии зрителей и реакции соответственно ребенок все же прекратил и вернулся к еде. Правда выглядел он при этом так, будто сделал всем великое одолжение, которое, сдавалось мне, очень быстро прекратит действовать. — Папа, а когда можно будет с Черриком гулять выходить? — полностью переключая мое внимание на себя спросил Димка, смешно наклонившись в сторону, чтобы заглянуть под стул. — Ему прививку еще одну поставить нужно, потом можно будет. На следующей неделе к ветеринару съездим, — пояснил я, а потом, заметив краем глаза, что Антон все же нашел себе новое «развлечение» и стал бросаться кусками хлеба в Арсения, сидевшего напротив, сказал строго, обращаясь к младшему: — Антон, оставь Арсения в покое. И перестань играть с едой, ее есть нужно, а не раскидывать. — Я уже наелся вообще-то, — объявил этот невозможный ребенок и отодвинул от себя тарелку с недоеденным супом. — Наелся — хорошо, не мешай тогда есть другим. Антон мне ничего не ответил, но и из-за стола уходить не стал. Просто пристально смотрел сначала на меня, а потом на столешницу перед собой, словно задумавшись над чем-то. Хотелось верить, что над своим поведением, а не над очередной пакостью. — Па-а-ап, так и когда ему поставят прививку, то можно будет гулять, да? И в парк с нами тоже можно будет чтобы Черрик пошел? — заметив, что от Антона я снова отвлекся, вернулся к так интересующей его теме Дима. — Да, солнце. И не то, что можно, а даже нужно, собак нельзя все время дома держать без прогулок. — Значит он будет с нами все время гулять! — констатировал Димка и сделался при этом довольным донельзя. Правда слишком быстро выражение его личика сменилось на удивленное и даже будто бы оскорбленное. — Эй, ты что? Пап, он меня пинает! Ну да, Димка — это не Сережа, который до последнего терпеть будет, но младшего не сдаст, и не Арсений, который либо попытается успокоить его самостоятельно, либо как ни в чем не бывало отступит куда-нибудь в сторону. Этот себя в обиду точно не даст, причем любыми способами. Да и, стоит признать, такой вариант с жалобой был в разы лучше возможной драки, а она могла бы состояться, будь у Димы настроение чуть похуже и желание дать сдачи. А Антон сегодня прям упрямый донельзя, причем отнюдь не в хорошем смысле этого слова. Вот сколько раз мне еще ему повторить, чтобы он прекратил вести себя подобным образом? Я думал в предыдущие дни с ним было тяжело, но нет, те мелкие стычки и рядом не стояли с тем, что происходит сегодня. И вот правда этот ребенок доиграется. Мне уже захотелось просто гаркнуть от души, да так чтобы угомонился наконец, но пока еще я держался. Да вот только боюсь еще одна-две выходки, и я сорвусь. А он будто того и добивается — выводит из себя так, что сил моих уже нет. — Мы с тобой только недавно о чем говорили? — скорее риторически спросил я, перехватив взгляд Антона и при этом в ответ посмотрев на него серьезно, если не сказать сурово. — И ты помнишь, что я тебе сказал будет, если ты продолжишь так себя вести? Мне все-таки стоит тебя наказать? Никакой реакции от ребенка я не дождался, зато остальные взглянули на меня удивленно, но этот факт я проигнорировал. Вместо этого снова посмотрел на Антона и продолжил говорить: — Если ты решил и дальше сидеть за столом, то веди себя спокойно и прекрати дергать всех вокруг. Либо же выходи из-за стола и иди пока займись чем-нибудь. Я очень рад, что ты уже сытый, но мы все еще обедаем. Мальчик все также молчал. Уходить он явно никуда не собирался, так и остался сидеть на месте и только взгляды красноречивые в мою сторону бросал, да губы дул обидчиво. Я же сам себе начал говорить о том, что так бывает — у детей меняется настроение, в одни дни они сговорчивые и веселые, в другие грустные, в третьи ведут себя совершенно безобразно. В этом нет ничего необычного, все приходящее и уходящее. Да, в последние пару дней Антон стал настоящим маленьким хулиганом, но ничего, завтра у него настрой будет другой. А если не завтра, то послезавтра. А если не послезавтра, то через неделю — времени так-то много… Правда ничерта эти рассуждения не помогали. Мальчик уже довел меня до того состояния, когда где-то внутри что-то начинает закипать, волнами поднимаясь все выше и выше — к самому сознанию, путая его, отодвигая рациональность на второй план и выдвигая на первый только эмоции. И это нехорошо, вовсе нет, но тем не менее подобное состояние свойственно людям. И я не робот, чтобы отличаться от остальных… На самом деле, если бы Антон просто продолжил молча и спокойно сидеть на стуле, то ничего бы и не было. Я бы сумел успокоиться, сумел бы собрать мысли в кучу, взять себя под контроль. Но Антон тоже человек, пусть и маленький, и он тоже далеко не всегда мыслит рационально, не идет на поводу у эмоций. На самом деле в силу возраста только эмоции им зачастую и руководят. Вероятно, именно из-за этих эмоций мальчишка и схватил ложку, чтобы уже через секунду со всей дури швырнуть ее в мою сторону — то ли злость демонстрировал, то ли обиду. Странно, но мне почему-то показалось, что все произошло будто бы в замедленной съемке: ложка отскочила от стола раз, потом второй, двигаясь при это совершенно неторопливо, лишь чуть-чуть поворачиваясь в сторону. До меня она так и не долетела — грохнулась в итоге на середину стола с противным звоном, больно резанувшим по ушам. И после этого что-то с треском разорвалось во мне. — Да угомонишься ты сегодня наконец?! — уже совершенно бесконтрольно рявкнул я так, что уставились на меня как перепуганные кролики все, включая Женю. В тот момент, правда, я вовсе не осознавал этого и едва ли обратил внимание. — А если бы эта ложка в глаз кому-нибудь прилетела? Сколько еще раз мне нужно повторить тебе перестать вести себя подобным образом? Сколько, Антон?! Ну-ка встань! Его выходки просто достали. Да достали, как бы странно это ни звучало по отношению к моему собственному ребенку. Начал он с мелких стычек, перешел на драки, на швыряние песком, а теперь вот это. Он попытался кинуть в меня ложкой! И насколько сильно это его действие было за гранью вообще всего, и моего терпения в том числе, словами передать было очень сложно. От четырехлетнего ребенка ты такого не ожидаешь. Да что там от четырехлетнего, как родитель ты вообще не ожидаешь, что дети в каком угодно возрасте начнут швыряться всем что под руку попадется в тебя. Не в стену, не на пол, а в тебя! Поняв, что выполнять мою просьбу (которая гораздо сильнее походила на приказ) ребенок не собирается, я, сам того не осознавая, разозлился только сильнее. Встал я слишком резко, а потому со стороны это, наверное, выглядело даже угрожающе, но думать об этом получалось крайне плохо. Где-то на краю сознания все же билась мысль о том, что так делать не стоило, что мне вообще нужно было прекратить обращать внимание на поведение сына и просто выйти самому и успокоиться, да вот только… Да вот только здравый смысл все сильнее и сильнее терялся под натиском эмоций и ухватиться за все те правильные и рациональные мысли никак не удавалось. В голове был сплошной туман, почему-то красный, словно тряпкой перед быком размахивают. Создавалось впечатление, что меня сорвало не меньше, чем моего ребенка, а может даже и больше. Только полюса у наших срывов были разные — с его стороны тотальное безобразие, непослушание и полное игнорирование моих слов, а с моей простая человеческая злость и сдавшие напрочь нервы. — Антон, я попросил тебя встать, — повторил я, лишь немного понизив голос. Я не знаю, какое чудо меня сдерживало от того, чтобы не наделать глупостей и не наговорить ребенку абсолютно все, что крутилось на уме в тот момент, но оно сдерживало. И, подойдя к мальчику, за руку я взял его все равно очень осторожно и бережно и также аккуратно потянул на себя, вынуждая подняться со стула и придержав, когда он споткнулся о собственную ногу. Возможно где-то на подкорке столь сильно впечаталось осознание того, что это мой собственный ребенок, обижать которого и уж тем более ненароком сделать больно я не хочу и права не имею, что, даже несмотря на мое крайне взвинченное состояние, подсознательно я стремился мальчика оберегать всеми силами. Антона я за руку подвел к выходу из гостиной, не воспринимая при этом ни его жалобное выражение лица, ни испуганные и шокированные взгляды остальных, оставшихся позади меня. Я не игнорировал их специально, просто… просто в моем состоянии было очень сложно осознавать даже самого себя, а детей — тем более. — Ну-ка марш в комнату! — направляя Антона в сторону лестницы, скомандовал я. — Но… — затормозив ногами, попытался было возразить мальчик, да вот только столкнувшись с моим, смею верить, что даже чересчур красноречивым и выразительным взглядом, тут же стушевался и как-то даже сжался весь, будто хотел стать меньше, чем он есть. — Никаких «но». Марш, я сказал. — Я снова потянул его за руку к лестнице, а, заметив, что мальчик, то ли растерявшись, то ли мне на зло, опять уперся и, несмотря на вполне настойчивые действия с моей стороны, делал все, чтобы не сдвинутся с места, я снова скомандовал сильно громче, чем на самом деле следовало бы: — Антон, сейчас же! Шагай! Испытывать мое терпение и дальше он, слава богу, не стал. Может окончательно испугался моих криков, может наконец начал осознавать, что очень сильно переборщил, может еще что. В любом случае сопротивляться мальчонка не продолжил и послушно начал идти рядом со мной по лестнице наверх и только взгляды на меня бросал все те же жалостливые и обиженные. Я подстраивался под детский шаг, — все же несмотря на мое крайне взвинченное состояние тащить ребенка куда бы то ни было насильно, чуть ли не волоком, я категорически не хотел. Понимал это правда скорее инстинктивно, чем на рациональном уровне, но слава богу что понимал вообще. В комнату я вошел более чем решительно. Прикрыл дверь, выпустил детскую руку, заметил, как Антон отступил на пару шагов в сторону, глядя на меня настороженно и с опаской. И со все той же решительностью я указал рукой в сторону пересечения стен, параллельно смерив ребенка строгим — по крайней мере если судить по его реакции — взглядом. — В угол, Антон! — несколько резковато, но в этот раз хотя бы без крика, сказал я. У мальчика взгляд сменился с жалобного на очень удивленный и малость растерянный. Очевидно, что он до последнего верил, что мои предупреждения работают только на словах, а до действий дело не дойдет. И я бы вообще-то был бы и рад не приводить в действия подобного рода обещания — мне и самому они не нравятся — но, ей-богу, сил моих уже нет. — Я не хочу, так же нечестно, — отозвался Антон, но добрую половину своей уверенности, да и наглости тоже, он успел растерять, отчего детский голосок прозвучал скорее тоскливо, чем уверенно. Правда сам факт того, что он все-таки осмеливается продолжать со мной спорить, на руку мальчику вовсе не играл. Я вдохнул глубоко, пытаясь собрать мысли в кучу и успокоиться. Пока что получалось все также плохо. Внутри что-то кипело, противное такое, раздражающее только сильнее. Это бесконечное «нечестно» меня уже порядком достало. Хотелось продолжить орать, но что-то меня удерживало и слава богу — хватит с ребенка и одного моего крика. — У тебя был шанс, но ты использовать его не захотел, — ответил я. — Так что сейчас не нужно пытаться со мной спорить. Я тебя предупреждал о том, что будет, если ты не прекратишь безобразничать. Ты захотел продолжить — это твое решение, но за каждый свой поступок нужно отвечать. Ты наказан, Антон, так что повторяю еще раз, встань в угол. Хватит уже испытывать мое терпение. Мальчик тут же принялся строить мне глазки, явно пытаясь разжалобить. В какой-нибудь другой ситуации это, наверное, даже подействовало бы, — глазены у ребенка были невероятно выразительными, и он как-то моментально стал напоминать маленького несчастного котенка, — да вот только я был на взводе, а потому детский взгляд в этот раз не зацепил меня совершенно. Наоборот, только злость с новой силой нахлынула, стоило осознать, что Антон опять пытается выкрутиться, явно не желая отвечать за все то, что успел натворить. Уговаривать его я не стал, — и смысла не было, и сил подбирать слова уже не осталось, — просто сделал шаг к нему, взял за руку и самостоятельно подвёл к пересечению стен. Молча и решительно, не обращая ни малейшего внимания на непрекращающиеся попытки разжалобить меня при помощи то печальных, то обиженных, то ещё каких-то — я уже даже определить не мог каких именно — взглядов и вздохов. Однако, на удивление, помимо бесполезных в данном случае попыток вызывать жалость к своей маленькой персоне, сопротивляться мальчик никак не пытался. Понял ли он что-то, испугался ли, или какая другая причина была, я не знал и выяснять пока что не собирался. Не потому, что не хотел, а потому, что не был уверен, что какая-нибудь неосторожная фраза не станет причиной моего срыва. У моих нервов и так все предохранители к чертям полетели и усугублять ситуацию категорически не хотелось. Антон на меня оглянулся, вздохнул как-то очень несчастно, вероятно жалея себя самого и свою, несомненно, тяжкую и несправедливую судьбу, но все же развернулся лицом обратно к стене и даже руки за спиной сложил. Так со стороны посмотреть и прямо само послушание, даже и не догадаешься, что этот маленький ребенок, подкупающий своим детским очарованием и видом ангелочка может додуматься швыряться ложкой и устраивать бесконечные драки. Я едва заметно покачал головой и отошел к окну, пытаясь на что-нибудь отвлечься. Антошины безобразия вспомнились слишком ярко и, пожалуй, это стало ошибкой. Как-то сами по себе стиснулись зубы до такой степени, что даже челюсть свело, а руки захотелось сжать в кулаки. И я вдруг резко начал чувствовать себя совершенно беспомощным, от того, как сильно потерялся в собственных эмоциях и понятия не имел, каким образом взять их под контроль. По-хорошему стоило уйти и успокоиться, просто взять и выйти из комнаты, умыться, пройтись где-нибудь — да что угодно сделать, только бы в себя прийти. Да вот только сделать этого теперь я не мог. У детей есть удивительное свойство, особенно у таких маленьких, обижаться на разные мелочи и делать совершенно неправильные выводы. И если ребенка наказать и при этом не оставаться рядом, в его поле зрения, то он слишком легко сможет решить, что его в общем-то никто и не любит и нужен он взрослым только когда ведет себя исключительно хорошо. Да вот только всегда послушными дети априори быть не могут, и даже они сами это прекрасно понимают. Оттого и начинают считать себя каким-то не такими, раз не могут соответствовать чьим-то ожиданиям и стандартам. И мне бы совершенно не хотелось, чтобы Антошка по детской своей наивности что-то себе нехорошее надумал и решил, что никому он здесь не нужен. Недолго думая, я открыл окно — отчего-то казалось, что в комнате невероятно душно. Теплый ветер едва ощутимым сквозняком пронесся по комнате, несильно всколыхнул занавески и едва слышно зашелестел страницей оставленного на столе альбома. Я оперся руками о подоконник. Он тоже был теплым, почти горячим даже, так сильно он нагрелся от бившего в окно детской спальни солнца. На улице было шумно и как-то очень ярко, будто насыщенность цветов кто-то выкрутил на самый максимум. Шум проезжавших неподалеку машин немного отвлекал от невеселых мыслей. Мне на глаза попадались то растущие вдоль забора туи, то высаженные кустарники и цветы — слегка потрепанные из-за чрезмерного любопытства моих детей. Мое внимание почему-то привлекало абсолютно все вокруг, словно, рассматривая привычные вещи и прислушиваясь к привычным звукам, я мог бы ненадолго убежать от собственных мыслей и чувств. Бессмысленно, конечно, и совершенно бесполезно — еще ни одному человеку в этом мире не удавалось убежать от себя самого. И у меня не получалось тоже. Где-то в глубине не то души, не то сознания все еще неумолимым вихрем кружилось раздражение. На поведение Антона, на себя самого за несдержанность, на ситуацию в целом. Было совсем странно ощущать одновременно злость, пока что не утихшую до конца, и глубокое сожаление из-за собственных действий. Кричать на ребенка, конечно, не стоило… но ведь и не делать этого уже не получалось. Говоря начистоту, я и подумать не мог, что меня можно настолько сильно выбить из колеи, то ли разорвать на части что-то внутри, то ли переключить подобно тумблеру. Я всегда считал себя человеком достаточно сдержанным, да и попросту неглупым, умеющим находить выходы из самых разных ситуаций. Да и в жизни бывало всякое — и ссоры, и скандалы, и крики, и неприятные сплетни — все как у всех. И ведь ничего, справлялся как-то. А тут… а тут словно что-то во мне поломалось, тот стержень, та сильная сторона, позволявшая держать под контролем в первую очередь себя самого. Возможно, сломалось потому, что речь шла о моем сыне и во мне буквально столкнулись две стороны: человек рассудительный и сосредоточенный, полностью понимающий, как далеко зашел ребенок и осознающий в полной мере, что пресекать подобное нужно, — пусть и не совсем правильным способом, а с помощью крика, — и просто отец, который собственного ребенка любит безусловно и вопреки, и которому, будем честны, до безобразия жалко ругать и уж тем более наказывать это маленькое лохматое чудо. И вряд ли мне бы удалось разобраться, какая именно сторона побеждала. В любом случае оказалось, что ругать детей в разы сложнее, чем ругаться с абсолютно любым взрослым человеком. Ругать не так, как это было во все предыдущие разы — спокойно, осознанно, четко и вдумчиво, в полной мере осознавая, что ты говоришь и что делаешь. Совсем иначе — на эмоциях, едва удерживая контроль, не понимая до конца ни собственных слов, ни действий. Я ведь даже предположить не мог, как тяжело будет, если кто-то из детишек меня просто выведет из себя, причем столь сильно. Доведи меня до такого же состояния кто-нибудь взрослый и я бы, скорее всего, орал бы добрых полчаса, пока запал не иссякнет (и я не говорю, что такой подход хороший и правильный, я говорю, что такое просто бывает). Но с детьми… с ними приходилось очень сильно сдерживаться, невероятно сильно и от этого было в разы тяжелее. Хотя бы потому, что сил уходило слишком много. Счет времени я потерял слишком быстро. Стало казаться, что прошла одновременно вечность и только несколько минут. Мельком взглянув на яркие, как раз подходящие для комнаты четырехлетнего мальчишки часы я понял, что прошло едва ли минуты три. И почему же они тянулись так неотвратимо медленно? Эмоции все никак не желали утихать. Сменялись одна другой слишком быстро чтобы в полной мере осознать каждую из них в отдельности и слишком хаотично, чтобы суметь в них разобраться и упорядочить. Резко разболелась голова, — тянуще и противно, как часто бывает, когда перенервничаешь. На глаза попался садовый шланг, который почему-то валялся прямо посреди двора. Захотелось облить самого себя водой из него — желательно отрезвляюще ледяной, — но, наверное, со стороны это выглядело бы очень глупо, да и спускаться пришлось бы. Поэтому делать я, конечно, ничего такого не стал. В лицо светило солнце, которое отчего-то со временем тоже начало раздражать, хотя и причин для этого вроде бы и не было. Неужели настолько сильно сдали нервы? Наверное неудивительно, учитывая сколько всего происходило за последнее время. Я ведь тоже вовсе не железный. Да вот только разве ж от этого осознания становится проще? Да, я человек, а не робот, да, я тоже могу сорваться, но ведь от того, что я тысячу раз повторю себе эту истину, мои эмоции никуда не денутся. Получат объяснение — да, — но не то, чтобы именно оно мне было необходимо прямо сейчас. Я неосознанно наклонился, запуская ладонь в волосы и просто уставился вниз — туда где проходила выложенная плиткой дорожка, ведущая к задней двери. Зачем-то я сосредоточился именно на ней, стараясь не замечать остального окружения. Не знаю почему, но так, как казалось, было чуточку легче. И голова словно бы меньше болела, хотя, возможно, мне только так казалось. Глубокий вдох, медленный выдох — как учили справляться с эмоциями страницы книг и умные люди. Кажется, это даже и вправду помогало. Эмоции отступали, но делали это нехотя и неспеша, забирая при этом абсолютно все силы. С каждым мгновением я все сильнее ощущал себя как выжатый лимон, и это было вовсе нехорошо. Нехорошо хотя бы потому, что мне нужно будет «вернуться» к ребенку, поговорить с ним — искренне хотелось верить, что на этот раз спокойно, — объяснить, что не так, прийти к какому-то решению. И как мне это делать, если сил, равно как и желания что-то объяснять, отчитывать, ругать становилось все меньше и меньше? Захотелось, если честно, просто закрыться до самого конца дня в комнате — не видеть и не слышать никого, — но это было бы непозволительной роскошью. Нельзя просто прятаться от всех проблем. Толку от этого не будет никакого, а в моем случае лишь хуже сделает, поскольку, как я уже говорил, Антон слишком легко сможет прийти к совершенно неправильному выводу, что прячусь я, потому что мне на него все равно. И не объяснишь ему, что я просто неимоверно устал — не поверит, да и не поймет, как можно устать за столь короткое время, еще не так давно ведь я был более чем полон сил. От окружающего мира я все же абстрагировался, но в моменте и сам не понял этого. Все звуки как-то разом обратились в фоновый шум, одновременно мешающий, но в то же время казавшийся абсолютно привычным. Это было довольно странное состояние — почти полудрема, да вот только я на сто процентов был уверен, что не спал и более того, даже глаз не закрыл, бесконечно рассматривая плитку внизу. Она была самой обычной, квадратной. Я знал наверняка, что кое-где на ней есть совсем небольшие трещинки и сколы, — неудивительно, впрочем, мы по этой дорожке постоянно ходим. С высоты второго этажа их, конечно, заметно не было вовсе, но мне почему-то явно казалось, будто я их вижу — вижу абсолютно каждую из этих крошечных трещин. Впрочем, скорее всего это было лишь мое воображение, ведь обычно даже вблизи, если не присматриваться совсем внимательно, этих мелких недочетов не было видно вовсе. Также как не было написано на плитках ни одного совета или ответа на вопрос. Глупо, пожалуй, было рассчитывать, что подобного можно дождаться от плитки… Но ведь и оторвать взгляда от нее почему-то не получалось. Было что-то медитативное в том, чтобы рассматривать стыки между отдельными плитами и мелкий, практически незаметный отсюда, узор. Должно быть, не было ничего удивительного в том, что я совсем не услышал шагов рядом с собой. Они попросту слились со всем фоновым шумом, вот и стали совсем незаметными, неочевидными. Из собственных мыслей я выбрался лишь когда детские ручки обхватили меня за ногу, в попытках прижаться поближе, а сам ребенок всхлипнул тихонечко, почти не слышно даже, так, что сразу стало понятно — это больше не игра, не попытки намеренно привлечь внимание, не специально разыгранное для меня одного представление, а действительно вполне искренняя реакция и слезы. И, пожалуй, именно они-то и сумели добраться до того переключателя, который не сумел отыскать я сам, и вся злость и раздражение исчезли окончательно, словно по щелчку пальцев, оставляя после себя лишь странное ощущение горечи, подобное неприятному послевкусию. — Я не разрешал тебе выходить из угла, — подметил я, отвернувшись от окна и подхватив мальчика на руки. Прозвучало это очень тихо и даже без упрека, скорее просто как очевидный факт. — Ты расстроился? — осторожно проведя рукой по детским волосам, спросил я. — Д-да, — отозвался мальчик совсем тихо. Больше мне Антон ничего не сказал, только посмотрел глазами полными слез, а потом уткнулся лицом мне в плечо и расплакался окончательно. А я ведь уже было подумал, что обид и печалей на сегодня достаточно, но Антошка, очевидно, считал иначе. Осуждать его за это я, конечно, не собирался, но менее тяжело мне от этого ни капли не становилось. Я снова бросил взгляд на часы. По моим прикидкам Антошку хватило минут примерно на семь послушного стояния в углу, прежде чем грусть и тоска накрыли детское сердечко и душу окончательно. На самом деле для такого маленького мальчика даже многовато — по-хорошему ему бы хватило и пяти минут, да вот только я за этим не уследил. Не удивительно, что ребенок в итоге вышел сам, да еще и весь в слезах. В данном конкретном случае обвинять его мне было абсолютно не в чем. И возвращать его в столь страшный и неуютный для маленького «плен» я тоже не собирался, не изверг же я какой-то. Да и смысл ведь вовсе не в том, чтобы продержать ребенка наказанным в углу как можно дольше — это глупо и слишком жестоко. Я всего лишь хотел дать Антону понять, что манипулировать мной не выйдет и если я один раз о чем-то предупредил, то решение не изменю и это предупреждение выполню. К тому же, как бы странно это сейчас не звучало, вынужденная необходимость пялиться какое-то время в стену и вправду отнюдь не плохо влияет на детское поведение (по крайней мере до тех пор, пока оно разумно ограничено и не продолжается дольше десяти минут — и то даже десять во многих случаях может стать перебором). Речь не о том, чтобы маленькие дети что-то переосмыслили и провели тщательный анализ собственных действий — в таком возрасте они не способны самостоятельно в этом разобраться, а потому объяснять это нужно взрослым, причем делать это спокойным и понятным языком. Все гораздо, гораздо проще. Смотреть на стену попросту скучно, а дети в большинстве своем терпеть не могут скуку. Так что впоследствии лучше и быстрее реагируют на замечания и предупреждения, не желая оказываться в ситуации, где им резко становятся недоступны ни игры, ни разговоры. К тому же это неплохой способ переключить их внимание с безобразий на что-то спокойное, размеренное, в чем-то даже унылое по своей сути. И пусть это работает не всегда и не со всеми, но шансы все-таки имеются. — Я понимаю, — постаравшись скрыть усталый вздох, сказал я. — Так бывает иногда, что люди расстраиваются, это нормально. Давай мы с тобой, Антош, будем выяснять из-за чего ты расстроился. Это потому, что я тебя наказал? — Да-а-а, — обиженно и грустно протянул ребенок, все также не смотря на меня. — И-и ты, и она, и все-е-е. Т-ты м-меня сов-совсем совсем ни… ни капельки н-не л-любишь. — Ну здрасьте, приехали. Почему ты так решил? — П-потому что, — выговорил Антон, а дальше выдал что-то совсем уж неразборчивое, после чего резко затих, лишь всхлипывая тихонечко. Он все еще плакал, но без демонстраций, без громких концертов, без откровенной истерики, а так, как плачут расстроенные и, чего уж там, попросту уставшие дети. Тихо, но очень тоскливо, так, что кажется будто по сердцу, проводят ножом, царапают, а потом вводят по самую рукоять, заставляя задыхаться от чувства безысходности, а еще собственной вины. Хотя на самом деле, стоило признать, слезы эти был более чем нужными. Не мне — для меня детский плач равносилен катастрофе, — а самому Антону. Учитывая тот факт, что за все то время, что его отчитывали то дома, то в садике, то опять дома он не заплакал ни разу, а лишь обижался и всячески пытался эту обиду демонстрировать окружающим, эмоций у него должно было скопиться, пожалуй, даже слишком много. И, конечно, он почти не понимал, как с ними справляться, как контролировать. В его случае слезы — самый простой и главное доступный способ, а потому, конечно же, останавливать его я даже и не думал. Я перехватил ребенка поудобнее, а потом подошел к кровати и сел на нее так, чтобы опереться спиной о стену. Антон на мои перемещения никак не отреагировал, лишь теснее прижался ко мне и продолжал всхлипывать. Я тоже разговора снова заводить не спешил, позволяя мальчику выплакать все свои эмоции, и просто ненавязчиво прижался подбородком к детской макушке с целью не столько пожалеть, — в этом необходимости не было, потому что, как ни крути, а виноват в своих бедах мальчонка сам, — сколько показать, что я рядом и уходить от него никуда не собираюсь. Сколько мы так просидели я не имел ни малейшего понятия — не засекал. Но за это время у меня успела совсем уж невыносимо разболеться голова и я всерьез задумывался над тем, чтобы пойти и выпить обезболивающее. Останавливало только нежелание оставлять мальчика одного пусть и ненадолго, потому я и терпел. Успокаивался Антошка долго — сильно дольше чем при любой «громкой» истерике, которую как правило замечает абсолютно каждый в нашем доме. Да и попробуй такую не заметить. Но сейчас он плакал совсем незаметно, почти неслышно даже. Если бы у меня не намокала футболка в районе плеча от его слез, я бы даже решил, что их и вовсе нет, настолько тихо ребенок себя вел. Однако слезы были — долгие, печальные, невыносимо горькие как для самого Антона, так и для меня. Прекратились они, впрочем, также внезапно, как и начались. Просто закончились в какой-то момент, сменились тихим шмыганьем и чуть прерывистым дыханием. Потом затихли и они, ребенок задышал ровно, почти безмятежно, и я понял, что все — мальчик наплакался достаточно, пришел в себя и, хотелось верить, был готов разговаривать. Если бы еще у меня голова прошла было бы чудесно, но чего не было, того не было. — Пойдем-ка умоем твое личико? — негромко и ненавязчиво предложил я. От моего плеча оторвался Антон не сразу, еще минуты две просто сидел, то ли задумавшись над чем-то, то ли попросту не решаясь на меня посмотреть. Но все же чуть сдвинулся, снова шмыгнул носом, неожиданно икнул, ладошкой потер все еще немного мокрую от слез щечку и на меня посмотрел как-то очень нерешительно, исподлобья. Взгляд его при этом был направлен не в мои глаза, а куда-то, по моим прикидкам, в район моего подбородка. — Не пойдем, — отозвался мальчик, снова икнув, и даже головой помотал для уверенности. — Нет? — зачем-то переспросил я, хотя все и так было вполне очевидно. — Ну давай тогда я тебе водички дам, а то ты, смотри, уже икать начал. Ребенок в ответ кивнул, нерешительно и неуверенно. Он как-то сразу стал казаться совсем маленьким и несчастным: растрепанный, как воробушек на ветру, с немного покрасневшими и блестящими после слез глазами и вконец заложенным носом. А еще очень уставший, но это почему-то очевидным стало только сейчас. В этом не было ничего удивительного — время обеденное, а встал мальчик рано утром, конечно он был уставший. Так-то стоило обратить на это внимание гораздо раньше и, вместо безуспешных попыток поговорить, накормить быстро обедом и уложить его спать — может и лишних проблем избежали бы… Но теперь то уже что? Сглупил я, спорить не буду. Во всех детских комнатах я с недавнего времени оставлял по небольшой бутылке с водой. В основном затем, чтобы ночами ребятам не приходилось спускаться вниз и искать на кухне кружки, а то видел я уже что бывает, когда они это делают, хватило мне одной Димкиной пострадавшей ладони. Так что выходить нам никуда не пришлось, что, учитывая нежелание Антона покидать комнату, только играло на руку. Ребенка я усадил на кровать, дал ему воду, а сам отошел к шкафу, решив достать ему пижаму и все-таки уложить спать. Пил мальчик неторопливо, на удивление даже довольно спокойно, но на меня смотрел все еще каким-то очень грустным взглядом, который сложно было не заметить, стоя даже полубоком к нему. Как только я вновь подошел к нему, Антон отложил бутылку в сторону, и тут же пробормотал тихонько: — Ты злой сегодня. И меня совсем не любишь, только ругаешь все время. — Антон, — устало вздохнув, заговорил я, — я, кажется, уже несколько раз сказал тебе, что ругаю, потому что ты плохо себя ведешь. Не потому, что мне так хочется, не потому что я злой, не потому что ты плохой, не потому что я тебя не люблю или что-то еще. Мне не нравится твое поведение, на мои просьбы ты не реагируешь и только из-за этого мне приходится тебя ругать и наказывать. — Не надо чтобы тебе так приходилось меня ругать, — в ответ заявил ребенок, — Я же маленький и такой… такой хороший, такой молодец, такой самый-самый лучший, замечательный почти и… и снова хороший. И… и не ставь меня больше в угол. Пожалуйста. Меня ведь любить сильно-сильно нужно. Нужно же ж правда? — совсем уж печально закончил он и печаль эта оказалась на удивление искренней, без капли наигранности. Мальчик действительно хотел, чтобы его считали хорошим. И молодцом, и замечательным, и далее по списку. Хотел невероятно сильно и с самого утра, иначе не повторял бы мне это уже во второй (или даже в третий?) раз. Разница была лишь в том, что до этого он звучал более смело, где-то даже дерзковато, а теперь… теперь растерял и силы, и всю свою браваду окончательно и пытался не меня убедить в собственных словах, а скорее себя самого. А последняя его фраза и вовсе сбивала с толку окончательно, он в принципе слишком много раз за сегодня утверждал, что его не любят и это настораживало. И пугало. И не имело ничего общего с правдой. — Нужно, конечно, — не посмел отрицать я. — И я люблю тебя, Антош. Сильно. Очень люблю, слышишь? — Неправда! — как-то совершенно неожиданно заявил Антон и даже на ноги вскочил. — Ты Диму любишь, и Арсения, и Сережу, но Диму больше всех, а меня вообще нет! Ну, может быть, только совсем-совсем немножко, но я же не хочу, чтобы меня только немножко, а Диму очень множко. И я тогда тебя тоже не люблю, если ты меня не любишь. Я поначалу опешил, не до конца соображая (не иначе как из-за все не желавшей проходить головной боли), о чем говорит ребенок. А потом дошло, да так резко и неожиданно, что я даже поначалу не поверил в то, что все настолько просто, банально даже и, более того, вполне ожидаемо. Стоило догадаться раньше. — Солнце, а почему ты решил, что я Диму люблю сильнее, чем тебя? — спросил я, хотя уже прекрасно знал ответ и сам. — А потому что ты ему и собаку, и играл с ним, и болтаешь все время, и подарков так много-много подарил. А мне ничего! И что ты со мной только если я что-то делаю такое нехорошее, только чтобы ругаться, а с другими все время? — мальчик затих на мгновение, а потом добавил с какой-то обреченностью: — Ну и подумаешь, ну и ничего, что ты меня меньше всех любишь, ну и сам справлюсь! Ну конечно… конечно. Для детей возраста Антона материальные вещи, в основном игрушки, конечно, значат невероятно много. Не потому, что у детей нет никаких духовных и материальных ценностей, не потому что они какие-то не такие, не потому что неправильные или не умеют ценить то, что дают. Они в первую очередь просто дети, маленькие, еще очень мало понимающие, не делающие различия между дорогими и дешевыми вещами, но зато очень точно замечающими разницу, когда одному что-то покупают, а другому нет. В их восприятии игрушки и подарки — это не про деньги, а в первую очередь про внимание. И стоило догадаться, что повышенное внимание к кому-то одному, как в виде этих самых подарков, так и в виде времени, станет причиной для ревности. Все оказалось так просто, как дважды два, но я по какой-то причине совершенно не думал в этом направлении, хотя предпосылок и намеков в поведении Антона было более чем достаточно. Стоило ведь принять во внимание и тот факт, что вести себя Антошка стал не самым подобающим образом на следующий же день после Димкиного дня рождения, и задирал он именно Диму сильно чаще остальных, и демонстративно плохо себя вести начинал именно тогда, когда кто-то из других мальчишек начинал перетягивать мое внимание на себя, неважно разговором или мимолетной улыбкой. Дети на самом деле невероятно наблюдательны, но чаще они обращают внимание лишь на то, что их интересует. А Антона очевидно возникшая несправедливость не просто интересовала, но еще и очень сильно обижала, оттого и реакция соответствующая. Единственное, что не до конца вязалось со всем этим — поведение ребенка в садике. Впрочем, тут тоже не нужно быть гением, чтобы догадаться, что это был способ привлечь к себе внимание. В основном мое, а не воспитательницы, хотя и последнее имеет место быть, все-таки в садике внимание по вполне понятным причинам уделяется также далеко не ему одному. Антон маленький, но не настолько, чтобы не понимать, что, в случае если он совсем уж перейдет границы, меня поставят об этом в известность. И также он прекрасно осознавал, что его будут ругать, как бы сильно он не возмущался из-за этого. В том то и дело, что возмущений и недовольств с его стороны может быть невероятно много, но на деле все беседы и даже наказания для него тоже внимание. И да, оно далеко от позитивного, но на безрыбье, как говорится… И стоило признать, что это его «сам справлюсь» звучало совсем уж грустно и в то же время совсем не убедительно. Не справится, конечно, нет — маленький ведь еще совсем. — Антош, — окончательно смягчившись проговорил я и присел на корточки, расставив руки в стороны. — Ну, иди ко мне, обниму. Мальчик замер на мгновение, немного растерянно посмотрел на меня, а потом все же сократил то небольшое расстояние, что было между нами. Он прижался так тесно, головой неосознанно боднул меня в плечо, что стало как-то сразу очевидно, что ему лишь только это и нужно было — чтобы прижали, успокоили, побыли рядом, уделили внимание. Уделили лишь ему одному и именно то внимание, которое не включало в себя необходимость ругаться и отчитывать. Ему всего-то и нужно было, что ощутить кого-нибудь взрослого рядом, такого чтобы доказал, что любит, бережет, дорожит. И как жаль, что мне потребовалось так непозволительно много времени, чтобы это осознать. — Ты же знаешь, что очень сильно не люблю обмана и сам стараюсь не врать, особенно вам, — сказал я и поднялся, удерживая ребенка на руках, чтобы пересесть на край кровати, — и когда я говорю, что я тебя очень сильно люблю, я не вру. Я действительно люблю тебя, солнце, люблю не меньше, чем всех остальных. Я понимаю почему тебе сейчас было очень обидно. Я не проводил с тобой столько времени, сколько тебе бы хотелось, ещё и накричал на тебя сегодня. Но пойми и ты меня, Антон, пожалуйста. Вас аж целых четверо, а я один и я не могу разорваться на части. Я очень стараюсь проводить с вами всеми одинаковое количество времени, но получается у меня это, как видишь, не всегда. Извини за это. А что касается подарков… у Димы был праздник. Это его день был, понимаешь? Когда праздник будет у тебя, то и у тебя тоже будет много подарков. Любых, каких только захочешь, хорошо? — Но так все равно же нечестно. Почему у Димы праздник был сейчас, а у меня совсем-совсем через много-много времени будет? — с тихой грустью проговорил мальчик и на меня взглянул таким доверчивым, наивным и открытым взглядом, что невозможно было остаться равнодушным. Стоило быть честным и признать, что на мгновение мелькнула мысль начать устраивать этому лохматому очаровательному ребенку праздники чуть ли не ежедневно. Только бы не смотрел на меня таким грустным и пронзительным взглядом… Но откинуть эту идею, хоть и нехотя, все же пришлось. Мне не хотелось бы, чтобы у ребенка создалось ложное впечатление, будто можно добиться чего угодно, стоит только умилительно посмотреть на меня или заплакать. Это прямой путь к обесцениванию моей родительской роли в детских глазах и к постоянному манипулированию, чего мне бы очень не хотелось. К тому же, не хотелось, чтобы дети так сильно привыкли к постоянным праздникам без повода, что потом, вместо предвкушения, томительного ожидания и искренней радости, не испытывали ничего, кроме ощущения словно им все вокруг что-то должны. — Антош, но ведь не только тебе приходится ждать праздника. Просто так совпало, что у Димы день рождения именно летом, понимаешь? Да и разве мало я тебе покупаю подарков просто так, безо всяких праздников? Вон у тебя полная корзина игрушек стоит. — Ну это же не то. И не так, — жалобно заявил мальчик и мне показалось, что он вот-вот снова раскапризничается до слез. — Ну хорошо, давай тогда ты мне объяснишь, что именно не так и мы с тобой будем как-нибудь договариваться. Ты хочешь, чтобы я сделал что-то конкретное? Игрушку какую-то купил? — вконец запутавшись, спросил я. Сложно, однако, когда ребенок в силу возраста и сам не до конца понимает, что именно ему нужно и чего хочется. — Я… я… я не зна-а-аю, — протянул ребенок и плаксивые нотки стали еще более отчетливыми. Только боюсь, что я сам еще одну истерику с его стороны просто не выдержу. — Ох, капризуля ты мой маленький, — пробормотал я и незаметно усмехнулся, заметив ставшее немного недовольным детское личико. — Тош, давай-ка пижаму переоденешь. И пока переодеваешься, ты хорошо подумаешь и постараешься решить, чего тебе хочется, а потом скажешь мне, договорились? — Но я не хочу спать! — моментально возмутился мальчик и, вопреки собственным словам, зевнул. — Тише, Антон, не кричи, — мягко осадил я ребенка и принялся помогать ему снять футболку. — Если не хочешь спать, значит мы с тобой просто полежим. В пижаме тебе удобнее будет. А пока что давай мы с тобой немножко помолчим, и ты подумаешь, как я тебя и попросил. Дальше спорить ребенок не стал, то ли смирившись, то ли все же устав. И, кажется, даже и вправду задумался, потому что взгляд у него сделался сосредоточенным. Правда вот переодеваться самостоятельно он не стал, видимо ожидая, что это за него сделаю я. Я настаивать не стал, просто потому что не хотел снова провоцировать. Да и помочь мальчику мне было вовсе не сложно. Воцарившаяся в комнате тишина, пусть и не была напряженной, но довольно сильно сказывалась на моей головной боли, которая до сих пор не прошла. Оказалось, что на разговоры удавалось неплохо отвлекаться и эта самая боль будто отходила на второй план, а теперь резко нахлынула с новой силой. Честно говоря, даже самому захотелось лечь спать. Но кто бы мне позволил такую роскошь? — Что-нибудь придумалось? — спросил я, когда мальчик уже был полностью переодет и даже начал тереть глаза, явно от усталости. — Покачай меня, — вдруг выдал мальчишка, робко посмотрев мне в глаза. — Что? — не до конца понял я. — Покачай меня. Как-нибудь. Я совсем очень хочу. Покачаешь? Просьба была не то, чтобы совсем уж неожиданной, но несколько непривычной. На руки Антон просил его брать постоянно, но чтобы так? Чтобы покачать? Подобного я от него еще не слышал, хотя бы, потому что обычно укачивают совсем малышей, а в его возрасте дети, наоборот, начинают примерять на себя роли взрослых, подражают им, и искренне возмущаются, когда им говорят, что они совсем еще дети. Да что уж там, сам Антон уже попытался доказать мне какой он взрослый — бровь до сих пор не до конца восстановилась. С другой стороны, нельзя было сказать, что я не понимаю, почему он попросил именно об этом. Ему хотелось внимания, любви, а еще безопасности. И именно последнее чаще всего ассоциируется с укачиванием, пусть обычно это и касается детей помладше. — Хорошо, — спокойно ответил я. Можно было бы взять ребенка на руки и попытаться укачать именно так, как укачивают младенцев, но я здраво рассудил, что это будет не слишком удобно в первую очередь для самого ребенка. Банально, потому что, как ни крути, мальчик был старше, а следовательно, выше. И тем не менее решение нашлось довольно банальное и простое: я переместился на пол, сел, вытянул ноги и подтянул к себе подушку с кровати. Ее положил в районе стоп, спиной уперся о кровать, а потом протянул руку по направлению к ребенку. — Иди сюда, — мягко перехватив ладошку сказал я. — Ложись. Уж что-что, а повторять дважды мальчику было не нужно. Он вполне уверенно улегся мне на ноги, умудрившись нечаянно заехать мне пяткой в живот, благо несильно. Антошка возился, устраиваясь поудобнее, отчего я невольно улыбнулся и осторожно опустил руку ему на колено. Почему-то так остро хотелось ему показать, что я рядом и никуда от него не денусь — ни при каких обстоятельствах, вне зависимости от того, что он делает, как себя ведет, чего требует. Я начал покачивать ногами, несильно, но Антону, кажется, этого вполне хватало. Он улыбнулся мне как-то совсем трогательно, наивно, так как, пожалуй, кроме него не смог бы улыбнуться никто. — Я хочу, чтобы ты пошел гулять со мной. Но только-только со мной и больше ни с кем! И чтобы всегда только со мной ходил, — вдруг сказал мальчик. Сказал честно, откровенно, видимо разобравшись наконец в собственных желаниях. — И трактор хочу. Красный! Я усмехнулся едва заметно, дотянулся до детской руки и осторожно сжал его ладошку, привлекая таким образом внимание. Хитрец, однако. С прогулкой то понятно (пусть и не совсем выполнимо), в конце концов, я уже определил для себя, что ему катастрофически не хватает моего внимания, но трактор? У него их уже штуки четыре, кажется, и все разных цветов и размеров. — Антош, ты знаешь, что такое компромисс? — поинтересовался я, хотя почти и не рассчитывал на положительный ответ. Ну разве что Арсений успел ему что-нибудь заумное на эту тему рассказать, это он может. — Конфета! — слишком уж уверенно заявил Антон и снова начал ерзать, пытаясь устроиться поудобнее. Ну вот ребенок ребенком (хотя чего еще можно ожидать от четырехлетнего мальчика) одни конфеты у него на уме. — Нет, солнце, не конфета. Компромисс — это такой способ сделать так, чтобы хорошо было всем. Вот смотри, например, тебе захочется поиграть в машинки, а твоему другу в мячик и у вас не получается договориться. А потом вы решаете, что вы немножко поиграете в одно, а потом немножко в другое. Вот это будет ваш компромисс, потому что вы договорились и сделали так, что довольны остались все, понимаешь? Ребенок задумчиво посмотрел на меня, выдал тихое «угу», а потом зевнул, явно убаюканный несильным покачиванием. Не уверен, что было уместно продолжать разговор, учитывая тот факт, что мальчик мог заснуть в любой момент, но раз уж я уже начал, то отступать не хотелось. Тем более что пока что Антон меня все-таки слушал. — Вот смотри, Тош, нам с тобой тоже очень нужен компромисс. Я понимаю, почему ты хочешь, чтобы я проводил время только с тобой, но, боюсь, так не получится. Я могу сходить погулять только с тобой, но я не могу постоянно это делать. И поэтому нам с тобой сейчас нужно найти какое-то решение, выход из ситуации, понимаешь? — Почему не получится? И почему не можешь? — спросил мальчик и как-то невероятно трогательно нахмурился. — Потому что ты у меня не один, — терпеливо принялся объяснять я, — и как тебе стало обидно из-за того, что я время с тобой не провел, также и остальным будет обидно. Послушай меня сейчас внимательно, хорошо? Я могу выделить время, которое я буду проводить только с тобой и больше ни с кем. Но если такое время будет у тебя, то оно должно быть и у всех остальных, чтобы никто не обижался. — Это нужно каждому чтобы по очереди было, да? И тогда это будет этот твой промис? — все еще хмуро, но все же менее обиженно, спросил Антошка. — Да, солнце, тогда это будет компромисс, потому что это честно по отношению ко всем. — Ты же ж запутаешься и совсем забудешь, когда со мной, а когда не со мной, а с другими. Я вздохнул и прикрыл на мгновение глаза, прикидывая в голове варианты. На самом деле такая схема и вправду довольна сложна, как минимум, потому что у меня самого времени в распоряжении не бесконечное количество: есть еще работа, необходимость водить детей по кружкам, садикам, психологам и прочим, успевать следить за вещами чисто бытовыми, не допускать тотального хаоса и беспорядка, разруливать конфликты, справляться с непредвиденными обстоятельствами. Едва ли это все возможно совместить, но нынешняя ситуация доказывает, что сделать что-то жизненно необходимо, пока катастрофа не достигла более широких масштабов. Я не дурак и прекрасно осознавал, что если я не придумаю как организовать каждому из детей время со мной, то обид будет становиться все больше. Мальчишки по очереди начнут ревновать, станут устраивать постоянные бесконечные ссоры, драки, и черт его знает, что еще. И я уж молчу про возможное количество пролитых слез… И все вышеперечисленное — это не про капризы, не про избалованность. Это про потребность быть нужными, замеченными, услышанными. Потребность, которая есть у каждого вне зависимости от возраста, но особенно сильно она выражена у детей. И я просто не могу не давать им того, в чем они нуждаются невероятно остро — мое внимание. Пусть это будет всего полтора-два часа в неделю на каждого по отдельности, — едва ли мне удастся выделить больше, но зато они точно будут уверены, что это время создано лишь для них одних, персонально для каждого. — Не запутаюсь. Мы сегодня вечером все вместе еще раз всё обсудим и составим график, — сказал я так уверенно, будто и не придумал это вот буквально только что. — Повесим его куда-нибудь, на холодильник, например, и всем все будет видно. Устроит тебя такой вариант? — А если, если тебя кто-нибудь другой куда-нибудь попросит с ним пойти, а ты будешь со мной тогда, то что? — задал очень даже правильный вопрос ребенок и зевнул, очевидно изо всех своих силенок воюя со сном. — Такого не будет, потому что мы сразу установим правила и всем объясним, что личное время со мной есть у каждого и в это время никто вмешаться не может. Но, Тош, всё-таки будет одно очень важное исключение: если вдруг у кого-нибудь случится что-то серьезное, плохо, например, кому-то станет, то тогда можно будет нас отвлечь. Это не значит, что у тебя или кого-то другого в таких случаях вдруг не останется времени, чтобы провести его со мной. Это значит, что мы его просто немного перенесем, но оно все равно будет. Договорились? Ребенок в ответ вздохнул, видимо все же оставшись немного недовольным моим ответом. Но потом всё-таки протянул, пусть и нехотя: — Ла-а-адно. Договорились. Больше он не сказал ничего. Затих, еле-еле держал глаза открытыми. Все его «не хочу спать» как-то очень быстро сошло на нет. И я уже был готов к тому, что он в скором времени заснёт, все ведь к этому и шло. Антон даже посапывать начал, но потом вдруг так резко вскочил, что я аж сам испугался, не поняв, что вообще произошло. А ребенок поднялся, схватил меня за плечи руками, посмотрел на меня так пристально, что я даже удивился. Не знал, что Антон умеет так смотреть. — А трактор? А как же трактор? Ты мне его купишь? — довольно громко поинтересовался мальчик и глаза он распахнул так широко, будто что-то действительно кощунственно страшное случилось. Хотя я уверен, что по меркам четырехлетнего трактор, вернее его отсутствие — это действительно катастрофа, причем такая, что аж весь сон как рукой сняло. — У тебя тракторов уже четыре, если я не ошибаюсь, — мягко напомнил ему я. — Но они же ж не красные вообще. А я хочу самый-самый красный трактор. И чтобы он большой-большой был. И с ковшом! Ну надо же сколько запросов. И самый красный, и с ковшом. И говорил он все это с таким искренним запалом, с неподдельным желанием, что это все казалось по-своему забавным. У детей определенно имеются свои собственные ценности, и в Антошином списке этот трактор явно оказался где-то на вершине пьедестала. Правда не исключено, что он уже через пару дней забудет о нем напрочь, так уж у детей заведено. Но на данный конкретный момент трактор был Антону важен и нужен. — Ну хорошо, давай договоримся с тобой вот так: я тебе куплю трактор, но не сегодня, а в конце следующей недели. Только ты взамен очень постараешься вести себя хорошо. И в садике, и дома. Не будешь кидаться в ребят песком, задираться и провоцировать драки. И ты больше не станешь бросаться ложками или чем-то другим ни в меня, ни в кого бы то ни было другого, — под конец мой голос стал чуть строже, но в меру. Все же запала ругаться с ребенком уже просто не оставалось. — А если я буду все это делать, то тогда же что же будет? Ты что же это не купишь мне трактор? — поинтересовался Антон и взглянул на меня как-то испытующе. Очевидно, хотел понять, где находятся границы дозволенного. — Если ты специально будешь не слушаться и делать все это, то да, тогда не куплю, — твердо сказал я и заметил, как у мальчика удивлённо вытянулось лицо. Ребёнок явно рассчитывал на сиюминутное исполнение всех его желаний, а не на то, что я начну выдвигать условия в ответ. Но вот такой вот ему принципиальный папа достался, что уж поделать? — Послушай, — продолжил я чуть мягче, — я знаю, что иногда очень трудно сдерживаться. Ты злишься, обижаешься, ревнуешь немножко и из-за этого может захотеться с кем-нибудь подраться, бросить в кого-нибудь чем-нибудь, обозвать. Но так делать нельзя, потому что ты можешь сделать больно другим. Если совсем не получается сдержаться, то ты можешь ударить по подушке или мягкой игрушке какой-нибудь. Можешь взять мяч, выйти на улицу и сильно-сильно пнуть его в стену или в забор. А ещё всегда можешь ко мне подойти и рассказать, что тебе грустно, страшно или ты сердишься. Я тебя обниму крепко-крепко и, может быть, тебе станет лучше и веселее. Но драться и не слушаться не нужно, хорошо? — И тогда будет трактор? — вкрадчиво уточнил Антон, немного прищурившись. — Будет, — уверенно ответил ему я. Он задумался на мгновение, состроил рожицу полную вселенских страданий и размышлений. В итоге он вздохнул как-то слишком уж наигранно тяжело и удручённо, а потом кивнул сам себе и проговорил: — Ну ладно, я буду очень почти послушным. Голос его при этом звучал так, будто он согласился пойти на каторгу, а не вести себя хорошо. Да и вообще ребенок всячески делал вид, словно он пошел на величайшую жертву во имя блага. Ну или трактора. Скорее всего всё-таки во имя трактора. — А ты купишь мне трактор, — продолжил свою маленькую драму мой персональный актер. — И гулять со мной пойдешь! И это свое, ну которое наше тоже расписание сделаешь. И тогда у нас у всех будет очень-очень хорошее настроение, да? — Обязательно будет, солнце, — заверил его я. Антон в ответ улыбнулся, а потом с размаху плюхнулся обратно на подушку на моих ногах. Будто выключатель в нем какой переключили, и он снова резко сделался уставшим и сонным. Оно в общем-то и неплохо, потому что от неуемного количества энергии в этом маленьком мальчишке и от его постоянно скачущего туда-сюда настроения у меня уже шла кругом и там болевшая голова. Нет, я, конечно, Антона ни в чем не обвиняю, он ребенок, для него такое поведение нормально, но просто очень хотелось немного тишины и спокойствия. — А ты качай меня ещё, качай!