Пока не поздно

Тысяча двести двадцать седьмой год.

      — И давно он так? — спросил мужчина, удивлённо глядя на брата, который смотрел в одну точку остекленевшими глазами.       — Сидит с тех пор, как узнал о гибели Джучи-хана, мой господин, — прискорбно сообщил советник.       Угэдэй шумно выдохнул, после же повелел советнику удалиться. Тот не смел ослушаться, посему выполнил приказ, оставив братьев одних в огромной юрте. Ханская обитель действительно была величественной, однако же для самого правителя она не представляла никакой ценности — сейчас ничего не имело смысла. Младший брат осторожно приблизился к старшему, положив руку ему на плечо. Чагатай даже не шелохнулся, не взглянул, сидя ровно, как статуя. Средний сын хана, сокрушённо выдохнув, уселся рядом и просто молчал, смиренно выжидая часа, когда тот промолвит хоть словечко, а Угэдэй умел ждать.       Со смерти Джучи не прошло и сорока дней. Весь народ оплакивал его как родного сына, как же не оплакивать? Старший из всех детей кагана, наследник, любимец народа, отца… казалось, что он был идеальным во всех проявлениях. Сдержанный, рассудительный, крепкий, поистине величавый. Не то, что младший, который запросто поддавался эмоциям и в большинстве случаев вёл себя неподобающе. Про остальных и говорить нечего.       Только вот многие видели лишь то, что было позволено видеть. Многие свои пороки Джучи старался не показывать народу, возможно, так было и лучше. Ведь каждый человек должен сам приручать своих духов, да и к тому же, какой же из него хан, если он не может обуздать чувства, позволяет им властвовать. Однако Чагатай был совсем другого мнения на этот счёт. Он не видел ничего постыдного в том, чтобы проявлять естественное; что скрывать попросту невозможно. Именно это становилось ядром всех раздоров между братьями. Младший не мог скрывать кипящую в крови ненависть к старшему. Всё было настолько серьёзно, что однажды измывательства и колкие слова в ответ перешли в драку, да ещё не где-нибудь в степи, а в самом разгаре ежегодного курултая.       — Ты перегибаешь палку, брат, — сквозь зубы прошипел старший.       — Это я перегибаю?! — из уст вырвался ядовитый смех.       И так слово за слово всё перетекло в откровенные ругательства, а после — в драку. Как бы остальные братья не пытались их остановить, эти двое, казалось, разошлись на полную, не желая подчиняться даже словам отца. Каждый из них будто видел в друг друге живую мишень, в которую каждый из них желал попасть. Вражда родственников доходила до уровня детских шалостей, что Угэдею с Тулуем было ужасно стыдно за подобные выходки.       — Кто быстрее доскачет до того дерева, первым зайдёт к матери.       — Что делает проигравший?       — А проигравший… отдаёт победителю свою лошадь и возвращается пешком.       — Издеваешься?       — Готовь лошадь, брат мой. Пошла!       И один скакал в сторону одинокого дерева, пока второй недоумённо стоял на месте. Благо тот быстро понял, что проигрывает, и пустился вдогонку.       — Не дождёшься! — крикнул он. — Чу!       Хоть со стороны это казалось совершенно бессмысленным занятием, самим братьям было более чем весело. Конечно, никто не заставлял идти проигравшего пешком до дома, говорили, мол⁚       — В следующий раз уж точно пешком пойдёшь.       На самом же деле, оба возвращались здоровыми и каждый на своих скакунах. Но вот старшего вдруг не стало. Умер совершенно внезапно, как говорили — на охоте. Однако коварные языки шептали, что это вовсе не несчастный случай, а самое что ни на есть убийство, причём кровное.       — Если тебе интересно, то я не верю слухам, — оборвал тишину Угэдэй, глядя в сторону двери. Средний сын хана не верил, но почему-то решил спросить об этом брата, который всем своим видом показывал, что сомневался во всех, а в ответ все сомневались в нём, ведь кто мог желать смерти Джучи больше брата, который ненавидел его всем сердцем, буквально источал ярко-красный свет от себя. Весь народ провожал господина косым взглядом, но хан ничего не замечал или же делал вид, что его всё это не волнует. Так или иначе, смерть старшего сильно потрясла младшего, что было видно невооружённым взглядом. — И в причастность отца я не верю. Джучи убили враги.       — Пока не поздно, — шепнул вдруг Чагатай, будто в бреду.       — Что?       — Я должен остановить это пока не поздно!       Хан, словно прокажённый, вскочил с места и ринулся к двери, прихватив при этом меч. Если бы не быстрая реакция Угэдэя, он вышел бы из юрты, даже не оглянувшись, поскакал в бескрайнюю степь в поисках брата. Схватив Чагатая за шиворот, мужчина силой потянул его обратно, пока тот вырывался как мог.       — Да успокойся ты наконец!       Но брат не слушался.       — Пусти! Я должен спасти его! Должен!       — Его больше нет, Чагатай, он погиб!       — Погиб, — повторил мужчина за ним дрожащими губами. — Погиб… Джучи умер, Угэдэй. Умер…       Чагатай упал на колени, прикрывая лицо, чтобы никто не видел горьких слёз. Он плакал, действительно плакал. Сердце изнывало от боли, душа выла, горячие слёзы безудержно стекали вниз по лицу, хотелось кричать, но ком в горле душил, не давая даже пискнуть. Пока старший умирал от горя, младший держался из последних сил, чтобы не упасть в бездонную пропасть вместе с ним. Угэдэй впервые видел брата не волком, готовым растерзать любого на пути, а щенком, скулящим от тоски, беспомощным, беззащитным щенком. Он не мог винить хана в этом, ибо сам находился в прискорбном состоянии, однако пытался казаться сильным. Угэдэй знал, что это необходимо, и не прогадал.       — Вставай, брат, ну же, — потянув за шиворот, первый поднял второго с колен, усаживая на кровать, покрытую шерстью.       Чагатай, будто бездушная кукла в руках, повиновался брату, сев на место. Младший аккуратно взял меч, положив его куда-то в сторону, да так, чтобы тот снова не ринулся спасать того, кого уже не спасти.       «Мало ли что», — думал он.       — Это всё Дулаты. Это я виноват!       — Дулаты? Это они? Они предатели? — недоумённо спросил Угэдэй, на что хан покачал головой. Молчал, словно воды в рот набрал. Смотрел на него глазами сумасшедшего, тихо посмеиваясь. Младший не знал, как реагировать, ведь внутри всё перемешалось в одну кучу. Он и думать не хотел над значением сказанного, однако слова сами слетели с уст. — Только не говори, что… брат!       Смотрел на Чагатая полными надежды глазами, а тот лишь равнодушно повёл плечами, потирая лицо руками.       — Я не знаю, — выдал вдруг хрипло. — Не знаю, как это случилось. Я позвал, а потом приказ, курултай, Джучи и решение отца, я… не знаю, правда не понимаю!       Угэдэй покачал головой, всё ещё не веря. Теперь сдерживаться просто не хватало ни сил, ни терпения, и младший устало потёр переносицу. Одинокая слеза прошлась по щеке, разрушая стойкую стену, которую мужчина держал так усердно, выстраивая годами. Мысль о том, что все эти слухи могли быть чистейшей правдой не просто пугала до дрожи, но и нещадно убивала всё, чего касалась. Монгол убеждал себя, что Чагатай ошибался, все вокруг ошибались, однако сложившаяся ситуация не могла объясниться как-то иначе. Или всё же, могла?       — Это не ты, нет, не верю, слышишь? Не ты виновен в его смерти!       — Тогда кто?! — рявкнул Чагатай, отчего брат дёрнулся на месте. Увидев, что перегнул с тоном, хан сбавил его, после молчания сокрушённо добавил⁚       — Скажи мне, брат, кто если не я?       Угэдэй ничего не ответил, ведь не знал, что делать. Оба замолчали, так и не вымолвив ни слова до самого вечера. Каждый из них погрузился в собственные мысли, позабыв о друг друге. Несмотря на то, что между сыновьями кагана повисла гнетущая тишина, думали они об одном и том же, и эти мысли были дороже бессмысленных слов на ветер. Монголы чувствовали странное тепло около себя, будто бы в юрте находился третий человек. Чувствовали еле ощутимые прикосновения, словно кто-то обнимал их со спины, прижимая к широкой груди. Они знали, что он здесь. Он был повсюду⁚ в бескрайних степях, в могучих ветрах, играющихся в гривах лошадей, любимыми им больше жизни, был везде, но самое главное — Джучи был в сердцах братьев. И даже Чагатай, который клялся, что будет танцевать в день его смерти, сейчас сидел без лица и пытался скрыть горские слёзы. Боль со временем прошла, но шрамы всё же остались. Рубцы служили вечным напоминанием ненависти, горечи и страдания.       Виновника в смерти хана так и не нашли; предпочитали верить в то, что это было лишь несчастным случаем на охоте. Несмотря на то, что слухи всё ещё шли по степям, они были едва слышны. Одни просто замолкали при виде суровых взглядов ханского дома, другие оставались без языков, а третьи — лишались голов. Так или иначе, тело Джучи всё же нашли и похоронили, успокоив многих. Правда, не знали, где именно тот был похоронен, посему утверждать наверняка никто не смел. Чагатай так и не признался в содеянном, хоть пытался несколько раз признаться то отцу, то Тулую, то жене. Но благо рядом всегда находился Угэдэй, который уговаривал его не делать этого, ради своей же безопасности. Через шесть месяцев ушёл сам Чингисхан. Местоположение могилы не знали ни сыновья, ни Бортэ, которой каган доверял самые сокровенные тайны. Чагатай пережил брата на много лет. Годы, полные печали и чувства вины, которые не перекрыла даже власть. Последними словами Чагатая перед неумолимой смертью были лишь два слова:        Уже поздно.