ДОЛ "Красный буривух"

Южная ночь никогда не бывает совершенно тиха. Безмолвно, но чрезвычайно выразительно мерцают непривычно яркие звезды; едва слышно вздыхает где-то за границей лагеря тяжелое, темное, вытканное светящейся в темноте пеной море; поют словно бы под самым ухом звонкие, будто зарядившиеся за день цикады. И акация пахнет так безжалостно, что в голове туман, и перехватывает дыхание, и сердце то и дело заходится в истерическом, отчаянном, безумном, радостном ритме. Шурфу Лонли-Локли нет дела до романтики: он наконец убедился в том, что все его подопечные — ну, не спят, разумеется, как может спать старший отряд — разошлись по комнатам и прилагают все усилия, чтобы не шуметь. Планерка закончена, завтрашние дела более или менее понятны, графики составлены, возможные проблемы взвешены и предварительно решены в трех (иногда четырех) вариантах. И теперь наконец наступил тот единственный момент за день, когда можно побыть наедине с собой — и звездами. Взглянуть на бесконечное, глубокое, манящее небо, окунуться в него, как в воду, нырнуть с головой. Он поднимает лицо вверх, закрывает глаза, вдыхает так глубоко, как только может, втягивая дым крепкой сигареты до самого дна легких, медленно выдыхает, представляя что он — то ли пробудившийся от тысячелетнего сна вулкан, то ли старый, повидавший за свою жизнь дюжину морей кит. Воздух окатывает наконец-то наступившей прохладой его растревоженное за день сердце, вымывает волнения, выдувает мысли. Оставляет одно блаженное ничто, растянутое на почти бесконечные секунды. Восемь. Двенадцать. Двадцать два. Шурф приканчивает сигарету, аккуратно тушит ее о бортик урны, отправляет окурок в последний путь. — А еще одной у тебя не будет? Макс возникает где-то за спиной, с той стороны, где совершенно точно нет не только его комнаты, но и жилых корпусов вообще, и это отчего-то кажется уже почти естественным, словно этому мальчишке дозволено все. — Почему тебе можно все? — Шурф не успевает остановить мысль, вдруг решившую прозвучать вслух, и слышит свой голос словно бы со стороны. — Мне? — Макс так удивляется, что мигом становится похож даже не на подростка, а совсем на ребенка. Впрочем, очень быстро берет себя в руки. — И вовсе не все. Летать вот, например, используя только свои силы, мне совершенно точно нельзя — законы гравитации не разрешают. С ними спорь — не спорь, они стоят на своем: не положено и точка. Такие зануды! Лонли-Локли негромко хмыкает. — Я имел в виду более приземленные материи... — И совершенно приземленных материй мне тоже часто нельзя — в данный момент, например, Вселенная собирается оставить меня без сигарет, — вздыхает Макс, состроив трагическую физиономию. — Курить вредно, — сообщает Шурф, протягивая ему открытую пачку. И сам, подумав, тоже снова закуривает. Плевать на грамотное распределение запасов, в конце концов, в поселке всего-то в двух километрах отсюда совершенно точно есть табачный ларек, можно и сходить. — Спасибо, дорогая Вселенная, — предельно серьезно отзывается Макс. Затягивается, жмурится от такого откровенного удовольствия, что Лонли-Локли несколько смущенно отводит взгляд. А потом вдруг предлагает: — А пойдем на море? — Сейчас? Шурф даже не знает, что именно его так удивляет в этом предложении: сама мысль о том, что из лагеря можно выйти ночью, или то, как легко Макс предлагает нарушить правила человеку, который за соблюдение этих самых правил, между прочим, ответственен. — Ну а когда еще? Сейчас там, по крайней мере, нет галдящей толпы и можно выплыть за ограждение лягушатника, не опасаясь свистков. — Нет, отпустить тебя плавать я совершенно точно не могу, — твердо говорит Лонли-Локли, отказываясь замечать невесть откуда взявшееся внутри сожаление. — Тогда просто пойдем посмотрим на воду, — неожиданно легко соглашается Макс. И сам первый идет вперед, уверенный, что не услышит возражений. Ворота лагеря заперты на висячий замок, в будке КПП горит неяркий свет. Шурф почти уверен, что охрана пропустит Макса как ни в чем не бывало, но тот вдруг сворачивает с дорожки в заросли акации, подныривает под одну ветку, вторую, пробирается сквозь разросшийся до неприличия чертополох и наконец вылезает к забору, в котором аккуратно подпилены два прута: если отогнуть, как раз хватит места, чтобы пролезть не слишком крупному человеку. — А если я завтра сообщу завхозу об этом пути, и он заварит выход? — интересуется Лонли-Локли. Но Макс лишь пожимает плечами: — Ты же не сообщишь. В его голосе такая уверенность, что Шурф не решается переспрашивать. Они доходят до кромки моря, где вода подбирается к самым ногам. Макс скидывает обувь и по щиколотку заходит в прибой, потом оборачивается — невнятная футболка, в темноте кажущаяся серо-коричневой, извечная бандана с золотыми спиралями, выбившиеся из-под нее пряди уже успевших выгореть на солнце волос. И улыбка — из тех, что не радость, а одно только ее предчувствие, зато совершенно безусловное. — Почему Лойсо зовет тебя Рыбником? — вдруг спрашивает он, и Шурф внутренне морщится. — Потому что плохо учил биологию в школе, — спокойно отвечает он. Макс кивает, словно бы ему все стало ясно. — Он вообще занятный, — говорит он, загребая носком ноги песок вместе с набегающей волной. — Слегка тронутый, конечно, но умный, в физике разбирается на каком-то космическом уровне. Джуффин говорит, он лучший из своего выпуска. Правда я не уверен, что если он создаст какую-нибудь новую бомбу, то не решит тут же испытать ее на себе же. — В моем представлении умные люди ведут себя несколько иначе. — Ай брось, — отмахивается Макс. — Все гении вечно в чем-нибудь да ненормальные, ты вот тоже не очень-то похож на обычного человека. И, пока Шурф пытается понять, что нужно сделать — поблагодарить за комплимент или рассердиться на оскорбление, Макс выходит из воды и усаживается на песок. Находит на ощупь какую-то ракушку и принимается вертеть ее в руках, потом вдруг приглашающе хлопает по земле рядом с собой. — Не присядешь? Лонли-Локли выразительно смотрит на свою белоснежную одежду, думая вдруг, что в темноте он, наверное, выглядит как нелепое долговязое привидение. Но Макса такое соседство, кажется, нисколько не смущает: он понимающе кивает, стягивает футболку, бросает ее на песок и кивает на нее Шурфу. — Прости, надо было подумать заранее и взять хотя бы полотенце. Но у меня не слишком хорошо выходит думать наперед. Зато я обычно довольно неплохо ориентируюсь в процессе. — Об этом стоило подумать мне самому, — говорит Лонли-Локли, все-таки усаживаясь рядом. — Спасибо. — Это же я тебя сюда притащил, — Макс улыбается и шутливо пихает его плечом в плечо. — Я вообще уже несколько дней хотел так сделать, но застать тебя врасплох — та еще задачка. — Зачем? — Зачем врасплох? Это как раз редкий случай коварного планирования в моем исполнении. Мне было нужно, чтобы ты растерялся и от неожиданности пошел со мной. Я подозреваю, что в обычном этом своем собранном и серьезном настроении ты бы и слушать меня не стал, сразу отвел в комнату, запер замок, а на окна навесил решетки, и в туалет я ходил бы строго по расписанию под конвоем до самого конца смены, а еду мне, так уж и быть, приносили бы дежурные. Шурф долго молчит, наблюдая за тем, как то накатывает на песок, то с шелестом убегает вода. — Вот, значит, как это выглядит со стороны, — негромко говорит он. — Что? Да нет, на самом деле все не так уж плохо, просто... — Макс осекается, мотает головой. — Снова я что-то не то говорю. На самом деле я просто хотел увести тебя куда-нибудь, где спокойно и никто не прыгает по голове, а потом предложить: давай дружить? Сам понимаю, что это звучит в лучшем случае как в старшей группе детского сада, но мне кажется — зачем усложнять? Шурф чиркает зажигалкой, затягивается до самой глубины легких, проглатывая не столько дым, сколько готовые уже вырваться слова о том, что ему никто не предлагал дружбу так открыто даже в детском саду, не говоря уж о всей последующей жизни. Наконец выдыхает и едва заметно кивает. — Предложение принято. Макс улыбается так широко, что кажется, он сейчас кинется обниматься, но ему все же удается удержать себя в руках. Ну, почти удается: он только издает слегка приглушенный ликующий вопль и несильно хлопает Шурфа по спине. А потом сразу требовательно протягивает ладонь — и Лонли-Локли понятливо вкладывает в нее почти опустевшую пачку.