Спасти Героя.

      Ха-ха-а… Ха-ха-а… Ха. Ха…       Помогите, пожалуйста!       Вокруг тьма. Тьма и какая-то будто начирканная белыми чернилами дорога. Бесконечная дорога. В никуда.       — Здесь кто-нибудь есть?! — отчаянный крик в пустоту. Силы были на исходе. Дыхание прерывалось, лёгкие горели, было трудно даже соображать. Всё плыло. Мир плыл, исчезал прямо из-под ног. — Здесь кто-нибудь есть?! — крик раздался вновь. И ещё раз. И снова. Ответа не было. Лишь тишина, обволакивающая округу так, что даже торопливые шорханья еле тащимых ног не были уловимы ушами. Тишина поедала звуки. — Прошу! Ответьте! Здесь кто-нибудь есть?!       Колени затрещали, предательски сгибаясь, заставляя упасть. Попытки подняться не увенчались успехом. Лишь беззвучные всхлипы и царапания.       — Прошу, прекрати! — тонкие пальцы вцепились в длинные волнистые крашенные красным пряди. — Прекратите! Нет! Пожалуйста! Перестаньте!       Голова забивалась мыслями. Вот мальчик бежал по дороге, радостно зовя своего отца. Следующим кадром он уже лежал бездыханным трупом. Кровь стекала по мужским рукам. Они дрожали. Слёзы лились на окровавленное детское личико, на котором так и застыла та улыбка. Последняя улыбка мальчика…       Девочка крутилась перед зеркалом, размахивая подолом маминого платья. Простенькое, но такое прелестное бежевенькое платьице. Продолжая крутиться у зеркала, девочка заметила свою драгоценную любимицу — питомца Дори. Маленькие ручки потянулись к собачке. Боль и щелканье каких-то мелких деталей сломили мозговые клетки, заставляя сжаться от боли. Рук уже не было. Лишь кровавое пятно под ногами. И зловещая громадная пасть самого доброго и лучшего пса семьи.       — Прошу! Прекратите! Это не моё! — совершенно незнакомые лица, незнакомые, но очень страшные ситуации, ломающие психику, крики о помощи со стороны близких людей, кому принадлежали эти отрывки воспоминаний.       Очередное видение. И ещё одно. За ним следующее. Моральная боль съедала изнутри недавно живое сердце девушки. Она хваталась за голову и билась в конвульсиях, крича о помощи. Никто не приходил. Лишь тьма и тишина были ей спутниками.       — Прекратите… — соленные дорожки иссушили губы. От долгого крика голос уже стал не своим. Он и не был своим. Это кто-то другой. Кто-то, но не она. Она говорила не своим голосом, видела не свои воспоминания, чувствовала не свою боль. Не её. — Здесь… кто-нибудь… есть?.. — глаза опустели, потеряв давно минувший блеск в глазах ребёнка. Губы дрожали, а солёные дорожки стали умывальней для побледневшего и резко осунувшегося лица. Взъерошенные, местами ободранные волосы, прилипли к лицу от слюней, соплей и слёз, некрасиво распластавшись по полу.       И ещё раз:       — Здесь… кто-нибудь.?..       Би-и-и-ип!       Потолок.       Женские руки, на которых очень прекрасно гармонировал лавандовый маникюр, потянулись вперёд.       Только что была дарована жизнь.       — У Вас такая прекрасная дочь, — где-то за пределами стены послышался мягкий голос, видимо, девушки.       После за руками появилось лицо. Русая женщина с пшеничного оттенка волос усталым, но радостным взглядом смотрела на ребёнка. Она излучала тепло, стараясь не закрыть глаза и не свалиться прямо посреди комнаты. Роды — дело серьёзное.       — ААААААААА! — в палату вошли двое. На руках был сверток. Мальчишка.       — Дорогая, он так много плачет! — сам мужчина тоже подхватывал своего сына, роняя крупные слёзы. — Какая милая девочка!       — Эй-эй, это моё добро! Со своим сиди! — аккуратно отодвигая своего старого друга, к кроватке подошел мужчина, забирая из рук женщины сверток. — Отдохни, милая, — легкий поцелуй в лоб и сцепление пальцев с женой. — Какая кроха! Кто это у нас тут плачет? Ха-ха-ха-ха! — слёзы девочки почти высохли, но дорожки на уже чистеньком личике остались. Непонимание, удивление, некая радость, любопытство, ужас и печаль — отражалось во взгляде малышки.       Она не понимала, где оказалась. Что случилось пару мгновений назад. Чьи это были крики. Кто показывал все, что только что предстало перед погибшей душой. Всё смешалось.       А в голове очень четко отражалось имя:       Такемичи Ханагаки.       Легкое касание пальцев к носу.       На глазах проступили слёзы. Малышка тихо роняла солёные капли.       — Кажется, у нас две плаксы, — мужчина одаривал нежным взглядом, заставляя многие тревоги уйти на далекие задние планы.       Атмосфера давала насладится спокойными моментами.       Молодые отцы продолжили разговор и восхваление своих малышей.       Возраст обоих мужчин доходил, примерно, до 27 лет. Больше им дать было нельзя. Оба держали в руках свертки, периодически поглядывая к друг другу — интерес к новорожденным был, особенно, когда это ребенок лучшего друга. Что первый, что второй были темноволосыми. У одного глаза сияли ярким голубым. У второго — карие. Тёмный такой карий, почти чёрный.       Если рассматривать их дольше, то они были чуть ли не одинаковыми. Но это разные люди. Просто слишком много времени знали друг друга и были вместе. Друзья.       Даже одежду они надели почти похожую друг на друга: в пижаме завалились. Только у одного был вышит слоник, а у второго — пальмачки.       Жены их уснули.       — Было страшно, — посмеялся один из них.       — И не говори, — подхватил второй.       Дети взяли пример с матерей, поэтому посапывали на руках отцов. Дали шанс обоим родителям прийти в себя от столь активного дня.       Роды не были тяжёлыми. Нет. Эта двоица чуть ли не сразу вылетела из утроба своих мам. Просто… Это, жуть, как страшно! Спокойное чаепитие и празднование годовщины знакомства, а потом резко начинаются схватки. Так ещё и с обеих сторон. Пареньки не на шутку испугались, параллельно вызывая и скорую, и собирая манатки.       И вновь потолок.       Тяжёлый вздох.       Но за место него получился какой-то непонятный бульк.       — Она такая спокойная, — снова те же руки, что были недавно, легонько погладили по голове.       Или уже много времени прошло?       Голова пуста. Ничего не понятно. Страшно.       — Ну-ну, папочка пошутил! — женские руки стукнули по мужским, отгоняя подальше от лица малышки.       Папочка?       Где я?       — Какая лапонька, надо её покормить, отвернись! — перед глазами предстала грудь, набухшая, видимо, из-за родов.       — Да что я там не видел? Ладно-ладно, — обиженно буркнуло сверху.       Что ты делаешь, женщина?!       Послышался возмущенный плач. Где-то ребенок?       Нет, подождите…       — Какая молодец, — женщина тихонько хихикнула, смотря на с энтузиазмом сосущую титьку дочь.       Глаза, полные непонимания. Слезинки в их уголках. И приятное ощущение от «родного» молока.       Я не хочу это пить! Нет!       — Ха-ха-ха-ха, смотри, ещё больше вцепилась! Какая милая, — темноволосый мужчина похлопал по макушке дочери, которая лишь больше вцепилась в маму.       Глаза забегали по округе, параллельно чавкая сосок. Мы находились в какой-то очень освещённой комнате, в которой воняло неимоверно. Чем-то знакомым, едким, но вкусным.       На одной из белых стен висела бумажка. Иероглифы были не понятны. Но читаемы. «Ка» — «рэ»… «Рэ» — «ка»? «Нда»? «Тсу», «Сан». Под надписями непонятного происхождения были циферки. От одного до 31. Где-то лишь до 30. Больше всего привлекло внимание число, выделенное красненьким. 25. А выше была надпись: «Ро» — «ку» — «га» — «тсу». М? Что это?       — У-о? — глаза уловили мельтешения внизу. Малюсенькие ручонки тянулись к этой заветной циферке. Она значила что-то важное. Да, что-то важное. Для «меня». Но кто я?       — Что такое, милая? — женщина взяла за маленькую ручку, направляя свой взор в указанную сторону. — Это календарик, — хихикнула она, подзывая своего мужа, который немного задремал. Переживания с вечера до ночи дали и усталость, и небольшие синяки под глазами. Он тут же встрепенулся, огляделся, сначала не увидел ничего интересного, снова прикрыл глаза, а на следующий позыв жены заметил проявление интереса к окружающему мира своей дочки. — Сегодня 25 июня. 1991 год. Запомни этот день, — щеку немного заморозило, почувствовав прикосновение к себе. Руки женщины были очень холодными. — Сегодня твой день рождения, — лоб женщины прикоснулся к моему. Сверху на макушку приложилась ещё одна тяжесть в виде головы отца. — Китэ-чан.       Дзынь.       В голове снова заплыли картинки.       Вновь то бежевое платье на девочке, крутящейся возле зеркала. Зловещая пасть пса, которая накинулась на ребёнка. Перекошенное от испуга лицо женщины, очень похожей на «маму», что держала меня сейчас на руках. Крики, топоты, звонки в скорую, немой шок, слёзы, паника. Все чувства заставляли сжаться. Настолько они были яркими, будто сам ты там побывал и испытывал это всё.       — Тш-тш, милая, в дне рождения нет ничего страшного, — вновь крепкие объятия, поглаживания, слова успокоения, проявление ласки и заботы.       Но не помогало.       За место той страшной картины пришла другая, не менее страшная, чем предыдущая.       На руках «отца», что стоял сейчас и обнимал дочь, лежал труп мальчика. Ему явно не было ещё даже семи лет. Тело чуть ли не размазало в фарш. Лишь лицо сохранило более менее чистый вид. Оно было только залито кровью. И та милая улыбка, которую он подарил своему родственнику в последний момент своей жизни.       — Нет, Тору… — на личико мальчишки стекали слёзы. Крупные, без остановки. Перед глазами всё плыло.       Дышать стало трудно. Очень больно.       — Врача, скорее врача! — «папа» спохватился, завидев задыхающуюся дочь.       Тело не выдерживало. Оно горело изнутри, судороги сводили руки, а картинки, которые становились всё ярче и подробнее — усугубляли ситуацию. Хотелось выть, кричать, спрятаться где-нибудь, чтобы никто не видел. Чтобы эти картинки исчезли из головы.       Малышка билась в агонии. Поднялась температура, начался кашель, слёзы продолжали литься. И звуки. Звуки окружающего, реального мира… Их не было. Глаза, застланные пеленой слёз, видели дяденек и тётенек в халатах и масках. Как их руки, «упакованные» в перчатки, тянулись к ребёнку. Открывание ртов, из которых не доносилось ничего.       В голове застряли лишь крики боли и ужаса тех двух людей — девочки и мужчины.       И как только «кусочки воспоминаний» успокоились, боль начала потихоньку стихать — тело уже давно не ощущалось — захотелось поскорее закрыть глаза и заснуть, больше не видя этого ужаса.       Это и было сделано.       Но за место картинок теперь в голове поплыли образы незнакомых людей. Какие-то подростки шныряли друг дружку туда-сюда. Кричали плохие слова, избивая того или иного. Знакомое чувство охватило сознание. Что-то «родное», такое близкое, но далекое. Давно забытое. Или недавно приобретенное.       Битва за битвой, смерть за смертью, слёзы и переживания. В центре всего этого был светленький паренёк. Он часто плакал, жаловался, пугался, но продолжал вставать даже перед лицом смерти.       Будто книга.       Значение этого слова было непонятным, но знакомым и… понятным? Воображения о том, что из себя представляла «книга» и точно ли она женского пола, в голову не лезли, но понимание того, чем «книга» является — было.       Картинки все были с текстом. Но уже другие иероглифы. Более простые, но будто в разы сложнее тех, что были на «календарике». И они были знакомы. Куда более знакомыми, чем какие-то ещё. «Рычащий язык».       Главная фигура всего этого пиздеца была то блондином, то темноволосым пареньком. И они были одинаковы. Лишь возраст у них был различен. Это был один и тот же человек. Только в разном времени.       Он прыгал туда-сюда, старался изо всех сил, но каждый раз получал провал. Провал в кульминационной битве. Некоторые события того, что он собирался изменить, были решены в положительную сторону. Но всякий раз близкие ему люди погибали. Если не его девушка, из-за которой всё это началось, то его друзья, которыми он начал сильно дорожить за весь период своих прыжков. Кто-то из них обязательно должен был страдать.       Майки.       Сцена с суицидом сменилась на другую, когда руки обоих мужчин соприкоснулись в рукопожатии. Как он мог стоять, будучи пристреленным? Вновь став крашенным блондином с дурацкой прической, зачесанной вверх, он потерял того, кого смог спасти самым первым. Видимо, судьба — штука непобедимая. От неё не уйдешь.       Картинки плыли, сменялись, переключался экран чего-то знакомого. Вновь «родного».       И вот уже в собственной крови, весь избитый, без живого места на теле, с катаной в груди, паренек в «молитвенном» поклоне лежал головой на коленях того самого Майки. Последний ревел, зовя своего друга. «Прекрати!» — кричал он. Толпа по сторонам, одетая в похожую одежду на этих двоих — кто в черной, кто в белой. Эстетичная, красивая. В грязи, крови, возможно, поте, слезах, порванная местами. Все ревели, смотря на засыпающего друга.       «Снова и снова… я… буду пытаться… снова… До тех пор, пока все… не будут… счастливы…»       Глаза парня закрылись.       На щеках почувствовалась влага.       Наклонила голову. По рукам стекали соленные дорожки. Сами руки и тело светились голубеньким светом и были наполовину прозрачны.       Я «вновь умерла»?       И вновь картинка.       Очередной прыжок.       — Который станет последним, — тихо пронеслось в голове и одновременно из уст.