Время, которого нам всегда было мало.

             Вы когда-нибудь испытывали это жуткое чувство, будто земля уходит из под ног? Когда вам говорят что-то, но вы ни единого слова разобрать не можете, словно находитесь под водой? Словно камень под названием «осознание неизбежного», привязанный к вашей груди, неумолимо быстро тянет вниз, заставляя захлёбываться в безысходности до тех пор, пока вы не коснётесь дна собственного сознания?       Об этом чувстве так много пишут, иногда даже романтизируют, но вряд ли каждый второй на собственной шкуре ощущал, что это такое. Ибо в таком случае о романтизации не было бы и речи.        Парень сидит в кресле, обтянутом плотной зелёной кожей, и крепко сжимает пальцами подлокотники. Так крепко, что костяшки становятся белыми. Он сидит, сверля взглядом покрытый лаком угол стола, заваленный кучей бумаг, но ему кажется, что кресло медленно, но в то же время стремительно заваливается спинкой назад, заставляя рухнуть на пол, вместо которого плещется океан. И вот он падает, даже не успевая задержать дыхание, и так быстро идёт ко дну, что свет больничных белых ламп меркнет за считаные секунды, оставляя перед глазами лишь непроглядную толщу воды. Тёмную, холодную, жуткую. Парень чувствует, как замедляется его сердце, а легкие будто разрываются от недостатка в них кислорода. Кто бы мог подумать, что он закончит свою жизнь вот так?        — Джисон, детка? — Он не замечает, как к нему трижды обращаются по имени, и уж точно не обращает внимания на встревоженные взгляды, направленные в его сторону. Слезящиеся глаза всё так же не моргая прожигают угол стола, а пальцы крепко впиваются в деревянные подлокотники. Родной голос касается ушей лишь тогда, когда Хан беззвучно опускается спиной на холодное дно, выбивая из лёгких последние пузырьки воздуха. Он слышит этот голос и со всей отчаянностью, ещё оставшейся в организме, хочет поплыть ему навстречу, только вот пошевелиться сил нет. Тело не слушается. — Джисони?        Вдруг кто-то касается его плеча. Аккуратно и мягко, словно боясь испугать. Но парень всё же пугается, вздрагивая, и резко вскидывает опущенную ранее голову. Пальцы ослабляют хватку, и только в этот момент Джисон понимает, насколько сильно был напряжён. Он глупо моргает пару раз, не понимая, где находится, но потом встречается глазами с матерью, сидящей рядом на корточках.        — М? — Он недолго вглядывается в её взволнованное лицо, облизывая пересохшие губы, а когда она указывает куда-то в сторону, ловит на себе спокойный, но более печальный, чем положено, взгляд своего лечащего врача.       Точно. Рак.         — Я назначу вам первый сеанс химиотерапии на понедельник. — Сразу же подаёт голос мужчина в белом халате, сидящий спиной к окну, как только на него обращают внимание. Он поправляет очки, снова опуская глаза в медкарту, в которой вряд ли найдёт что-то новое, и хмурит брови, перечитывая уже сотню раз прочитанные строчки.        — Стойте, что? — Глаза Джисона же в эту секунду округляются сами собой. Он смотрит поочередно то на врача, то на мать, уже успевшую вернуться в рядом стоящее кресло, снова и снова прокручивая в голове только что сказанные слова. — Понедельник?        Как думаете, что испытывают люди, которые узнают, что им осталось жить чуть меньше года?        Задумывались ли вы о том, что происходит в их голове, когда с уст врача слетает: «Единственное, что мы можем сделать в данном случае — продлить вашу жизнь на полгода. Может, на год, но это максимум. Мне очень жаль»? Какие мысли возникают в их голове в этот момент? Проносится ли перед глазами вся жизнь? Появляется ли в груди жгучий страх не осуществить все свои мечты и самые заветные желания и умереть, ничего не достигнув? Сожалеют ли они о чем-то или просто паникуют, не зная, что делать дальше? Верят ли они вообще в сказанное, или считают глупой шуткой? Дурацким розыгрышем, да и только?       Джисону всегда было интересно. Он смотрел десятки фильмов и читал сотни книг про смертельно больных, раз за разом ловя призрачную мысль о том, какого это — оказаться на месте одного из них. Как бы он сам вёл себя, о чем думал, боялся ли бы смерти? Эти размышления возникали в голове без его разрешения, совершенно беспорядочно и бесконтрольно, словно само собой разумеющееся, но парень раз за разом отчаянно старался от них отвязаться. Только вот безуспешно.        Он тысячу раз оправдывался перед самим собой, говоря: «Разве не каждый человек хоть раз в жизни об этом задумывался? Разве это не в порядке вещей — смотреть фильмы про больницы и то, как ломаются чужие, выдуманные жизни? Разве это не что-то обыденное?».        Возможно. Но все эти оправдания потеряли какой-либо смысл ровно в тот момент, когда Джисон сам оказался в кабинете врача-онколога. А когда он увидел в карточке слова «рак поджелудочной», все те фильмы вмиг превратились в ужасающе страшные.        — Нет, подождите. — Он отрицательно мотает головой, сглатывая образовавшийся ком в горле. — Мне… Я не… Мне нужно время подумать.        — Что? — Мать непонимающе сводит брови, переводя взгляд с врача на сына. Джисон готов поклясться, что четко видит кричащую панику в ее, как может показаться на первый взгляд, спокойных и тёплых, словно какао, глазах. — О чем тут думать? У нас нет на это времени, милый.         — Это у меня нет времени, мама. — Вздыхает. — Не у нас. Но я не могу так просто принять подобное решение, даже не взвесив все «за» и «против».        — Какие тут могут быть «против»? — Говорит настолько мягко, насколько позволяет ситуация. Ей наверняка стоит огромных усилий не повышать голос и не всплёскивать руками, как это обычно бывает. — О чем ты говоришь вообще? Соглашайся.        — Когда вы сможете дать ответ? — Вопрос врача заставляет женщину, готовую в любую секунду вскочить с места, замолчать и сжать пальцами край кожаного сидения. Хан снова вздыхает, обводя виноватым взглядом ее силуэт, а затем уверенно говорит:       — Дайте мне хотя бы два дня.       — Хорошо. — Мужчина кивает, что-то быстро печатая на клавиатуре и пару раз щёлкая мышкой. — Я буду ждать от вас ответа, а пока… — Он, ещё раз пробежавшись взглядом по строкам, закрывает амбулаторную карточку и откладывает ее в одну из стопок. Джисон внимательно следит за размеренными движениями его рук, боясь даже секундно посмотреть на мать. — Мне добавить больше нечего.        — Тогда мы пойдём. — Юноша встает с кресла, отталкиваясь от подлокотников вспотевшими ладонями. Он поджимает губы, слегка кивая, и, промолвив: — Спасибо большое, до свиданья, — разворачивается к двери, минуя любые пересечения взглядов.        — Джисон, подожди! — Мать резко встает следом, оборачиваясь на него сначала головой, но затем и всем телом. Она стоит на месте, протестующе складывая на груди руки и снова сводя к переносице брови. Джисону, слегка повернувшемуся в ее сторону, кажется, что сделай он еще хоть один шаг — она непременно начнёт топать ногами, словно ребёнок, которому отказались покупать в магазине конфету.        — Идём, мам. — Он указывает подбородком на дверь, зовя ее за собой, а потом, вопреки всему, отворачивается и касается пальцами холодной металлической ручки, давая понять, что не намерен обсуждать дольше этот, или какой-либо другой вопрос в принципе. — Прошу тебя. — Кидает он через плечо и переступает порог, засовывая свободную руку в карман своего огромного чёрного худи.        Миссис Хан фыркает на его поведение, поджимая губы, хватает стоящую все время рядом сумочку и шагает в его сторону, сердито цокая каблуками, но прямо возле выхода останавливается. Пару раз глубоко дышит и, обернувшись и выдавив из себя измученную улыбку, говорит:       — Спасибо, доктор Со. Я… Поговорю с ним.        — Только не давите на него, ладно? — Мужчина складывает руки в замок, глядя ей прямо в глаза. И этот тёплый взгляд, таящий в себе невероятную уверенность, касается, кажется, самой души. — Джисону сложно даже поверить в то, что я сказал. Желание всё обдумать — совершенно естественно. Дайте ему эти несколько дней.        — Конечно-конечно, я… Сама-то не верю. — Она нервно усмехается, поправляя за ухо выпавшую из пучка прядь волос и неосознанно пытаясь скрыть, насколько сильно волнуется. — Ну, ладно, я пойду. Еще раз спасибо и до свидания.        — Всего доброго. — Он кивает, слегка приподнимая уголки губ в прощальной улыбке, и провожает женщину взглядом, пока дверь за ней не закрывается, оставляя его снова наедине с бумагами, разбросанными по столу.       Эхо шагов разносится по пустующим коридорам больницы. Джисон медленно топает к палате, в которую его поселили на время обследования, теряясь среди бесчисленного множества мыслей, бесстыдно заглушающих одна другую. Он, накинув на голову капюшон, тихо шаркает подошвой кед по белой мраморной плитке, спрятав обе руки в карманах и сжав их там в кулаки. Все в этот момент кажется эфемерным, ненастоящим, выдуманным. Всё кажется сном.        И как он докатился до этого? В какой момент свернул не туда? Что сделал не так? Почему всё, что он так долго строил, рушится, рассыпаясь песком сквозь тонкие пальцы?        Завернув за очередной угол, парень охает, чуть ли не сталкиваясь с идущей навстречу пациенткой. Он извиняется неловко, собираясь просто пройти дальше, но замечает каталку с капельницей, и это, почему-то, заставляет его остановиться.        — Всё в порядке. — Устало говорит девочка. Она еле заметно улыбается и проходит мимо, посмотрев перед этим Хану прямо в глаза и давая тем самым возможность пробежаться по её лицу быстрым испуганным взглядом.        Бледная кожа, синяки под глазами, нездоровая худоба, усталый вид и вязанная шапочка на голове, прикрывающая отсутствие волос. Она идет, обхватив второй рукой свою талию, и глядит вперед, словно вникуда, медленно переставляя ножки, обутые в забавные ярко-жёлтые кроксы, выделяющиеся на фоне белых, словно мел, стен. На вид девочке не больше пятнадцати, и осознание этого вдруг бьет куда-то в висок. В желудке при виде нее что-то скручивается, неприятно завязываясь в узел, а брови неосознанно взлетают вверх. По коже пробегает холодок, касаясь даже тех участков, что плотно укутаны в несколько слоев одежды. Боже… Неужели его тоже ждёт что-то подобное?       Пятый этаж всегда был чём-то запретным и неизведанным. Практически всем малышам и подросткам, бывающим здесь, никогда не давала покоя надпись «онкологическое отделение» расположившаяся возле соответствующей кнопки в местном лифте. Этот этаж совершенно ничем не отличается от остальных четырёх, но сюда никогда не позволяли забредать никому постороннему. Тем более шумным, не умеющим сидеть на одном месте детям, в число которых, конечно, входил и сам Хан, и это каждый раз вызывало бурную волну негодования. Теперь же, спустя несколько лет, когда перед глазами ничто иное, как когда-то до смерти интересующие его стены и двери палат, он проклинает себя за излишнее любопытство и этот, как уже кажется, нездоровый интерес к чужой боли. Потому как боль стала уже его собственной.       Иронично, не правда ли?       Девочка скрывается за углом, оглушая замершего Джисона звуком закрывающейся двери. Он промаргивается, все еще глядя ей вслед и слушая стук собственного сердца, что в бешеном ритме бьется где-то, как кажется, в горле. Прикрывает глаза, пытаясь выбросить образ из головы, и дышит глубоко-глубоко. Так, что в какой-то момент голова начинает кружиться.        Оперевшись на холодную стену рукой, парень волочит ноги до двери, расположенной почти в самом конце коридора. «Палата номер пятьсот двадцать один» гласит табличка возле неё, а чуть ниже пустующее место для имени пациента. Появится ли там имя Джисона? Станет ли он одним из тех, кто сменит родной дом и уютную комнату на бесцветную плату больницы номер сорок четыре? Глаза от этих мыслей и общей атмосферы места стремительно становятся влажными, но цокот каблуков, раздающийся где-то вдалеке за спиной, заставляет юношу шмыгнуть носом и быстро проскочить в помещение, попутно протирая веки рукавами толстовки, натянутыми до самых кончиков пальцев, чтобы мать не увидела этих предательских слез.        Кровать чуть поскрипывает, когда Хан забирается на матрас, скидывая обувь и доставая из заднего кармана брюк телефон. Экран загорается, открывая взору висящее уже не менее двух часов уведомление о новом сообщении, но читать его совсем не хочется. Ничего не хочется, если быть честным. Да и предчувствие какое-то… Не очень хорошее. Парень вздыхает, переводя взгляд на увлажнитель воздуха, стоящий напротив кровати. Пар, поднимающийся к потолку, завораживает, унося мысли всё дальше. Почему всё так? Почему именно он? Чем он мог заслужить такую ужасную смерть? Может, это расплата за грехи прошлых жизней? Что же он совершил? Столько вопросов, а ответа ни на один не найти.        Телефон снова жужжит, возвращая в реальность. Он, отброшенный раздраженно, летит куда-то в ноги, глухо ударяясь о матрас как раз в тот момент, когда дверь снова открывается, пропуская внутрь женщину с двумя стаканчиками в руках.       — Я тут… — Она сжимает пальцами плотный картон, заглядывая внутрь сквозь прозрачные крышечки, улыбаясь подозрительно беззаботно. — Решила сходить в кафетерий. Знаешь, здесь неплохо кормят. Взяла тебе клубничный коктейль на пробу. Ты же… Всё ещё любишь его, да?        — Всё ещё люблю. — Почти эхом повторяет Джисон, чувствуя, как сжимается его сердце от этих слов и немного дрожащего голоса мамы. — Спасибо. — На лицо с трудом натягивается ответная улыбка. — А себе какой взяла? Банановый?       — Не угадал. Шоколадный. — Миссис Хан подходит к койке и, обойдя ее, аккуратно садится на край. Джисон, в позе лотоса расположившийся почти у самого изголовья, сразу же подмечает, как быстро исчезает с её лица эта наигранная улыбка. — Милый, послушай…       — Мам, пожалуйста. — Конечно же он знает, что последует дальше, и слушать это нет сил. Он знает, что сейчас его будут уговаривать лечь в больницу, слёзно умолять согласиться на это лечение, просить бороться за жизнь и цепляться за предоставленный шанс. Он знает это, но так же знает и то, что все эти слова безответно разобьются о стены, рассыпаясь на части. Хан ни на секунду не допускал мысль о том, что этот разговор дастся хоть одному из них просто, но тянуть с ним больше нельзя. Нельзя давать матери ложную надежду и заставлять ее испытывать еще большую боль. Он просто не имеет на это права. — Я… — Он столько всего хочет сказать ей в этот момент. Хочет извиниться, хочет утешить, хочет пообещать, что все будет обязательно хорошо. Хочет, чтоб она знала, что сын любит ее больше жизни; что понимает, как тяжело ей проходить через все эти испытания вместе с ним, хочет поблагодарить за поддержку и то бесконечное тепло, которым она всегда его окружала. Он на самом деле столько всего хочет сказать ей, но, опустив взгляд, говорит лишь: — Я хочу отказаться.        — Что? — Стаканы медленно опускаются дрожащими пальцами на прикроватный столик под пристальным взглядом двух пар карих глаз. — От ч-чего отказаться…?       — От химии. — Джисон утыкается своим взором в белый больничный пододеяльник, словно собирается прожечь в нём дыру. Ему до дикости страшно хоть на миг посмотреть в глаза сидящей напротив женщины, страшно увидеть в них разочарование и стремительно гаснущий огонёк той самой надежды. В разы страшнее, чем услышать из ее уст самые ужасные в мире слова. — Я… Я думал об этом ещё когда мне сказали, что нужно повторно обследоваться, но решил… — Губы снова сухие. Шершавые, как наждачка. — Решил не говорить тебе, пока не услышу, сколько… Времени у меня осталось.       — Но, Джис-       — Я уже принял решение, — перебивает дрожащим голосом, резко вдохнув воздух. Каждое слово даётся с таким трудом, что их вес будто бы ощущается физической тяжестью на языке. Хану кажется, что ниточка его нервов неумолимо быстро рвётся с каждой секундой, и он может в любой момент сорваться и начать крушить всё вокруг, выкрикивая, как ненавидит эту ёбаную несправедливую жизнь, — и за эти два дня оно не изменится, что бы ты ни сказала.        — Почему? Хан Джисон, ты не м-       — Мам. — Парень, крепко зажмурившись на секунду, вскидывает голову и глядит на нее умоляюще, видя на ее лице отражение собственной беспомощности. — Выслушай меня, прежде чем кричать и отчитывать. Пожалуйста. — Миссис Хан поджимает губы и скрещивает руки на груди, как всегда делает, если злится.        — Слушаю. — Говорит она таким холодным тоном, от которого обычно по спине пробегают мурашки, но сейчас, слыша его, хочется лишь расплакаться, уткнувшись носом в чужое плечо. А от взгляда, пронизывающего насквозь, так и подавно. Джисон даже подумать не может, насколько тяжело ей смириться с тем фактом, что единственный и до боли любимый сын скоро умрет. Возможно, даже тяжелее, чем ему самому.        — Ты… — Он прикусывает изнутри щеку, собираясь с мыслями, и смотрит на мамины подрагивающие руки и пальцы, нервно цепляющиеся друг за друга. Не важно, что именно он скажет, итог будет один: она не примет ни одно из произнесённых им слов. — Ты видела этих детей, что лежат здесь? Видела их лица? Видела, как им плохо и больно? Я вот увидел сегодня. Не впервые, но... В этот раз четко для себя решил, что не хочу проходить через это. Не хочу стать таким, как они.        — А чего ты хочешь? — Говорит она жалостливо, и каждое последующее предложение словно пуля пронзает уже вдоль и поперёк израненное сердце. — Умереть через пол года? Сгореть изнутри на моих глазах, даже не попытавшись как-то себе помочь?       — Мам, прошу тебя. — Юноша выдыхает рвано, находясь где-то на грани истерики. Каким бы беспристрастным он не желал казаться в ее глазах, на деле всё отнюдь совершенно не так. — Ты ведь… Ты сама понимаешь, что это мне не поможет. Только продлит страдания, вот и всё. Химия высосет из меня все силы и жизнь, не давая при этом никаких гарантий. Ты смотришь на ситуацию только со своей стороны, но попробуй взглянуть и с моей тоже.        — Да? — Женщина, слушая, снова и снова поджимает губы, чтобы скрыть, как сильно они начинают подрагивать. — Зато ты думаешь только о своих чувствах, Джисон. А на мои тебе что, наплевать? — Она интуитивно подаётся корпусом вперёд, повышая голос. — Я ведь твоя мать, а не человек с улицы. И я хочу видеть своего сына рядом как можно дольше. Я хочу… — Она всхлипывает. — Х-хочу чтобы он жил и присутствовал в моей жизни настолько долго, насколько это возможно! — Руки ложатся на бледное лицо, и о ладони разбивается очередной всхлип, заполоняя собой всю палату.        — Конечно, ты не человек с улицы. — Хан кладет руку на чужое колено, немного сжимая пальцы. — Но это моя жизнь и мой выбор. Мой, понимаешь? — Он пытается заглянуть маме в лицо, но она упорно прячет его, наклоняя голову вниз. — И… Я- Я не хочу провести остаток своих дней, мучаясь от побочных эффектов от химиотерапии и одиночества, запертый среди таких же несчастных, как я. Не хочу превратиться в живой труп и потерять все свои волосы, — он демонстративно смахивает с головы капюшон и хватает по паре прядей обеими руками, пропуская их между пальцев и оттягивая в стороны, — вместе с желанием жить, которое, кстати, всё ещё плещется в моих венах. А именно это и произойдет, если я соглашусь. Это будет не жизнь, а сплошное мучение. Я не хочу чувствовать себя жалким.        — Жалким? Да о чем ты вообще? — Миссис Хан снова поджимает губы. Она смотрит на него полным отчаяния взглядом, но наверняка понимает, что ничего этим добиться не сможет. Если Джисон что-то решил, то отговорить его невозможно, сколько слёз ты ни лей. — Разве то, что ты проживешь хотя бы чуточку дольше, сделает тебя жалким? Каким образом?       — Я просто хочу… — Губы искривляются, а глаза взметаются к потолку в жалкой попытке остановить слёзы. — Хочу дожить всё то время, что у меня осталось, так, как жил двадцать лет до всего… — он машет в воздухе руками, намекая на само нахождение в больнице, — этого. Хочу до самого конца оставаться просто твоим сыном — Хан Джисоном, а не… Не раковым больным с уже подписанным собственным организмом смертным приговором. — Парень хватает тёплую женскую ладонь, зажимая её в своей холодной. — Мам, я… Я не прошу тебя понять меня, просто… Прими моё решение, ладно? Это всё, что мне нужно.        — Да как я могу?! — Вдруг выкрикивает она, выдёргивая руку и вскакивая с кипенно-белых простыней. — Как я могу принять то, что ты не хочешь даже попытаться отвоевать себе хоть какой-то кусочек жизни? Скажи мне, как я могу?! — Женщина отворачивается, отходя к окну и накрывая лицо ладонями.        Джисон смотрит на ее подрагивающие плечи и склонившуюся к груди голову сквозь пелену слёз и понимает, как же ему всё-таки больно. Больно заставлять маму проходить через всё это и видеть, как она страдает из-за него. Снова и снова. Он очень хотел бы утешить её, сказать, что всё в конечном итоге наладится, что он вдруг волшебным образом исцелится и будет счастливо жить ещё много-много лет. Но эта сладкая ложь не способна облегчить весь тот груз, что упал на её плечи, даже на пару мгновений.        Вместо этого парень спускает с койки ноги, пряча их в свои новенькие высокие конверсы, молча встаёт и тихо подходит к ней со спины, просовывая руки под локти, и обнимает так нежно, как только способен. Щека мягко ложится на линию позвоночника.        — Мамочка… — Шепчет он, втягивая носом пропитанный запахом медикаментов и антисептика воздух. — Прости меня, пожалуйста. За всё прости, ладно? Давай не будем ругаться.         — Нет, это ты прости, милый. — Отвечает она сразу же, всхлипывая и накрывая его руки своими. — Я не хотела кричать, просто…       — Я понимаю. Всё понимаю, правда. Но… Я сделал свой выбор и прошу уважать его. Пожалуйста, м? Пожалуйста.        — Я… Боже, Джисон. — Она поворачивается и крепко обнимает сына в ответ, прижимая его голову к своей груди. Он слышит, как неспокойно бьется её сердце и уже не может сдерживать подступающие к глазам слёзы. — Я так люблю тебя, знаешь? Я не хочу… Не хочу, чтобы ты-       — Конечно знаю, мам. — Джисон безостановочно шмыгает носом, сглатывая ком в горле. Мокрые щёки касаются тонкой блузы, пропитывая её солёной водой. — Я тоже тебя люблю. Очень-очень. — И тоже не хочу умирать, добавляет он про себя. — Поедем домой?       — Поехали, детка. — Она немного отдаляется, заглядывая в глаза напротив, и проводит рукой по смольным прядям волос. Улыбка трогает губы обоих лишь на секунду, но этого вполне достаточно, чтобы понять, что она значит.       Быстро накинув верхнюю одежду, собрав разбросанные по палате вещи и взяв маму за руку, Хан делает шаг за порог и ведёт её сначала к лифту, а потом и к главному выходу. Дверь немного поскрипывает, выпуская их на свежий октябрьский воздух. Парень окидывает взглядом больничную территорию, залитую солнечным светом. Клумбы, дорожки, деревья, лестница — все это будто покрыто золотой пылью.       — Посмотри, как красиво. Такой день чудесный, да? — Он сжимает чужую ладонь в своей и, приблизившись так, что в нос приятно ударяет легкий аромат цитрусового парфюма, тихо говорит: — Забудь, зачем мы здесь, и улыбнись, мам. — Прошу тебя, улыбайся так часто, чтобы это выражение лица отпечаталось у меня на подкорке.       Женщина с лёгким, немного грустным смешком растягивает губы в улыбке: оба ведь знают, что забыть причину визита сюда невозможно. Она, вторя сыну, крепче сжимает пальцы, делая шаг вниз по лестнице. Каблуки звонко касаются плиточного покрытия, и звук этот мелодично разливается по пустой площади. Джисон смотрит на мать с восхищением, отмечая, как хорошо она держит лицо, выйдя в «люди», хотя еще пару минут назад, находясь с ним один на один, горько плакала и выводила на его спине круги дрожащими пальцами.       Они неспеша шагают по двору в направлении парковки, где еще с утра оставили своё авто, как вдруг слышат тихую ругань и недовольное цоканье. Хан поворачивается на звук, замечая парня, пытающегося раскрыть инвалидную коляску, и женщину, что сидит в рядом стоящей машине, давая, как со стороны кажется, бесполезные советы и отпуская не слишком приятные комментарии.       — Похоже, ему нужна помощь. — Обращается к матери юноша, хмурясь и пряча нос в воротник своей куртки.       — Пойдём, поможем. — Пожимает та плечами в ответ.       — Нет-нет, ты езжай. Думаю, моей помощи будет достаточно. — Джисон расцепляет их руки и, ловя на себе недоверчивый взгляд, поспешно обьясняет: — Ты итак уже почти на полтора часа опаздываешь. Господин Кан снова будет делать мозги, а я не хочу, чтобы ты нервничала еще из-за этого.       — Ладно, уговорил. Сам-то доедешь?       — Конечно. — Кивает уверенно. — Вызову такси, не переживай.       — Позвони мне, как будешь дома, хорошо? — Женщина снова проводит по волосам и касается щеки немного холодной ладонью. Хан наклоняет голову, прислоняясь к ней, и, застёгивая на пуговицу мамино распахнутое пальто, говорит:              — Хорошо, мам. Пока. Осторожнее на дороге.       — Пока. — Она быстро чмокает сына в лоб, становясь на носочки, и треплет тёмные пряди волос. — Люблю тебя.       — Я тебя тоже. — Он немного протестующе поправляет причёску, шуточно надувая губы, а затем хихикает и, шагая спиной вперёд, машет на прощанье рукой.       Вскоре, фигура в пальто расцветки «гусиная лапка» выходит через калитку и скрывается за одной из парковочных колонн. Парень прячет заледеневшие руки в карманы куртки и вжимает голову в плечи, пытаясь немного согреться. Он разворачивается находу и направляется в сторону парковки для инвалидов, которая, в отличие от основной, находится практически у самого входа в больницу.       — Нужна помощь? — Сразу же спрашивает, как только оказывается на расстоянии пары шагов: Джисон никогда не любил влезать без разрешения. Незнакомец мелко вздрагивает и резко вдыхает от испуга. Вероятно, он так увлёкся, что не заметил ни шума шагов, ни тени, упавшую на асфальт прямо перед глазами.       — Этому-то растяпе? — Хрипловатым голосом сразу же уточняет женщина с переднего пассажирского, ухмыляясь, но Хан на нее даже не смотрит, предпочитая пропустить колкость мимо ушей.       — Эмм… — Парень, укутанный в огромный белый шарф, поднимает свой неуверенный взгляд, снова встречаясь с Джисоновым. Он хмурит брови, явно раздумывая над предложением, и Хану наверняка показалось бы, что неловкая пауза слишком затягивается, если бы не невозможно красивые оленьи глаза напротив. Из мыслей, в которые он начинает падать, его вырывает мягкий слегка смущенный голос: — Если честно, то да. Там, — указывает на место, где пересекаются какие-то металлические прутья, — что-то зацепилось. Ты не мог бы…       — Давай, я возьму вот здесь, — он вытаскивает руки и хватается за железо, случайно касаясь чужих рук, — и потяну, а ты попробуешь поправить ту штуковину. — И он тянет. Всё происходит за долю секунды, так, что парни даже не успевают ничего понять. Механизм щёлкает, и кресло наконец раскрывается. Хан немного самодовольно хмыкает, удовлетворённо кивая самому себе.       — О… — Немного удивлённо роняет шатен, проводя тыльной стороной ладони по лбу и смахивая мешающуюся прядь волос. — Всё было так просто.       — Со мной всегда всё просто. — Джисон подмигивает, и незнакомец не может не усмехнуться на это, заставляя того тут же стыдливо поджать губы и опустить глаза. И зачем он это ляпнул вообще? Наверное выглядит теперь в его глазах каким-то придурком.       — Спасибо большое. — Говорит парень сквозь благодарную и немного насмешливую улыбку, которую можно различить только по полумесяцам глаз и вздёрнутым яблочкам щёк, а потом, кивнув в сторону матери и бросив напоследок: — Ну… Я пойду. — Направляется в её сторону, состроив страдальческое лицо.       — Пока. — Выходит слишком уж жизнерадостно, но это (как сам Джисон думает) заставляет парня снова обернуться и попрощаться в ответ.       — Пока.       Хан, пряча руки в задние карманы джинс и покачиваясь с носка на пятку, ещё какое-то время стоит на месте, наблюдая как шатен пересаживает женщину в коляску, а потом катит её ко входу в больницу.       — Милашка. — Тихо констатирует Хан.        Он разворачивается на пятках и шагает в сторону калитки, попутно коря себя за это дурацкое подмигивание. Остановившись у самой калитки и зачем-то обернувшись, снова хмыкает. Наверное, об этих глазах он забудет ещё не скоро. Ну, если вообще когда-то забудет...       Эти внезапные по-детски глупые мысли заставляют его улыбнуться, на какое-то время действительно забывая, по какой причине он провёл здесь сегодняшнее, увы не самое обычное субботнее утро.