Время, которого нам всегда было мало.

      Страх становится реальным лишь тогда, когда приходит осознание неизбежного.

***

      У Минхо «не самое обычное утро» случилось во вторник. Оно не должно было отличаться от сотен предыдущих, когда он просыпается по будильнику в шесть двадцать пять, плетётся в ванную комнату, чтобы принять душ и почистить зубы; потом готовит себе быстрый завтрак: что-то вроде глазуньи или гренок с сыром; одевается в один из десятка костюмов, висящих в огромном шкафу; повязывает подходящий галстук и, допив уже остывший некрепкий кофе, выходит на улицу, чтобы сесть в свою чёрную идеально чистую KIA K5, на которой он вот уже практически целый год каждый будний день ездит на работу.       «Минхо, котик… Нам нужно поговорить.»       Он должен был приехать в офис в без пятнадцати девять, подняться на седьмой этаж на лифте и пройти в свой кабинет, скрывающийся за матовой стеклянной дверью. Должен был заварить очередную кружку кофе в капсульной кофемашине и провести всё время до обеда за разгребанием вчерашних бумаг и сверкой отчетов недельной давности. Затем должен был сходить в кафешку на первом этаже и купить себе порцию пудинга или какую-нибудь свежую булочку, чтобы немного перекусить и вернуться к работе: в последнее время Хо не успевает нормально пообедать из-за слишком большого количества задач, возложенных на его плечи.       «Мы с Ихёком уезжаем на следующей неделе.»       А потом, в шесть часов вечера, он должен был накинуть своё длинное чёрное пальто, выключить компьютер и настольную лампу и, выбросив очередной стаканчик кофе, простоявший пол дня на краю стола, выйти на улицу и поспешить к припаркованному у здания автомобилю, чтобы наконец поехать домой и отдохнуть перед завтрашним днём.       «Прости, но… Я больше не смогу за ней присматривать.»       Всё должно было быть как обычно. Должно было. Но вот, опоздав чуть больше, чем на сорок минут, Минхо стоит у кабинета начальника, нервно переминаясь с ноги на ногу. Он снова и снова набирает в лёгкие побольше воздуха, медленно выдыхая его через рот, в жалкой попытке успокоить сердце, отбивающее под двести ударов в минуту. Парень трижды заносит руку, прежде чем костяшки пальцев всё же неуверенно касаются деревянной поверхности двери, табличка на которой гласит «Генеральный директор О Ёнсан». Дождавшись разрешения войти, он открывает ее, перед этим опустошив легкие, и быстро переступает порог кабинета, слегка кланяясь, в знак уважения. Впереди — спиной к окну — сидит статный мужчина лет шестидесяти в красивом и наверняка ужасно дорогом черно-зелёном костюме в крупную клетку. Он бегает глазами по строчкам заполняемого им документа, держа в одной из рук кружку чая, пар от которого незамысловатыми узорами поднимается к потолку.       — Проходи, чего стоишь. — Кидает он, не поднимая головы, и парень на негнущихся ногах топает вперёд. Итак ослабленный галстук начинает душить, перекрывая кислород, так что приходится его оттягивать дрожащими пальцами. Губы сжимаются в тонкую полоску, словно это может как-то остановить слова, которые будут сказаны в ближайшие пару минут.       — Прощу прощения, что отвлекаю, но не могли бы мы поговорить? — Директор наконец отрывает взгляд от бумаг и оценивающе пробегается им по Минхо: растрепанные ветром волосы и раскрасневшееся лицо, пальто нараспашку, зажатый в руке телефон и, наверняка четко читаемое, выражение паники на лице. Так себе зрелище.       — У тебя что-то случилось? — Он отставляет кружку, облокачиваясь на руку, лежащую на столе, пока Минхо кусает уже в кровь изодранную нижнюю губу. — Вид какой-то… Встревоженный.       — Эмм, вообще-то, да… — Он виновато утыкается глазами в пол, крепче сжимая смартфон и стискивая зубы. И как он вообще должен сказать это? — Я хотел… Хотел бы попросить вас кое о чём.       — О чём же? — От чужого заинтересованного голоса, с проскакивающими в нем нотками опасения, по телу пробегает неприятная дрожь, и Ли изо всех сил сдерживает себя, чтобы не развернуться и не уйти отсюда куда подальше. Уйти и больше никогда не вернуться. Он тянет носом воздух, пропитанный запахом бумаги и лакированного дерева, боясь даже смотреть на Ёнсана. Не то чтобы он злой или до ужаса строгий начальник, нет. Просто… Возложенные им надежды рушить не хочется. Увидеть в его глазах разочарование — худшее, что может произойти, поэтому слова, срывающиеся с губ в тот момент, когда юноша снова тянется к галстуку, улетают куда-то в пол, разбиваясь о мраморную плитку.       — Могу я… Могу я просить Вас о переводе в Хадон?       — Что? — Мужчина вскидывает брови. — В Хадон? — Ли коротко кивает. — Зачем? Почему туда?       — Ммм… Просто-       — Я бы не хотел терять такого сотрудника, как ты, Минхо. — Перебивает Ёнсан, откладывая в сторону ручку, зажатую до этого между пальцев, и внимательно смотрит на него, опустив голову и выглядывая из-под очков-полумесяцев. — Ты ведь знаешь, что я предложил тебя на место Чхве Иля?       — Знаю, господин, но… — Он вздыхает, поднимая голову и глядя директору прямо в глаза. Боже, конечно же Минхо знает. Знает, потому что пахал ради этого крайние пол года как проклятый, стараясь, чтобы его заметили. — Дело в том, что моя… Мать больна, а со следущей недели за ней некому ухаживать. Я её единственный опекун теперь, поэтому…       — О, вот оно как… — Минхо не может понять, разочаровались ли в нем всё-таки, или это нотки сочувствия в чужом голосе, но ни то, ни другое, не звучит, как что-то хорошее. — В таком случае, я не могу тебе отказать, верно? Как скоро тебе надо быть там?       — Со следующей недели, если это возможно. — Глаза напротив округляются от удивления лишь на долю секунды, но не заметить это попросту невозможно. — Я вынужден поехать туда уже в пятницу вечером.       — Конечно, это не лучшие новости, но… Хорошо, я подготовлю документы о переводе. — Ёнсан вздыхает, поправляя оправу и сверяясь с настольным календариком. Ничего хорошего, мысленно отвечает ему Хо, вслух произнося краткое:       — Спасибо. Я постараюсь как можно скорее закончить с отчётами. — Он снова кланяется, выходя в коридор, и, как только дверь за его спиной закрывается, прислоняется к холодной стене, жмурясь и выдыхая устало. Это однозначно самый худший день в его гребаной жизни.

|||

      Коридор встречает Минхо перегоревшей лампочкой, холодом и горой не слишком аккуратно сложенных потрёпанных временем коробок, возле которых красуются несколько пар туфель на каблуке и запиханное в пакет вечернее платье с рюшами. Из груди вырывается измученный вздох. Видимо, мать снова решила разобрать гардероб.        Пахнет сыростью, старым деревом и противно-цветочным освежителем воздуха. Парень интуитивно морщит нос, пытаясь протиснуться к двери в гостиную, ничего при этом не свалив и не убившись. Тусклый свет уличного фонаря, висящего под навесом крыльца, просачивается сквозь полупрозрачные пыльные шторы, освещая лишь часть захламлённой комнаты, поэтому задача «не сломать шею» автоматически помечается особенно высоким уровнем сложности.        Откуда-то из темноты выжидающе смотрят жёлто-зелёные кошачьи глаза, поблескивая отражением тёплого света. Заметив это, Хо разжимает пальцы, позволяя сумке с вещами с глухим стуком упасть на пол.        — Эй, Дори. Это ты? — Кошка щурит глаза, словно пытается удостовериться в том, что знает его, неспешно виляя хвостом. — Привет-привет. — Минхо, расплываясь в улыбке, тянет к ней ладонь и подаётся вперёд, но цепляется ногой за пакет и теряет равновесие, шумно падая на коробки. Животное пугается и, тут же сорвавшись с места, убегает в глубь дома. — Вот же-ш блин…       Не без труда поднявшись и отряхнувшись от взлетевшей в воздух пыли, парень несколько раз чихает, а потом цокает, кидая взгляд на образовавшийся бардак. Он резко выдыхает носом, поджимая губы, и, пообещав себе разобрать всё завтра, плетётся в сторону двери в зал, открытой нараспашку — конечно, в доме ведь недостаточно холодно.        Щёлкает выключатель. Желтоватые лампы заливают светом гостиную. Минхо хмыкает. Надо же, всё осталось как прежде: в центре — изумрудного цвета диван и журнальный столик, заваленный кучей газет, каких-то непонятных книг по психологии и парой полупустых пачек с орешками, по бокам — старые горчичные кресла с продавленными сидениями, по углам — цветы, половина из которых засохли. Жалкое зрелище, честно говоря.        В груди что-то неприятно колет, тяжёлым камнем давит на сердце. Ностальгия — отнюдь не всегда приятное чувство.        Шатен проводит рукой по бархатной спинке дивана, концентрируя всё внимание на ощущениях подушечек пальцев — он не до конца верит, что действительно вернулся домой. Хотя «домой» слишком уж громко сказано.        Носки тихо шаркают по деревянному полу, время от времени скрипящему половицами. Кухня, в которую ведёт широкая квадрантная арка, когда-то давно выкрашенная белой краской, сейчас в некоторых местах облупившейся, выглядит меньше, чем парень когда-то запомнил, но по-прежнему просторной и всё такой же уютной: ажурные белые шторы, ваза с цветами в самом центре обеденного стола, корзинка с фруктами на столешнице около холодильника, на который магнитом прикреплён выцветший карандашный рисунок.        — Хён, поможешь мне нарисовать дерево? — Звучит детский голос оглушающим эхом. Минхо на секунду перестаёт дышать.        Именно поэтому он не хотел возвращаться сюда больше всего. Именно это заставляло его с ужасом представлять, как тяжело будет снова здесь оказаться. Как тяжело ему будет раз за разом проживать моменты из прошлого, словно это грёбаный день сурка.        Обойдя стол, он подходит к столешнице, берёт из подвесного шкафчика гранёный стакан, и, наполнив его до краёв водой из стоящего рядом графина, выпивает всё залпом, зажмурив глаза. Ледяная.        Оперевшись бёдрами о край тумбы и сложив на груди руки, Минхо медленно оглядывает помещение, рисуя в воображении картинки из детства, и в какой-то момент ему кажется, что он вот-вот расплачется. Это так несправедливо. Всё это.        Сожаления прошлого… Он всегда ненавидел это. Ненавидел, потому что всю свою жизнь чувствовал себя виноватым. До сих пор чувствует.        Лестница на второй этаж находится прямо у двери в комнату матери. Минхо, потерев успевшие покраснеть глаза, возвращается в коридор за сумкой, а затем направляется в свою спальню, стараясь при этом не шуметь и вообще сделать вид, что его тут нет. Только вот проблема в том, что он слишком уж неуклюж для игры в ниндзя.        — Минхо, это ты? — Доносится до ушей приглушенный женский голос, когда под его весом в очередной раз страдальчески скрипит ламинат.       — …Я. — Нехотя отвечает парень, недовольно прикусывая нижнюю губу, и  подходит к белой, такой же нуждающейся в косметическом ремонте, как и арка, двери. Когда та открывается, он заглядывает внутрь, не переступая порог. — Только приехал.        — М. — Мычит мать, приподняв голову. Лица её практически не видно, словом, как и всего остального. Шторы задёрнуты почти до конца: осталась лишь тонкая полоска, сквозь которую сочится свет, освещая край прикроватной тумбы. — Ложись спать. — Она роняет голову обратно в подушки и до ушей накрывается одеялом, бурча: — Мне завтра в пол первого на процедуры, если ты не забыл.        — Не забыл. — Он растягивает губы, сжимая их в тонкую полоску, и, выйдя и плотно закрыв за собой дверь, делает шаг к лестнице. Раздраженное фырканье слетает с губ само собой. — Мда… Гостеприимство бьёт ключом.        Поднимаясь по лестнице и попутно оглядывая слегка освещённую всё тем же уличным светом гостиную, он вдруг снова видит два желтых горящих в темноте глаза, глядящих на него в ответ откуда-то из-под кресла. Пытаясь перебороть в себе желание снова попытать удачу в поимке животного Минхо замирает на пару мгновений, но, устало вздохнув, всё же продолжает свой путь наверх. Нет сил на это.        Объятый мраком коридор выглядит жутковато. Хо, вообще-то, не то чтобы ярый любитель хорроров, но посмотрел он их за свои двадцать три года немало, поэтому, когда где-то у дальней двери слышится непонятный шорох, он шмыгает в комнату, быстро включает свет и замыкается там на щеколду. Сердце колотится в груди до позорного быстро, а перед глазами возникают стрёмные образы, которые развидеть теперь будет не так-то уж просто.        Как только свет перестаёт быть болезненно ярким, на смену страху снова приходит боль. Тягучая, липкая, монотонная.        Комната совершенно не изменилась. Совсем. Плакаты на стенах, немного выцвели, но всё ещё выглядят весьма классно; стопки нотных тетрадей и скетчбуков как и раньше красуются на верхней полке компьютерного стола, на окнах — полупрозрачный тюль, обрамлённый серо-фиолетовыми плотными шторами; в шкафу, с одной слегка приоткрытой дверцей, лежат домашние вещи и коробки с коллекционными игрушками и всякими безделушками, уже давно потерявшими свою ценность.        В углу всё так же стоит когда-то до ужаса любимая гитара, обклеенная крутыми — как тогда казалось — наклейками, в самом низу которой красуется маленькая надпись перманентным маркером «У тебя всё получится». Минхо подходит ближе и аккуратно касается букв, не в силах сдержать улыбку, от края до края наполненную печалью.       Родственники никогда не поддерживали его увлечение музыкой, говорили это все бесполезная трата времени и денег. Он всегда спорил с ними, ссорился, стоял на своём. И заработал на инструмент сам, без их помощи, спустя семь месяцев подработок. Было тяжело справляться — далеко не все брали несовершеннолетних школьников, толком ничего не умеющих, но даже те, кто всё же давал работу, платили гроши. Официант, бариста, помощник библиотекаря, промоутер… Он даже уборщиком в аптеку устраивался, переступив через свою гордость, но… Как только заработал достаточно, купил гитару и начал учиться играть, отовсюду нескончаемым шквалом посыпались возмущения и крики о том, что музыка мешает, отвлекает, и вообще Хо играет ужасно и лучше бы ему гитару эту дурацкую выкинуть. В один из дней, разозлившись, он даже практически сделал это. Хорошо, что мозгов хватило остановиться, иначе он корил бы себя за это до конца жизни. Как будто других причин мало.        Юноша проходится вдоль стеллажа с книгами, проводя по корешкам пальцами и собирая на них совсем тоненький слой серой пыли. Здесь гораздо чище, чем на первом этаже — наверное, Мари частенько заходила и прибиралась, чтобы не дать комнате погрязнуть в паутине и мусоре. Кровать застелена чистым бельём, от которого ещё исходит лёгкий аромат стирального порошка; а возле её ножек расположился пушистый белый ковёр — тётин подарок за успешное окончание учебного семестра на первом курсе. Идеальный, словно только вчера купленный.        Так забавно. Будто бы не было этих лет, проведённых в Сеуле. Будто бы он никуда не уезжал отсюда. Будто бы всё как раньше.         Вода в душе приятно тёплая, греет руки и заледеневшие ступни — кеды насквозь промокли, пока парень шлёпал по дворовым лужам, пытаясь не убиться в потёмках. Он не удивится, если завтра проснётся с температурой, но всё же предпочитает надеяться, что этого не произойдёт, ведь болеть ему сейчас противопоказано на все триста процентов.        Пар поднимается к потолку, собираясь там прозрачными облаками и играясь на стенах тенями, пляшущими в свете лампочки, висящей над зеркалом. Матовые стёкла душевой кабины потеют, полностью пряча силуэт парня, отчаянно пытающегося прийти в себя и отмыться от произошедших за последнюю неделю событий. Всё свалилось на его голову разом, как лавина, от которой было невозможно укрыться. А теперь, к слову, придётся разгребать эти чёртовы сугробы пластиковой столовой ложкой.        Кран крутится до упора, перекрывая воду; рука тянется к полотенцу, небрежно брошенному на столешницу возле умывальника. По коже сразу же бежит холодок, рассыпаясь мурашками. Насухо протеревшись и накинув на себя привезённые из дома тёплые вещи, Ли подходит к прямоугольному чуть запотевшему зеркалу, висящему прямо над раковиной. Он проводит по нему ладонью, ловя в отражении собственный взгляд, и невольно кривится. Видок, конечно, потрёпанный, ничего не сказать.       Парень запускает обе ладони в волосы, путая пальцы в мокрых шоколадных прядях, стоит так, то ли думая обо всём на свете, то ли не думая вообще ни о чём, а потом, быстро умывшись и накинув на плечи сухой полотенец, топает в комнату, мечтая о том, как хорошо он выспится на любимой кровати, совершенно забыв об обеденных больничных делах.        Матрас прогибается от веса подкачанного тела, слегка поскрипывая балками, на которых лежит. Простыни холодные, с запахом свежести и чего-то родного, но со временем позабытого. С запахом… Детства?        Вот бы вернуться в прошлое хоть на пару часов, когда их семья ещё не стала руинами… Например, в тот день, когда они все вместе прямо с утра пошли в парк аттракционов, приехавший в город на целую неделю весенних каникул.        Минхо, закрыв глаза, медленно утопает в воспоминаниях, думая о тех счастливых моментах. Он почти чувствует аромат утренних маминых блинчиков и слышит, как она зовёт их с братом на чуть запоздалый завтрак. А затем он ужасающе чётко слышит топот чужих ножек, бегущих из соседней комнаты в сторону кухни. Сначала шаги, отдаляясь, становятся тише, но потом приближаются снова и через пару мгновений детский кулачок касается деревянной двери.        — Хён, ты проснулся? Мама уже накрыла на стол, пойдём вместе кушать? — Хо смотрит на него ошеломлённо, чуть приоткрыв губы. Он отчаянно пытается связать буквы в слова, и всё моргает без остановки, но ничего не выходит. Что происходит? — Хён? — Мальчик делает шаг вперёд, шлёпая босыми ногами по паркету. — Всё хорошо?       — Я… Д-да, но…       — Минхо? — Брат тянет руку, подходя ближе, пока он испуганно отползает назад, в конечном итоге прижимаясь спиной к изголовью кровати. Дыхание становится частым и прерывистым, губы начинают подрагивать. Этого не может быть. Не может. Почему всё так реально? — Минхо, ты проснулся? Минхо?       — Да. Да… Я…        — Минхо? Минхо?! — Крик женщины заставляет его вскочить с подушек, в ужасе раскрыв глаза так широко, насколько это вообще возможно. — Ты проснулся?!       — Да! — Ответный рык дерёт горло, и парень тут же закашливается.        Призрачный силуэт брата мерцает перед глазами, и от этого по коже бегут испуганные мурашки, зарождая где-то внутри желание накрыться одеялом по самое не хочу и зажмуриться. Но Минхо не может себе это позволить. Нужно везти мать в больницу. Нужно… Взгляд падает на часы: девять сорок четыре.       — Вставай давай, нам нужно успеть позавтракать. — Ли закатывает глаза и делает глубокий вдох, спуская ноги с кровати и пряча их в тапочки. Она не стоит твоих нервов, твердит он себе, но руки всё равно раздраженно сжимаются в кулаки.        Одеяло, лежащее на самом краю постели, скомкано, словно его долгое время пинали ногами. Простынь смята, подушки сбиты в кучу. Кровать выглядит как поле сражения, но это не слишком уж и удивительно, после такой-то ночи.         Быстро умывшись холодной водой и немного уложив торчащие во все стороны волосы, парень спускается вниз и сразу же идёт на кухню, чтобы приготовить какой-нибудь лёгкий завтрак — что-то по типу того, что он обычно готовит себе перед работой.        В сковородку разбиваются одно за одним яйца, накрывая собой уже немного поджаренные кусочки бекона. Масло шкварчит, разбрызгивая во все стороны капли, и Хо спешит накрыть всё крышкой, ведь отмывать печку — последнее, что ему хотелось бы делать сегодня.        Через бесконечно долгие десять минут тарелки с глазуньей касаются деревянного стола, следом за несколькими мисочками с панчанами и рисом. Минхо ставит перед уже перебравшейся с коляски на стул матерью сахарницу — она, как и он сам, никогда не пьёт кофе без сахара — и кладёт на салфетку столовые приборы, пока та внимательно следит за его действиями. Сквозь лёгкие шторы в комнату проникает солнечный свет, играя на столешнице тенями от ажурных узоров. Погода сегодня чудесная, не считая холодного ветра, который непременно залезет под одежду, во сколько бы слоёв Хо не оделся.        В комнате царит почти идеальная тишина, нарушаемая сначала лишь тихим бурлением чайника, а потом звонким голосом надетой на его носик свистульки. Мать, с тех пор, как Минхо спустился, не произнесла ни слова. Только угукнула на его «доброе утро», от чего произносить эту фразу в следующий раз ему расхотелось.       Он подходит к столешнице и, выключив на плите газ, заполняет кружки водой, оставляя место для молока. Морщит нос, глядя на всплывающие к поверхности гранулы: дешевый растворимый кофе отнюдь не тот напиток, который он привык пить по утрам, но что ещё остаётся?        — Хорошо спал? — Вдруг спрашивает женщина, и Минхо вздрагивает, отчего содержимое кружек, уже находящихся в его руках, чуть не разливается на пол.        — Нормально. — Отвечает, не поднимая глаз. Слишком уж дружелюбный у неё тон. Непривычно. — Только холодно. Я подкрутил отопление.        — Зачем? За него приходят огромные счета. Я не м-       — Я всё оплачу. — Он ставит кофе на стол и идёт к холодильнику, чтобы достать молоко. — Это лучше, чем мёрзнуть и без конца простужаться, тратя те же самые деньги на лекарства.        Миссис Ли кивает, слегка нахмурившись, и на этом диалог снова заканчивается. Опять тишина.        Молчание напрягает. И пристальный взгляд глаз напротив тоже. Минхо чувствует себя какой-то диковинной зверушкой в зоопарке или рыбкой за стеклом аквариума. Он старается не обращать внимания, но это тяжело, когда на тебя смотрит в упор человек, сидящий на расстоянии вытянутой руки. Кусок в горло не лезет.       С трудом дозавтракав и перемыв гору посуды, Ли сначала переодевается сам, а потом помогает матери, игнорируя её не слишком довольное выражение лица. Тут одно из двух: либо она чувствует себя беспомощной, но терпит; либо сама возится с этим занятием ближайшие два часа. Очевидно, первый вариант звучит немного привлекательнее, причём для них обоих.        — Что ты носишься туда-сюда?        — Не могу найти ключи от машины. — Парень осматривает комод в прихожей, одновременно с этим зачем-то похлопывая себя по карманам. — Мари ведь оставила их?       — А я откуда знаю? — Цокает. — Позвони спроси.       Действительно. Это ведь ему надо. Это ведь он «опаздывает».        Но он звонит. Звонит, узнаёт, где ключи, находит их, болтает с тётей о жизни минут так десять, потом болтает с её мужем, поздравляя того с повышением и переездом, а после наконец выходит из дома, провожаемый слегка осуждающим взглядом, предварительно заведя машину с автозапуска. Мать знает, что он тянет время ей назло, но всё равно ничего не говорит. Почему-то.        На улице холодно. От ветра лицо и уши сразу же становятся красными, а пальцы начинают покалывать. Ли укутывается шарфом по самые глаза и пихает руки в карманы. Надо же, а ведь сейчас середина октября только.        Убедившись, что салон достаточно прогрелся, он возвращается за матерью и помогает ей пересесть на пассажирское кресло, настаивая на том, чтобы она пристегнула ремень безопасности. Сложенное инвалидное летит в багажник, а сам Минхо усаживается на водительское и, тоже пристегнувшись, плавно жмёт педаль газа.        Машина мягко движется по ровной дороге, отражая чистой зеркальной поверхностью солнечный свет и пуская зайчиков в глаза других водителей. Мари действительно старалась, чтобы всё выглядело максимально прилично: и машину мыла, и дом прибирала, и не давала сестре запустить себя. Сможет ли Минхо поддерживать всё в таком состоянии? Хватит ли ему выдержки?        — Вот тут направо поверни. — Женщина, бесцеремонно вырывая Хо из мыслей, указывает пальцем на однополоску, по обеим сторонам которой куда-то к горизонту тянутся туи.        Он в ответ угукает и следует указаниям, съезжая на дорогу, ведущую, как оказывается, к центральному входу в больницу.       На площади, залитой светом, словно жидким золотом, пусто. Остановившись на парковке для людей с ограниченными возможностями, находящейся максимально близко к центральным дверям, парень, открыв багажник, выходит из машины и вытаскивает коляску. Наклоняет её немного в свою сторону и жмёт на металлические края сидения, чтобы та раскрылась, но, несмотря на несколько попыток, этого так и не происходит. Растерянный взгляд скользит по прутьям, но понять, что не так, не получается.        — Ну что ты там возишься, господи?       — Не получается что-то… — Он дёргает плечом, поправляя свой огромный съезжающий шарф, и хмурит брови. Ну почему всё должно вечно идти не так, как надо?        — Что там может не получаться? — Фыркает. — Руки что ли из жопы растут?       — Может и из жопы. — Обречённо выдыхает Минхо, чувствуя, как немеют от холода кончики пальцев, а злость начинает бурлить где-то внутри, словно вода в закипающем чайнике.        — Господи… — Раздраженно цедит женщина. — Приехал, на мою голову. Давай быстрее, а то я опоздаю.        — Если что-то не нравится, то я всегда могу уехать обратно. — Так же раздраженно, но намного тише отвечает Минхо, не составляя попыток разобраться с креслом самостоятельно. Не хотелось бы тащить мать на себе.       — Нужна помощь? — Чужой голос разносится где-то над ухом внезапно, заставляя шатена вздрогнуть. Он вскидывает голову, резко втягивая носом воздух, и встречается глазами с парнем, стоящим напротив, сунув руки в карманы чёрной дутой куртки. Ли ступорится на пару секунд, пытаясь понять, что от него вообще хотят, но мать оказывается быстрее.       — Этому-то растяпе? — Хрипловатым голосом сразу же уточняет женщина, ухмыляясь, и Хо еле сдерживается, чтобы не зашипеть на неё, как обозлённый кот. Незнакомец же, кажется, вообще не обращает на эту колкость никакого внимания.         — Эмм… — Минхо, успевший от стыда уткнуть глаза в пол, поднимает свой неуверенный взгляд, снова встречаясь с чужим, и слегка смущенно говорит: — Если честно, то да. Там, — указывает на место, где пересекаются какие-то металлические прутья, — что-то зацепилось. Ты не мог бы…       — Давай, я возьму вот здесь, — он вытаскивает руки и хватается за железо, случайно касаясь рук Хо, — и потяну, а ты попробуешь поправить ту штуковину. —  И он тянет. Всё происходит за долю секунды, так, что парни даже не успевают ничего понять. Механизм щёлкает, и кресло наконец раскрывается, а незнакомец немного самодовольно хмыкает, удовлетворённо кивая самому себе.        — О… — Немного удивлённо роняет Минхо, проводя тыльной стороной ладони по лбу и смахивая мешающуюся прядь волос. — Всё было так просто.        — Со мной всегда всё просто. — Брюнет подмигивает, и Минхо не может не усмехнуться на это, заставляя того тут же стыдливо поджать губы и опустить глаза.        — Спасибо большое. — Говорит Ли сквозь благодарную и немного насмешливую улыбку, а потом, кивнув в сторону матери и бросив напоследок: — Ну… Я пойду. — Направляется в её сторону, состроив страдальческое лицо.        — Пока. — Жизнерадостный тон разбивается о спину, и Минхо приходится обернуться, чтобы попрощаться в ответ.        — Пока.        Он пересаживает мать на коляску, хватается за ручки, толкая её вперёд, и шагает в сторону входа. Чужой взгляд непонятным теплом оседает на коже, пробираясь под одежду не хуже ветра, и не обернуться ещё раз стоит Минхо колоссальных усилий. Но всё же он упрямо шагает вперёд, ускоряя шаг до тех пор, пока двери за его спиной не захлопываются. 

|||

      Джисон заходит в пустой дом спустя полтора часа. Он толком не помнит, как добрался до дома, потому что в мыслях были только чужие сияющие глаза, выглядывающие из-за огромного белого шарфа, и слова врача «Единственное, что мы можем — продлить вашу жизнь на пол года».        Пол года… Это ведь ничтожно мало. Они пролетят, как минута. Он ведь… Он ведь ничего не успеет.        Рюкзак соскальзывает с медленно разжимающихся пальцев и мягко падает на пол. В коридоре темно и тихо. Настолько, что всхлип разносится по нему с оглушительной громкостью. Джисон опирается рукой о стену, делая шаг вперёд, но ноги будто тонут в зыбучих песках.        — Чёрт… Чёрт! — Выкрикивает парень, задыхаясь от слёз, которые сдерживал всю дорогу домой. — Почему я? Почему?!       Кулак касается шершавых обоев, сдирая с костяшек кожу, и руку пронзает острая боль. Хан прислоняется к стенке сначала лбом, упираясь в неё ладонями, а затем поворачивается спиной и съезжает вниз. Ему так хотелось бы закричать сейчас во весь голос, наплевав на соседей, но сил нет. Сил нет ни на что, кроме как позволить тяжёлым горячим слезам катиться по щекам вниз, скапливаясь на подбородке и очерчивая изящную шею.        — Прости меня, мамочка… Прости, что я снова делаю тебе больно. — Он складывает руки на колени и роняет на них голову, закрывая глаза. По полу тянет сквозняк, но какая уже к чёрту разница?        Грудь спирает, дышать тяжело, щёки стянуло от солёной воды. Тело содрогается при каждом вдохе, заставляя стискивать зубы. Хан не знает, как долго сидит вот так, но ему кажется, что прошла целая вечность. Он отчаянно хватает ртом воздух, пытаясь успокоиться и понимая, что ещё чуть-чуть в таком состоянии и он задохнётся. Захлебнётся собственной болью и умрёт прямо здесь, на холодном коридорном полу. Совсем один.        Вдруг в заднем кармане жужжит телефон. Хан лениво тянется к нему, доставая и не глядя принимая вызов.        — Хан, детка, ты дома? — Вот блин, он забыл позвонить маме.        — Да. Я… — Парень сверяется с наручными часами, не оставляя попыток перевести дух и успокоить дрожащий голос. — Часа два уже. Прости, что не позвонил.        — Ничего. Всё хорошо? — Сдержать усмешку слишком сложно. Конечно, всё просто зашибись.        — М. Хорошо. — Лжец.        — Пообедал? — Джисон снова утвердительно мычит, поднимаясь с пола. Он отряхивается от пыли и поправляет худи, накидывая на голову капюшон.        — Хочу поспать немного, голова что-то болит. — Наверное потому, что рыдал два часа, язвит внутренний голос, но он отмахивается от него, как от назойливой мошки. — Ты сегодня приедешь к ужину или опять задержишься?       — Постараюсь приехать пораньше, детка. Хочешь чего-то особенного? Может, в тот ресторан сходим, про который ты говорил на днях?        — Давай просто закажем пиццу и посмотрим что-нибудь, м? — Он скидывает кроссовки и устало волочит ноги в комнату, оставив портфель и куртку валяться на коридорном полу. — Как раньше.        — Хорошо, Сони. — Джисон и не сомневался, что мама согласится, хоть она и не ярая любительница проводить субботние — да и вообще любые — вечера дома. — Я позвоню тебе, как буду ехать, ладно?       — Ладно.        — Пойди поспи, ты рано встал. Организму нужен отдых. Только выпей таблетку, если голова не пройдет.        — М. Выпью. — Парень садится на кровать, слегка откинув одеяло в сторону. Хочется завернуться в него, словно гусеница, и заснуть, а проснувшись завтрашним утром понять, что всё произошедшее — просто-напросто страшный сон. Очень хочется.        — Я позвоню. — Говорит женщина снова. Хан тихо шмыгает носом, кивая и потирая пальцами веки. Дико болят глаза, будто огнём горят изнутри. — Пока, солнце.        — Пока, мам. — Он ждёт, когда мама сбросит вызов, и, убрав телефон от уха, медленно опускает руку вниз, пока та не ложится на мягкий матрас. — Пока…       А ведь однажды им придётся попрощаться в последний раз, и, возможно, ни один из них не будет об этом знать. Мысль об этом заставляет сердце упасть куда-то в пятки, и Джисон падает на постель, словно без чувств.       Страх становится реальным лишь тогда, когда приходит осознание неизбежного. Как только смерть перестаёт быть чем-то  неосязаемым, призрачным, далёким. Как только секунды на твоём таймере начинают нестись с бешеной скоростью, стремительно приближаясь к нулю.