Созависимость — предвестник конца

— Мы с Аяксом теперь вместе, — тихо произнесла Люмин так, словно она вообще-то и не собиралась сообщать, но пускай вы, смертные, будете знать об этом, словно это совершенно обычный факт, который даже не нужно озвучивать, на равне с «2+2=4» и «Земля круглая, кстати», а она по глупости решила об этом рассказать, тут же пожалев об этом. Девушка сразу прислонилась к косяку двери, возле которой стояла, пытаясь не выглядеть такой расстроенной. — Опять? — Итэр вздохнул, сидя на диване, как самый главный мученик, откинулся на спинку, и накрыл свою голову подушкой, не чтобы задохнуться, скорее просто чтобы не видеть белый свет ближайшие часа два. Но нет, ему же снова и снова нужно объяснять Люмин свои основы этого мира. Она ведь сама не знала, почему это опять произошло: почему она опять с Чаилдом и почему опять говорит об этом Итэру. Они повстречаются максимум месяц, нанесут друг другу раны, на столько глубокие, что их не забить больше ничем, да и никем другим. А потом расстанутся. Опять. Может останутся друзьями, как и обещали раньше, а может и поклянутся больше никогда не видеться, как это было в последние разы. Но исход один: после небольшого отдыха, они опять сойдутся. Господи, да они в грёбаном дне сурка. Или, вернее сказать, не «дне», а «месяце». Хотя Люмин и не знает, что бы она лучше предпочла, ведь день-то пережить быстро, месяц — надо ещё постараться. Если бы у Люмин спросили, любит ли она Чаилда, она тут же сказала бы «да», но через секунду на её лице отразится тысяча и одно сомнение, ведь да, она его любит, но и ненавидит всем своим существованием, он ей отвратителен. Отвратителен и дорог. Как чересчур дорогая вещь, о которой ты мечтал всё детство, но получив её в осознанном возрасте, ты лишь жалеешь потраченные нервы, время и деньги. Он — её дурная привычка, которую она обещает бросить в понедельник, но вспоминает об этом лишь во вторник, когда уже вроде бы поздно, да и дата не ровная, лучше бросить в следующий понедельник, вот тогда точно. Но когда, казалось бы, Люмин от него избавилась, да и Итэр уже празднует во всю, Чаилд появляется, как ни в чём не бывало. В такие моменты она может поклясться, что никого замечательнее, милее и лучше в жизни не встречала, да и не встретит никогда. В такие моменты в ней что-то ломается. Не гордость или здравый смысл, — они уже давно позабыты, — что-то, что человеку умом, видимо, никогда не понять. Наверное, это и есть любовь. Он её воздух. Но взгляд Аякса пуст, его оболочка, словно полая, а сердце сделано из картона. Его чувства ни холодные, ни горячие. Он просто никакой. И почему-то именно к такому Люмин и привыкла. В этой пустоте она нашла место для творчества, вырисовывая всё новые и новые картины их совместного будущего, которые от чего-то видны только ей. Но художник из Люмин очень самокритичный, так что и она верить в свои же мечты не особо-то и готова. — И ты снова переезжаешь к нему? А есть ли смысл, если ты вернёшься через неделю? — Итэр! — Что? Я в чём-то не прав? Люмин замолчала, сжав губы в тонкую линию. Ей было обидно и за слова брата, и за то, что он прав, как бы ей этого не хотелось. В её голове проносились тысячи аргументов в пользу переезда к Чаилду, но кажется этот она использовала в прошлый раз, а вот этот в поза-позапрошлый. О, а вот этот сойдёт: — Ну, у тебя же тоже своя личная жизнь, я ведь только помешаю. — Господи, да я бы предпочёл, чтобы ты жила с нами хоть всю свою оставшуюся жизнь, но только бы не наступала на одни и те же грабли! Она снова сжала губы, похрустывая пальцами. Не прокатило. — А может...— Итэр не дал ей договорить. — Да ничего уже «не может»! Сколько раз мы всё это обсуждали? Сколько раз я говорил тебе, что возвращаться к нему это ошибка, и сколько раз ты спорила со мной? Каков итог, Люмин? Руки Люмин начали разглаживать невидимые складки на её тщательно выглаженном платье. Ей надо было всё обдумать до разговора с Итэром, поэтому это платье она гладила минимум минут пятнадцать и чуть не прожгла на нём дырку. Хотя, казалось, всё, что можно было обдумать, уже обдуманно сто раз и даже задействовано на практике, но не сработало же. — В любом случае, я ухожу, Итэр. — Ну просто объясни мне, зачем и почему? Может я чего-то не знаю или не понимаю? Эти ваши отношения мне довольно ясны, решение тоже уже давно есть, так почему? — Итэр поднялся с дивана, размашисто жестикулируя. Он понимал, что её он не остановит. Люмин сложила руки на животе, опустив взгляд вниз, словно там, на полу, был такой интересный ковёр. Посмотрите, да на нём и ответы на все вопросы написаны. Итэр, погляди, как мы сразу-то этого не заметили! — Я не смогу тебе сказать то, чего сама не знаю. Он ведь её убьёт однажды. Или она его. Или они друг друга. Она задушит его подушкой, пока тот вонзает кухонный нож куда-то рядом с сердцем, не попав даже так. Или он оглушит её мелодией своей гитары, за что та пристрелит его одним лишь взглядом. Просто вот такая вот у них судьба. Вселенная решила так, а кто они такие, чтобы с ней спорить. В самом начале их отношений, она ведь правда отговаривала его спать с ножом. Она мало что знала о его прошлом, но даже то что знала, ничего хорошего не предвещало. Но он её любил, а она его. Любят ли они сейчас? Люмин оставила Итэра одного, тихо выйдя из комнаты, а позднее, через пару дней, собрав оставшиеся вещи и надев светло-серое пальто, из квартиры. У Итэра своя жизнь и своя половинка, на сколько Люмин знает, у них всё хорошо, а это успокаивало. Его мысли будут услышаны, пускай не ей, но если ему станет лучше, то она спокойна. Из вещей у неё была лишь не особо большая сумка, всё остальное осталось у Аякса ещё со времён прошлой ссоры. Наверное, они уже оба измученно понимали, в какой цикл себя загнали: по итогу каждый ждал прихода другого, пусть они и пообещали больше никогда не видеться. Хотя их слова уже давно ничего не стоят. Они врут с полным осознанием, что их цирку никто не верит. Может им стоит помолчать лет так 10, чтобы их слова вернули свою ценность, и они, такие счастливые, вновь бы всё обсудили со свежей головой, свежими словами. Будет ли у них хотя бы шанс? Возвращаться в квартиру Чайльда было невыносимо. Каждый дорожный знак, каждый рекламный банер отзывался в сердце чем-то тоскливым, полумёртвым. Люди, видимо, совсем вымерли, улицы были странно пусты, словно все понимали, что Люмин нужно побыть одной. Только она этого как-то не понимала, но и к Чайлду не стала торопиться. Ей хотелось развернуться и умчать подальше из города, где её не знает никто, где её мысли и чувства будут не так важны. Может, ей это и нужно, найти в путешествии новую себя, которая умеет жить одна, полагается только на себя, даже в борьбе со странными фобиями. Когда Аякс спал с ножом под подушкой, она от части даже рада была: боялась темноты до ужаса. Отговаривая его от довольно жуткой привычки, она отговаривала и себя. Тогда она его понимала, тогда и не боялась. Не то чтобы она боялась его сейчас, просто теперь она совершенно не представляла, что он может вытворить через секунду. Кажется, он удивлял её каждым своим действием, да и существованием тоже. Перед Люмин был явно чужой человек, а не тот, с кем она прожила три года. Теперь Чайлд возвращался домой не ближе к вечеру, а поздно ночью. Теперь он не бежал её обнимать и целовать в левую щёку, в лоб, в правую щёку и в губы, чтобы получился забавный четырёхугольник, а бренчал на своей гитаре самую странную, самую печальную мелодию на этой планете, от которой у Люмин болит голова, от которой она не может уснуть, а ей завтра рано вставать, если что! У Люмин не трясутся руки, как это было после их первых ссор, она больше не топчется ровно 3 минуты и 5 секунд перед дверью, не решаясь зайти. Раньше она смотрела на часы на своей руке, думая «так, минутка пройдёт, я успокоюсь и обязательно зайду, фух, нет, ещё одна минутка», а потом «ну ладно, я готова на “раз, два, три” захожу». В те времена они наливали друг другу чай и спокойно обсуждали все проблемы и недопонимания. Про себя Люмин тогда думала, что была безумно глупа, раз боялась заходить, ведь у неё такой замечательный, такой понимающий парень. Теперь Люмин не думает и сразу заходит. Квартира была холодна: окна открыты нараспашку, цветы в горшках, что когда-то, казалось бы лет сто назад, дарила Тоня при знакомстве с Люмин и при их с Тартальей переезде в новую квартиру, давно засохли. Вещи аккуратно лежали на полках, словно тут и не живёт никто, а это так, декорации. Единственным признаком чего-то настоящего была расправленная кровать, которую Люмин и не помнит заправленной. Аякса не было дома, но на кухонном столе лежала маленькая записочка, что он ушёл за продуктами. Раньше он рисовал на таких записках сердечки и странные мордашки. Теперь на них лишь ровный почерк, словно написанный машиной, а не живым человеком. Вот в кого они превратились. Со вздохом Люмин опустилась на кухонный стул, так и не сняв пальто, она спрятала лицо в ладонях, положив локти на стол. Ей нужна была хотя бы секундочка на подумать и немного дать себе слабину. Она помнит себя счастливой. Она была счастлива в этой квартире, счастлива вместе с Аяксом. Он казался кем-то невероятным, появившимся не из сказок или фильмов, где уже поработала чья-то фантазия, а словно написавший сам себя персонаж. Даже если бы она и захотела, она бы не нашла больше никого хоть немного схожего с ним. Он был единственной, безумно дорогой копией, которая от чего-то досталась Люмин. Хотя и она вроде как была неплоха. В те времена он смотрел на неё так, словно она правда что-то значила. Ему как будто становилось легче от осознания, что она с ним, что она останется здесь, даже если он утратит всё. Люмин не могла не признать, что это ей ужасно льстило, заставляя её неожиданно потянуться за объятиями. Семья Аякса от неё была просто без ума: «Умная, красивая, заботливая, тебе бы жениться на ней поскорей, пока она не сбежала от тебя». От этого лицо Люмин всегда покрывалось слегка заметным румянцем. Вроде и немного обидно, а вроде и понять было можно. Сейчас-то и при всём желании она от него сбежать не сможет, а тогда и подавно. При первой встрече, с матерью Тартальи, та взяла в свои слегка пухленькие ладони лицо Люмин, пытаясь разглядеть, как можно лучше, ведь «без очков-то я совсем не вижу!», приговаривая «какова красавица, доченька, ну просто красавица». Каждое её последующее «доченька» и постепенно краснеющий Чайлд заставляло её сердце пропускать удар. Господи, она бы сделала всё, чтобы вернуть те времена. Те времена, когда она обожала, она жила им. Любила его странную причёску, которую тот укладывал час так, чтобы все думали, что вид его волос его совсем не волнует и «они растрепались так сами по себе», наслаждаясь хохотом Люмин в сторонке. Любила, как тот ужасно боялся открыться и показать свою любовь Люмин, часами смотря на неё, как на совершенство, как на богиню, спустившуюся с небес специально по его душу. Любила, когда он покупал себе обучающие детские палочки для еды, когда понял, что он единственный в целой компании людей не умеет ими пользоваться, когда тот только учился играть на гитаре и обещал ей сыграть целые серенады, когда он вновь и вновь переступал через себя, когда был собой и всё лишь для Люмин. Когда... Когда-то она его любила. В двери щёлкнул замок, через секунду послышалось шуршание пакетов и звон бутылок. Люмин резко поднялась со стула, спеша стянула с себя своё пальто и тихо, едва ли на цыпочках, вышла в коридор. Тарталья тут же заметил её, он казался удивлённым. Удивлённым потому что она здесь или потому что она вышла его встретить? — Привет, — Чайлд поставил пакеты на пол, поднял руку, чтобы почесать затылок, и отвёл взгляд, напряжённо вздыхая. — Я честно хотел тебя дождаться, но мама написала, что ей не особо хорошо, да и в больницу ей надо было кое-что отнести, вот я и.., — он поднял взгляд всего не секунду, но увидев, что глаза Люмин слегка покраснели, он снова опустил взгляд. — Чёрт... Люмин не знала что говорить, что делать, как реагировать. Она лишь вздрогнула, когда вдруг что-то поняла в своей голове, и, забывшись, резко обняла Аякса. Она любит его.