Blackmail

Змей спал на его груди тихим сном. Спал крепко и спокойно, мерным дыханием касаясь его нагой шеи. Ребра вздымались, выпуская жаркий воздух. Блеклые и тонкие, словно неокрашенные шелковые нити, его ресницы подрагивали, трепетали. Змей спал на его груди и видел сны. Он ловил себя на мысли, что залюбовался. В его народе учили ценить недолговечное и хрупкое, восхищаться чистотой снега, что однажды смешается с грязью, наслаждаться нежностью цветов, что скоро обратятся в пыль, упиваться мягкостью травы, что станет трухой, и купаться в последних лучах уходящего за горизонт лета. В свете неверной луны тот, что забылся сном в его объятиях, выглядел покойником, его бледная, с болезненно-голубоватым оттенком, влажная кожа, давно забывшая прикосновения солнца, блестит и искрится, словно свежий снег на могилах, и в бою его движения подобны порывистому ветру, неуемной стихии, призванной на эту землю лишь ради свершения убийства. Его глаза, прикрытые сейчас веками, верно, когда-то были зеркальной водной гладью и прежде, чем остыть, успели отразить холодное и мрачное зимнее небо, но лишь один человек видел, как ночами он бьется и мечется в кошмарном бреду, словно утопающий подо льдом. Его немой упрек громче любых обвинений, и поджатые губы, перечеркнутые тонким шрамом, без слов выносят приговор убийце и предателю, но только этот самый убийца знает, что с губ его сочится яд, вкусив который, потеряешь себя. Облаченная в золото и серое, его память пропахла сыростью, медом и смоленым деревом, звучала невесомыми каплями по коже и раскатистым медным звоном печального колокола. Рушимые ветром, бледно-желтые, слегка изогнутые стебли танцевали в сентябре под окном. Они пели вьющиеся, как ленты в девичьей косе, песни из шороха, свиста и смерти. Маленькой смерти в начале осени. Они никогда не знали, родятся ли весной, но все равно рождались заново. Он тоже не знал, сможет ли жить дальше. Некогда существование было простым и понятным, отмерялось поединками, каждый из которых мог стать последним, превращалось в сплошную подготовку, сводилось к одной тонкой линии занесенной катаны, что заканчивалась острием в горле противника. Но сладостное томление в ожидании возмездия закончилось горькой победой в тот самый момент, когда он сделал выбор именно в пользу жизни. Подразделение G.I.Joe было разбито, рассыпалось, как легкие парашютики одуванчика на ветру, а потеряв всякую опору и поддержку – сгорело по одному в жестоком пламени. "Им не стоило разделяться," – думал Сторм Шедоу, с кривой ухмылкой разглядывая следы побоища. Словно распятый на алтаре технологии, сраженный Брэйкер лежал на панели управления вниз лицом, раскинув руки. Не далеко от него упала Скарлет и её неестественно-вульгарного цвета рыжие волосы разметались, сливаясь в одно нестерпимо-яркое пятно с лужей крови, стекавшей из аккуратного отверстия, оставленного прошедшей навылет пулей. В безжизненных глазах бедняжки смешивались очаровательным коктейлем испуг, недоумение и неверие в реальность происходящего, когда на короткое мгновение после выстрела её скудный разум осознал, что конец уже неизбежен. Пальцы в черном пластике перчаток нервно сжимали рукоять меча, он тоже понимал свой проигрыш и теперь судорожно пытался вспомнить, где же прокололся. Оказалось – как обычно, в самом начале. Переоценка собственных сил всегда была его недостатком и пороком. Единственным же недостатком и пороком Сторм Шедоу был его названый брат. Именно поэтому – мокрый, продрогший и израненный – он мчался по коридору туда, где его проклятую слабость взяли в оцепление хищные точки красных лазерных прицелов, сдерживаемые только четким приказом "Брать живым". Поражение всегда было великолепно и притягательно в минуты медленной и мучительной гибели агонизирующей надежды на спасение, когда патроны заканчивались, а мощное и гибкое тело переставало быть опасным. Каждое его движение было бы упреждено, каждая попытка – пресечена, каждый взмах катаны – встречен не одним десятком граммов свинца. Свобода действия оставалась лишь в узком пространстве, которого едва хватало на одинаково проигрышный выбор между чет и нечет. Сложить оружие взамен на обещание защиты? Увы, это не путь для шиноби. Отчаяние, обида, а вместе с ними и дурацкая гордость ложится в жест, которым он срывает маску, обнажая, выставляя на показ горькую улыбку ненависти, и Сторм Шедоу точно знает, предчувствует, что последует за ней. Красивый финал: перепачканный кровью пол, перерезанное горло и три трупа вместо двух. Увы, это не достижение желаемого для него. Секунды неумолимо струятся песчинками сквозь пальцы. Одна – как острота коснувшегося шеи лезвия, другая – как тяжесть вырванного из чужой кобуры пистолета, третья – и Снейк Айз с беззвучным криком валится на колени, баюкая залитую кровью простреленную руку… Змей спал на его груди тихим сном. Спал крепко и спокойно впервые за бесчисленные дни, проведенные в плену. Вздымались нездорово выступающие ребра. Сколько суток он отказывался от еды? Горячий воздух вырывался из легких сквозь обветренные и потрескавшиеся губы. Сколько раз он отказывался от воды? Изломанное высушенное тело хранило слишком сильную и непокорную душу. Он ловил себя на мысли, что залюбовался. Не упрекал себя за то, что не впервые, и вообще давно уже ни в чем себя не упрекал. Семена безумия проросли ядовитыми бутонами в разуме и изъели корнями его пылкое сердце в пору, когда холодный ветер крал изо рта дыхание, унося прочь любые искорки тепла, и когда он впервые подумал, что младший брат, похожий на вытащенный из-подо льда труп, прекрасен в той же степени, в которой ненавистен. Нет, он вовсе не имел сходства с девчонкой и в детстве каждый раз напоминал об этом, ножом обрезая сильно отросшие волосы. Теперь их бережно и тщательно состригал ему старший, и плевать, что не всегда получалось ровно – в абсолютной темноте комнаты, где его держали, это уже не имело ровным счетом никакого значения. Волосы были бледно-желтые, как сухие стебли жухлой травы, они извивались в руках и беззвучно шептали о смерти. Полуночные кошмары приносили ему видения того, как меч разрезает черную броню и вскрывает грудную клетку под симфонию хрипа и хруста костей. Он мечтал, что во внутреннем дворике храма, не далеко от того места, где погиб их мастер, поставит голову врага, водруженную на его же катану. Но потом, прижимая его плечи к постели, понимал, как абсурдны были все предыдущие мысли и что в словах: "Я хочу только его смерти" последнее оказалось явно лишним. Горячие руки ощущались холодом ледяной воды, пальцы судорожно цеплялись за незажившие в памяти раны на гладкой коже, фантомная боль в ребрах гнила под сердцем обидой и пылала унижением, но все же, пленяя дрожащие губы в жадном поцелуе, Том готов был простить ему все и еще многое, и с досадой понимал, что ему нечего предложить взамен, нечем искупить свои грехи. Он предполагал, что отныне все будет иначе, что бывший враг просто подарит ему прощение, но вначале было невыносимо, а после стало только хуже. Пленник не нужен был Кобре. Допрос? Не имел смысла, когда врагов больше не оставалось. Вербовка? Оказалась нелогична на фоне нанотехнологий. Шантаж? Да, это пришлось МакКалену по душе и теперь живой трофей он использовал для дрессуры в качестве пряника. Противодействие перекрывалось с обеих сторон: Сторм запретил подчинять разум брата с помощью наномитов, и Дестро быстро нашел альтернативу, приказав держать бросавшегося на тюремных охранников Снейка на транквилизаторах и наркотиках. В ту первую ночь Том рыдал и кричал, не переставая трясти его, не оставляя надежды хоть на мгновение выдернуть из пелены опиумного опьянения, но так было и в следующий раз, и еще во множество ночей после этой. Теперь он понимал, что чувствовал Дюк, пока был еще жив, глядя на Анну, в чьих глазах читались только написанные бесконечными столбцами кода эмоции. Змей спал на его груди тихим сном. Спал крепко и спокойно, не осознавая до конца, что снова открывается врагу, уткнувшись носом в плечо. Он делал так в детстве, когда замерзал во сне. Снейка починили: срастили снова плохо сросшиеся кости, вернули зрение и голос, потерянные за годы во тьме и молчании. Даже кожа, испещренная шрамами и изъеденная следами ожогов, приобрела давно позабытую гладкость и мягкость. Одно они не смогут починить никогда. Его брата. Сторм видел в нем теперь лишь осколки личности, истоптанную душу и презирал, ненавидел себя за то, что сам сотворил с ним такое. Почти живой и почти мертвец, слишком много "почти" и еще больше "на грани". Сторм вместе с ним принимал сегодня наркотики, пытаясь почувствовать. Вначале было невыносимо, а после стало только хуже. Но он знал, где выход, и крепко держал рукоять ключа. Занося нож над размеренно бьющимся сердцем, он думал лишь о том, чтобы не разбудить, не прервать сладких сновидений, но… тихий вздох – и затянутые опиумным туманом цвета льдистых озер глаза смотрят на него с проблеском чего-то теплого под коркой равнодушия. Он понимает, он осознает и принимает. Последний поцелуй вмещает разом все: вину, раскаяние, любовь и обещание покоя. В нем невысказанное, потому что слова слишком длинные и говорить слишком долго, а дальше – дрогнет предательски рука. Его младший брат не почувствует боли, но за двоих её выпьет старший, захлебываясь кровью в перерезанном горле…