Как 31.10.2005

And I waited some, and I waited some You wanna know me like waves know shores I'm waiting to see who's mind of gold Message after message Through your broken turn I hear someone Who hasn't found what changes them You wanna know me like waves know shores Like I know my own self's goals Like I know, like I know All I suggest is I suggest you love like love's no loss Waves Knows Shores — James Blake

I

Но не получится. Ничего не получится. Никакого спокойствия, никаких пледов. У Чифую на всю жизнь — только несбыточные планы и ожидания в клочья. В прихожей его встречают слабый свет из кухни, запах сигаретного дыма и сквозняки. Все атрибуты по праву принадлежащие Казуторе. Будто он и сам встречает Чифую, но только без физического присутствия, — с порога приветствуя своими привычками. Чифую о порог запинается и матерится вслух. Чифую запинается о свои разрушенные планы, и материться ему хочется вдвое больше. Неспящий Казутора — который всегда находится в состоянии предельной настороженности — его наверняка услышал ещё с лестничной площадки. Услышал и узнал. По звону ключей и, конечно же, по знакомому эху знакомых шагов. Он так может каждого отличить — по шагам. Чифую дает себе время и отдает себя — времени. Целиком. Чтобы оно подождало, чтобы не торопило, не гнало с коридора дальше, в самую гущу ещё несостоявшихся событий. Опираясь о стену одной рукой, он небрежно снимает туфли, наступая на задники. Пытается повесить пальто, которое никак не хочет вешаться и падает два раза с крючка. Чифую материт его и на третью попытку забивает, оставляя лежать так, под ногами. Кидает туда же и шарф. Стоит, в созданном собственными руками хаосе, и прислоняется лбом к холодной стене. Закрывает глаза, замирая в этой позе изваянием на несколько долгих, как вечность, минут. Когда подступает тошнота, а мир угрожает вот-вот накрениться и поплыть — Чифую отмирает. При помощи одной лишь силы воли отстраняется от стены и отходит, едва убедив себя в том, что готов. Если и не столкнуться с Казуторой, то хотя бы переставить ноги в попытке сделать твердый, уверенный шаг. Холодно. Холод кусает ледяными половицами за стопы, и не спасают от него даже самые теплые носки.

II

Чифую все свое нутро, все эмоции перекраивает, стараясь на лице удержать улыбку. Чифую старается, когда заходит в кухню. Старается, когда смотрит на Казутору. Он чувствует, что стараний недостаточно. У него не получается. — Привет, — улыбается Казутора, у которого почему-то получается. Чифую смотрит на его лицо и не может. Не может. Его этот свет — бесит. И бесит то, что балкон на кухне открыт и оттуда в квартиру сквозняком просачивается ноябрьский холод. Бесит, что Казутора сидит в его — Чифую — любимой черной футболке и шортах на ебучем морозе так, будто не подхватит потом простуду. Бесит, что не греют собственные носки, а ради того, чтобы укутаться в ворох пледов — приходится сначала проходить транзитный пункт в виде кухни. Сегодняшний день весь бесячий, и как бы не хотелось себя убедить в обратном, — не получается. Улыбка поддельная с лица сходит моментом, не оставляя после себя и тени. Остаются только тени под глазами и выражение усталости. Болезненной и бесконечной. И есть в ней что-то искреннее, что-то подлинно-настоящее. Она как торчащая нитка, из-за которой разлезается весь шов. Разлезается Чифую, по швам, на куски. Чифую делает глубокий вдох и зажимает переносицу пальцами. Потому что ужасно болит голова ещё с вечера, а алкоголь не помог от боли избавиться. Потому что этот жест его успокаивает и возвращает из темного мыслительного — к физическому здесь и сейчас. Казутора смиряет его оценивающим взглядом, моментально вычленяя корень проблемы. Высматривает из общего частное и кривит губы. С видом полной незаинтересованности отворачивается к окну, ставит локоть на стол и кладет голову на ладонь. Как если бы показательно, как если бы перед Чифую сидел семилетний ребенок, а не двадцатишестилетний давно не ребенок. Взрослый. Так это называется. — Ты пил? — осведомляется Казутора, пожирая глазами отражение Чифую на оконном стекле. Странно. Поддерживать зрительный контакт, когда никто друг на друга прямо не смотрит. Чифую контакт обрывает. Закатывает глаза и молчит намного дольше положенного. Достаточно долго для того, чтобы утомить Казутору ожиданием ответа. Он допивает то, что бы он там не пил, и встаёт из-за стола. В гробовом молчании моет чашку и ставит ее обратно, под утренний кофе. Исключено, что он сидел здесь специально, что он ждал. Они не обязаны друг перед другом отчитываться. Казутора не отчитывается о своих проблемах со сном. Чифую о том, где он был и почему. Казутора и сидел тут, скорее всего, только от того, что его мучает бессонница. В конце концов уже глубокая ночь, а Чифую не получил от него ни одного звонка или сообщения с вопросом «где ты». И вроде бы все по-взрослому, соответствует парадигме жизни, все так, как и должно быть. Но это безразличие идёт вразрез со всеми его убеждениями, это непривычно. Это неприятно. Вроде бы живёшь с человеком, а тебя все равно никто не ждет. Чифую цокает, это ебучий абсурд. — Да, я пил. Казутора с видом знатока сам себе кивает, вытирает руки о полотенце и идёт к выходу из кухни. Когда на секунду равняется с Чифую — смотрит на него равнодушно с высоты своего роста, и задевает плечом. Его. Казутора. Задевает плечом. Казутора кран не закрыл до конца. Капает. Плотина сдержанности Чифую рушится. Последние балки самообладания подкосило, трещины становятся сквозными дырами. Сквозь эти прорехи капает, нет, льется. Льется так, что через край. Чифую в ахуе от такого, открывает рот, а слов — нет. Он сжимает челюсть до боли в зубах. Хватает Казутору за руку и держит так крепко, как если бы тот сразу исчез, стоит только разжать пальцы. Хоть Чифую и уступает в росте, но сейчас он смотрит сверху вниз. И это — далеко не про рост, это — про что-то глубинное, исходящее изнутри, как угроза. Чифую чужую руку дёргает вниз с достаточной силой для того, чтобы Казутора опустился, и их глаза были на одном уровне. Смотрит, не моргая, и цедит слова сквозь зубы: — А почему не спрашиваешь, из-за чего я пил? Тебе не интересно? Казутора закатывает глаза. Для него штормовое предупреждение в глазах Чифую — словно вызов. — У тебя с пасти воняет, почисти зубы и иди к себе спать, — закатывает глаза Казутора и пытается отпрянуть. Что? Чифую моргает пару раз тупо, будто услышанное можно сморгнуть, как бред — и он точно убедится, что показалось. Что фраза — послышалась. Как слуховая галлюцинация, которую ему подкидывает мозг, издеваясь. В наказание за перманентный недосып. Потерянный дар речи никак не хочет находиться, а Казутора своими словами не помогает с поисками. Связь с реальность, кажется, тоже теряется. Капает ебаный кран. — Ты ахуел мне такое говорить? — опешивает Чифую, наконец выпуская чужую руку из хватки. — Схуяли ты тут командуешь? — Ладно, — выпрямляется Казутора. Стоит весь прямой-прямой, как натянутая струна, и скрещивает руки на груди. — Почему ты пил? А это что? Одолжение? Так уж и быть блять — я тебя послушаю? Он что, к маме пришел, которая сейчас будет его отчитывать. Что за ебучий бред? Это же даже выглядит комично, как в тупом ситкоме: Казутора, в огромной черной футболке, которая доходит точно до середины его бедер, с бардаком на голове и в голове. И Чифую. Чифую в белой рубашечке и брюках, который даже будучи пьяным, ведёт себя взрослее и адекватнее, чем Казутора когда-либо. И это его сейчас упрекают? Кажется, что щеки горят от закипающей в венах крови. Что от ярости, которая зарождается внутри, он вот-вот сгорит, перекидываясь пламенем на Казутору. Он снова сжимает зубы так крепко, что сводит челюсть. Но это все равно не помогает избежать того яда, который подсовывает злость. Яда, который, как казалось, человека напротив отравит заслуженно. — Потому что ты идиот, — срывается Чифую. — Из-за тебя я просидел на работе восемь лишних часов и очень, сука, устал, переделывая нахуй все документы, которые ты, — указательный палец с силой упирается прямо Казуторе в солнечное сплетение, — запорол. Их глаза неподвижны. Приклеены друг к другу. Поглощают каждое движение, каждое изменение в выражении чужого лица. Все, что можно поглотить, но не всегда — переварить. И Казутора своими глазами-безднами точно должен увидеть, как лопнули капилляры в белках Чифую. Знал бы он только, как они пекут, как болят, как хочется их закрыть. Но это — как сдаться. Как в игре, где кто первый моргнет — проиграл. И Чифую мог бы увидеть тоже самое в глазах напротив, те же красные пятна на белках, но он — не видит. На глаза упала пелена ярости. Он перед ней безоружный, но теперь нападет сам. — А… — теряется Казутора и сдается, отводя взгляд в сторону. — А сейчас я возвращаюсь, — находится Чифую и наступает, не встречая сопротивления, — а ты ведешь себя как ебаный ребенок. Ты можешь хоть раз нормально сделать то, что я тебя прошу? Чифую смотрит с вызовом, щурит пронзительные глаза. Взгляд холодный и колкий. Словно случился катаклизм, и море его радужек все вымерзло, оставляя одну только корку льда. Он скрещивает руки на груди, закрываясь жестом, защищая им свою правоту. Казутора открывает рот и сразу же закрывает, не даёт фразе сорваться с языка. Он молчит какое-то время, а потом выдыхает и говорит с такой интонацией, будто объясняет самые простые истины во вселенной: — Чифую, мне двадцать шесть лет, из которых двенадцать я сидел. Мне нужно время, хорошо? Угомонись. Нечестно. — Может не надо было убивать людей? Казутора вздрагивает. Это невыносимо. Чифую пихает его в сторону, чтобы подвинулся, чтобы не мешал, чтобы… на него не смотреть. Идёт быстрыми, тяжелыми шагами к раковине и закрывает кран до конца. Чтобы не орали звоном капли и воцарилась стерильная тишина — как фон, на контрасте с которым слова Чифую будут красноречивее и весомее. Будут услышаны. — Ты же знаешь… Нечестно, нечестно, нечестно. — Знаю, — перебивает, — что все кроме тебя виноваты. Но Баджи мертв. И ты думаешь, что я виноват в том, что начал пить? Ты ебанутый? Это просто нечестно блять. Грусть, даже полностью не сформировавшись, моментально трансформируется в ярость под влиянием момента. Но если содрать эту корку с его чувств — обнажится только болезненная уязвимость. Ведь Чифую правда старается быть хорошим, быть понимающим, быть сострадательным по отношению к Ханемии. Но это тяжело блять. И обесценивание всего этого чувствуется так, как если бы Казутора с точностью хирурга попал в его слабое место, расковырял его и бросил. И это — больно. Чертовски больно слышать упреки о том, что его самого в себе ранит. Несправедливо. Почему Казутора говорит о тех вещах, в которых Чифую иногда лажает, вместо того, чтобы хоть немного оценить все то хорошее, что он делает каждый день? Как будто Чифую — худший. Как будто он совсем не старается. Как будто выпить раз в неделю страшнее, чем убить двух человек. Чифую возвращается, становится напротив и возобновляет зрительный контакт. Что-то во взгляде Казуторы меняется, пока он формулирует ответ. — Окей, хорошо блять. Я не читаю твои мысли, знаешь? Если тебе хуево или ты злишься на меня за что-то, а я тупой и не понимаю — скажи мне об этом блять! Я здесь. Я! А Баджи — мертв уже одиннадцать лет. — Ого, правда? — сука, ну как он может говорить такое, когда сам приложил руку ко всему случившемуся? — Случайно не потому, что ты его пырнул? Чифую полностью игнорирует первую часть сказанного Казуторой, цепляясь отчаянно за то, что болит. Болит занозой глубоко под кожей. Если повезёт не задеть — стихнет, уляжется боль. Но стоит только по неосторожности коснуться — вновь заноет, завоет невысказанным. И страшно от нее разом избавиться, отказаться. Одна только мысль об этом — пугает. Кажется, будто выдрать занозу ещё хуже, чем регулярно справляться с опостылой болью, к которой годами старался привыкнуть. — Время блять! Время! Почему только тебе можно так говорить, а мне — нет? Мне тоже нужно время! Чифую хватает его за воротник футболки правой рукой. Сжимает ткань так, что белеют костяшки. Казутора молчит, не сопротивляется. Больше не нападает в ответ. Принимает яд, как должное, и только кладет собственную ладонь поверх запястья Чифую. Не в попытке отодрать его от себя, а как если бы хотел успокоить. Не хватает, не держит, только обнимает пальцами едва-едва, делясь холодом собственной кожи с кожей Чифую. — Я перестал пить дома! Перестал для тебя. Тебе мало? — замахивается, колеблясь. Видно, как предательски дрожит рука. Он не хочет драки. Он хочет покоя. Чтобы чувства не жрали живьем и наконец нашли выход. Чтобы кто-то оценил по достоинству то, что он делает. Хотя бы раз. Вот почему всегда получается так? Что искренность сопровождается гневом, обнажается только в бессмысленном конфликте. Гнев всю внешнюю оболочку раскалывает на куски, осколками ранит ближних. Оголяет нутро. А оно — безобразное. Испещренное неисчислимым количеством ран, какие не вылечить никаким количеством фальшивых улыбок. Чифую хочет словами мирными, без метафорического поля боя. Хочет оставить эту часть себя в прошлом, но некуда от себя бежать. Прошлое — всегда с ним, оно — его полноправная часть. Прошлое сейчас — на расстоянии согнутой руки, сжатой в кулак ладони. Чифую не хочет, но замахивается. — А для себя ты когда-нибудь что-нибудь сделаешь? — замахивается Казутора словами и ловит его за запястье, останавливая руку в паре сантиметров от своего лица. Они по инерции отступают на шаг назад. Чифую его не слушает, не хочет слышать. Хватит уже. Настала его очередь быть услышанным. — Ты не понимаешь! Я не могу, а ты так блядски похож на него, как будто хочешь его заменить. Место того человека, чью жизнь ты украл, — Чифую переходит с надрывного крика на шепот, оставляя последние слова дрожать в воздухе едва различимыми для слуха. Казутора поджимает обескровленные губы. Чифую его не ударил, нет. Это было что-то намного страшнее физической боли. Как будто роль хирурга — досталась ему, и он вычленил самое болезненное. Но вместо исцеления — всадил скальпель как можно глубже, кромсая рану, которая и так никогда не имела шанса зажить. В золоте глаз меркнут последние искры жизни. Она выгорела вся без остатка, не оставив после себя даже пепла. Остаётся только пустота. Только необъятное, огромное ничто. Казутора держит руку на автомате. Отступает, переставляя ноги тоже на автомате. Смотрит вроде бы как прямо в глаза, но больше кажется, что сквозь. Чифую когда-то уже видел такой взгляд. Пустой, стеклянный. Когда-то… Чифую снова пытается вырвать руку. У него наконец получается. Потому что Казутора ее больше не держит. Он упирается в кухонную столешницу позади себя. Чифую снова замахивается. Больно, больно, как будто бьют — его. Как будто ребра все — сломаны, так, что не сделать вдох, так, что причинять боль приходится кому-то еще. И в этот раз, что самое страшное, не только физическую. «Может быть это было ошибкой?» проскакивает мысль на задворках сознания, где-то далеко-далеко вспыхивая разрядом, обжигая. «Может быть не стоило вообще тогда забирать его?» Оставить прошлое в прошлом. Оставить мертвое — мертвым. Может, так было бы проще? Мацуно тогда казалось, что он обязательно справится. Уже ведь столько раз справлялся со всем, что бы ни подкидывала жизнь. Он думал, что достаточно повзрослел, что набрался достаточно опыта. Что этого хватит для того, чтобы дать человеку из прошлого, который однажды сделал его возможное счастливое будущее несчастным прошлым — второй шанс. Но что-то пошло не так, и эта ссора — одна из множества тех, что уже случались, заставляет задуматься, а оно того вообще стоило? В конце концов Чифую оказался не настолько готовым, не настолько взрослым. И никакого количества стараний не хватит, чтобы это скрыть. Как бы он не старался, как бы не перекраивал себя ради других — этого всегда мало. И счастье не лепится, ведь в них обоих его нет ни кусочка, чтобы хотя бы положить фундамент. Все тонет, все вязнет в притворстве, в попытках притереться друг к другу. И вроде как чувства есть, но они — бестолковые. Чифую правда старался, но он уверен — Казутора никогда — с первого дня и по прошествии года сейчас — ему по-настоящему не доверял. Они как на расстоянии вытянутой руки, между ними бесконечный сквозняк. И господи блять, как это сложно. Казутора быстро отнимает руку с правого запястья Чифую, которое держит ворот его футболки. Лишает его этого крошечного объятия, и коже вмиг становится так холодно без ощущения ласкового прикосновения. Ещё холоднее, чем было тогда, когда Казутора вообще прикоснулся к ней своими ледяными пальцами. Когда Чифую замахивается снова — он чувствует, как кулак касается чужого лица беспрепятственно, не встречая сопротивления. И это — добивает его. Боже, почему? Почему не бьёт в ответ, почему не останавливает? Почему не борется за себя? Чифую переводит взгляд со своих костяшек влево. Видит все заторможено, словно время растеряло свою стабильность и замедлилось. Словно они застряли в блядском слоумо. Взгляды встречаются не больше, чем на пару секунд. У Казуторы золотые глаза блестят битым стеклом, с трещинами-капиллярами на белках. Если разбито даже зеркало твоей души, то что же там — в самой душе? Контакт резко обрывается, голова Казуторы теперь повернута к нему боком. Помехи. Смоль отросших прядей надёжно утаивает за собой чужое лицо. С белоснежной кожи угрожающе скалится чернилами тигр. Звенит серёжка колокольчик. Чифую переводит взгляд ещё левее. Видит как синие, перемерзшие пальцы нащупывают подставку на столешнице. Ту, которая вычурная такая, дебильная, из отдела с товарами для дома. Ту — которая с ножами. И пляшут сухожилия под тонкой кожей. Натягивается страшный продольный шрам, когда пальцы Казуторы мертвой хваткой сжимают рукоять ножа, который он выхватил. Который кромсает сквозняк между ними, оставляя только острое, как лезвие, напряжение. Нож остановился в дрожащих руках недалеко от левого бока. За столько лет Казутора выучил, что настоящий друг — зарежет спереди, смотря при этом прямо в глаза. И тогда время резко возвращает себе всю свою былую резвость, а Чифую понимает, что прошло не больше пары десятков секунд. Ещё он понимает, что некоторые вещи остаются неизменными после тюрьмы. Каждый острый предмет глазами Казуторы — оружие. Каждый человек — опасность. Годы заключения оставили отпечаток куда более явный, нежели годы терапии. И как бы сильно он не изменился, это всегда про среду, которая его вырастила. Среда, где на кон доверия ты кладешь собственную жизнь. Чифую понимает это и принимает, как неизбежное, как очень важную часть человека напротив. Его составляющую. Ещё он понимает, что не боится, ведь в отличии от Казуторы, Чифую все же осмелился позволить себе доверять, и ему не страшно за себя, нет. Ему страшно за него. — Хочешь, чтобы я и тебя убил? Нет и слабой тени эмоций на лице Казуторы, когда он роняет эти слова, рубая ими гробовую тишину. Только огромные зрачки в стеклянных глазах и кровь из носа, стекающая по подбородку к шее — кричат громче любых эмоций. Все как и тридцать первого октября две тысячи пятого. Все атрибуты — здесь. Не хватает только действующих лиц. Господи, Баджи, посмотри на это. У меня не получается. У меня не получается, прости меня, я облажался. Кап. Кровь падает на кафель алыми каплями. Кап. Этот звук кажется настолько громким, что вмиг заглушает собой все мысли. Кап. Чифую прерывает оцепенение и отшатывается, ударяясь о стол бедром. С истерически громким звоном падает любимая чашка Казуторы, которую они купили вместе. Падает и разбивается, распадаясь десятками керамических осколков. Голос Чифую тоже распадается, становится тихим и сиплым, когда с губ слетает вопрос, опережающий мысль: — Ты… ты с ума сошел? — Давно, — выплёвывает Казутора, иронизируя над собой. — Давно, сука. Он переводит взгляд на левую руку, так и застывшую с ножом. Хмурится и медленно ее опускает, совсем перестав моргать. Когда снова фокусирует взгляд на Чифую, в нем больше нет ни грамма осмысленности. Нет ничего. Нож выскальзывает из пальцев. Падает и со звоном ударяется о пол. Казутора открывает рот и не может сделать вдох. Дрожащей рукой хватается за столешницу сзади себя, опускает голову и свободной рукой сжимает собственную шею. Татуировка проминается под пальцами. Тигр перестает скалиться. Он смотрит на Чифую широко раскрытыми глазами, в которых страха теперь куда больше, чем прежней пустоты. И это — пугает сильнее тысячи самых острых ножей, направленных прямо на него. Казутора открывает рот, снова пытается вдохнуть — и бестолку. Он стекает на пол, опираясь свободной рукой о столешницу. Чифую приходит в себя, старается его подхватить, оседает следом. — Казутора, — кончики пальцев касаются чужих костяшек на руке, которые продолжают сжимать горло, — ты сейчас задушишь себя, пусти. Он старается взять и отодвинуть руку — она скользкая от крови, которая натекла с носа. Он пытается взглянуть в глаза — не выходит. Казутора их прячет за волосами. И кажется, что кто-то из них сейчас точно закончится, как человек. Либо собственное сердце разорвется в приступе, сгорит от бешеного ритма. Либо Казутора просто задохнётся в панике. В панике… Паника. Паническая атака, точно блять, она! Она… — Казутора… — начинает Чифую. И замолкает. Казутора глотает воздух, давится им. Кашляет и хватается за солнечное сплетение, сгибаясь над собственными коленями. Чифую понятия не имеет, что сказать. Чифую понятия не имеет, что ему сделать. Он не знает, как бороться с паническими атаками. Он не знал, что у Казуторы они вообще бывают, он ему об этом никогда, блять, не говорил. Это первая за год? Сколько их вообще было тогда, когда Чифую не было рядом? Хотя, что изменило бы его присутствие? Сейчас он просто бесполезен, в такой момент он — бесполезен. Сука. Чифую касается его свободной руки. Она холодная, как у самой смерти и белая, как мел. Казутора сжимает его ладонь крепко-крепко, приложи ещё немного силы — и можно переломать все пальцы. И даже случись оно так — Чифую подумал бы ладно, подумал бы — заслужил. Но пальцы, в отличие от чего-то эфемерного в душе — не ломаются. И сердечный приступ не разрывает сердце на багровые лоскуты. Спустя пару безмолвных минут, прерываемых краткими вдохами, дыхание Казуторы приходит в норму. Он осматривается, бегает глазами от одного угла комнаты к другому и выдыхает. Садится спиной к столешнице и подтягивает колени ближе к груди. Немигающим взглядом смотрит куда-то сквозь. Бессознательно подносит пальцы ко рту, но Чифую уже без резкости, аккуратно берет его за кисть и отводит руку, чтобы не разгрыз ногти до крови. Очень хочется полы с подогревом. Очень хочется и самому сесть вот так куда-то в противоположный угол и подумать о всяком. Очень хочется, чтобы проклятый нож не лежал на полу и не резал собой взгляд. Чифую отклоняется в сторону, облокотившись на прямую руку, тянется к ножу и швыряет его куда-то подальше из поля зрения, куда-то под столешницу. Достанет потом. Или не достанет. Боже, наверное, лучше никогда его уже не доставать. Чифую выдыхает, садится рядом. Мягким движением убирает волосы Казуторы с его плеча и шеи. Когда невесомо его шею целует, Казутора дёргается, роняет безэмоциональное: — Я очень на него похож. Он не смотрит на Чифую, только прямо. Будто его здесь вообще нет, а это — диалог с самим собой. — На кого? Голос выходит сиплым, а вопрос — пугающим. Чифую знает ответ. — На него, — закатывает глаза Казутора и слабо улыбается, будто все очевидно, а Чифую задаёт идиотские вопросы. — На папу… на отца. Он стоял так над мамой, когда мне было семь. Пожалуйста, можно я покурю здесь? — Да, я тоже буду, только… дверь нужно закрыть, — Чифую подымается и быстро расправляется со всем. Берет со стола оставленные Казуторой его крепкие, гадкие сигареты и красивую, фирменную зажигалку, которую ему подарил сам Чифую два месяца назад. На двадцать шестой день рождения. Балкон в метре от них, а Чифую ненавидит курить в жилых комнатах. Но он не посмеет сейчас тревожить Казутору ещё и этим. И не посмеет тревожить себя. Он сам тут в ахуе, и поэтому садится обратно — на пол. Иногда правила можно и разрушить вдребезги. В пару к осколкам уже давно разрушенного себя. Достав из пачки две, Казутора оставляет сигарету между губ и кивает, мол подноси свою тоже к огню. Чиркает зажигалкой и оба подкуривают. Казутора оглядывается, поджимает губы и выглядит душевно раненым об осколки любимой чашки. Чифую становится еще тоскливее, чем было. Он знает, что даже если они купят такую же — это будет не то. Потому что эта — первая вещь, которую они купили вместе. Первая вещь, которая понравилась Казуторе, и которую он выбрал сам. Чашку заменить можно, но воспоминания сокровенные — никогда. Казутора дотягивается пальцами до самого большого осколка, ранится об него еще и физически. Режет указательный палец, но подталкивает его поближе к ним, констатирует: — Пепельница. Взгляд Казуторы остаётся намертво прикованным к осколкам. Он пачкает фильтр кровавыми капельками, затягивается и выдыхает. Чифую тоже выдыхает дым. Даёт себе несколько долгих затяжек на то, чтобы справиться с ахуем и собрать слова в предложение. — То есть… твой отец стоял над матерью с ножом? Какая-то часть Чифую умирает от когнитивного диссонанса. Он невольно вспоминает собственную маму, и не может представить, чтобы когда человек говорил о семье — он подразумевал что-нибудь такое, мрачное и тревожное. Это просто не укладывается в голове. Как вообще нечто подобное может укладываться — в жизни? — С кухонным, у него была красная рукоятка, — Казутора откидывает голову назад и закрывает глаза. Сжимает и разжимает свободную руку. Говорит быстро и четко, как будто о событии, которое произошло не больше недели назад: — А на плите стояла кастрюля, и я так хорошо помню, как кипящая вода начала сбегать и… все просто закончилось. Мама обожгла ноги и руки, отец поправил галстук и положил нож обратно в подставку. На следующее утро просыпаться уже не очень хотелось. Казутора смеётся. Фальшиво и неискренне. А Чифую смеяться не хочется совсем. Ему очень хочется ответить нужными словами, по-человечески. Но в голове только белый шум, среди которого пробивается картинка маленького Казуторы посреди кухни. Посреди большого скандала. Она вытеснила собой все мысли, лишила Чифую всех его слов. Это же был его Казутора, который сейчас сидит тут, совсем рядом. С теми же родинками, с теми же глазами. Он, маленький, стоит где-то по ту сторону пропасти в девятнадцать лет. Настолько далеко, что уже не дотянуться, не утешить его горе. Чифую может дотянуться только до Казуторы на этой стороне, из настоящего. Он захватывает мизинец его свободной руки своим, и плевать, что ради этого сигарету теперь приходится курить левой. — Когда я увидел в твоих глазах свое отражение — я увидел не себя, я увидел его. Знаешь, отражение из зеркала тоже смотрит на меня его глазами. Они проклинают меня. Казутора будто пытается найти подтверждение своим словам — открывает глаза и смотрит на Чифую пристально, не моргая. Потом резко отворачивается и снова затягивается, выдыхает дым и стряхивает пепел в импровизированную пепельницу. — Видишь? Он тоже говорил, что я идиот, и что я ничего не могу сделать правильно. В конце концов он оказался прав, хотя не то, чтобы я сам когда-то думал иначе. Казутора пожимает плечами, а Чифую хочется разбить голову о ближайшую стену. Чтобы череп раскрошился и разлетелся на куски, вдобавок к чашке. Перед ним не сидит взрослый мужчина, не сидит убийца двух человек. Пропасть девятнадцати лет схлопнулась, исчезла. И сейчас перед ним — семилетний ребенок. Сидит маленький на холодной плитке в осколках любимой вещи, которую сломали. И Чифую не может себя переиначить. Не может вырвать из груди собственное сострадательное сердце. Он жалеет о том, что сделал, о том, что сказал, о том, к чему это привело. Ему жаль Казутору, и жаль себя. Ему жаль обоих. Но Чифую не знает, как разорваться, как поставить приоритеты правильно. Когда хочется помочь человеку напротив, но при этом нуждаешься в помощи сам. После стольких лет пренебрежения собой, разве есть ещё надежда отыскать разумную грань в самопожертвовании? Это — очередное тяжелейшее задание, к которому он оказался не готов. Возможно, слова найдутся когда-нибудь. Сейчас они спрятаны в закромах головы Чифую лучше, чем нож в темном углу под столешницей. Их не отыскать. Они по кусочкам разбросаны в самых непостижимых местах. Он тушит сигарету и обнимает Казутору. Кладет ладонь ему на затылок и прижимает его голову к себе. Рубашка в районе плеча вымокает от крови и липнет к коже, но это — самая меньшая из потерь за сегодня. Чифую вместо одного мизинца — заключает в объятия всю ладонь Казуторы. Делит дрожь на двоих. — Чифую, не плачь, — нежно проговаривает Казутора, гладя его по спине. — Боже… Боже, думает Чифую, теперь он ещё и плачет. Скорбит по живому Казуторе. По Казуторе, который однажды в семь лег и понял, что больше не хочет просыпаться. — Если все говорят мне одно и то же, значит это правда? Ха, Баджи говорил, что я хороший, — Казутора крепче цепляется за Чифую, сжимает ткань его рубашки. — Ты хороший. — Ты мне врешь. — Ты очень хороший. Ты хороший, очень-очень хороший. Казутора машет головой из стороны в сторону на каждое слово. Отнимает лицо от плеча Чифую и ослабляет хватку, сам весь отстраняется. Их взгляды, тем не менее, все ещё намертво друг к другу прикованы. — Чифую, пожалуйста, не плачь. — Почему ты говоришь это мне? — смеётся Чифую отчаянно. — Я так сильно проебался перед тобой… Ты наверное никогда меня не простишь. — Я убил Баджи, а ты меня за это прощаешь. Каждый день пытаешься прощать. Думаешь, я не понимаю? Казутора отстраняется, подносит руку к лицу Чифую и аккуратно вытирает слезы. Его пальцы — холодные и шершавые, как наждачная бумага, пахнут дымом и кровью. Он вместе со слезами соскребает с Чифую его притворство, его маску убеждённости в том, что он со всем справится сам. — Господи, что бы я не делал — всегда получается какая-то хуйня. — Просто… не надо ради меня лезть из кожи вон, ладно? Ты всегда ради кого-то старался, может пора начать жить для себя? Казутора ерошит волосы на макушке Чифую, создаёт из его черных вихрей бардак, такой же, как и на его собственной голове. Чифую ощетинился, сбитый с толку ребячливым жестом. Теперь он тоже сидит несуразный, в дурацком виде. Хмурится и шмыгает носом, возражает: — Только не рассказывай мне, как жить. Я не умею по-другому, если человек мне дорог — я все для него сделаю. — Значит ты должен научиться быть дорогим для самого себя. — Умные советы как для человека, который сам им не следует. — Ранил, — Казутора театрально хватается за сердце, как будто его правда задело. — Боже, мы с тобой — большие дети, — констатирует Чифую самую простую и очевидную истину. Они молчание делят на двоих, как пачку сигарет Казуторы. Как жизнь. Как все гласные и негласные истины, которые зародились, отжили свое и погибли сегодняшним днем. — Не хочешь ещё покурить? — говорит Казутора-взрослый, но Чифую знает, что все это маскировка. Что это только по паспорту, чтобы в магазинах продавали сигареты. — Хочу, — Чифую вздрагивает от холода. — Только ещё больше я хочу, чтобы ты наконец надел штаны и тапочки. И мне тоже нужно утеплиться, ибо это пиздец, Казутора. Ты готовился жить на улице? Нахуй так холодно? Казутора закатывает глаза и предательски поджимает синюшные пальцы на ногах. — Нет босс, не готовился. Да босс, я надену штаны и вернусь. — Фу, — Чифую кривится. — Не называй меня так. Они поднимаются. Чифую ахуевает, ибо чуть не заваливается обратно. Его организм уже трещит от такого количества стресса. Ещё и алкоголь внёс свою лепту в хуевость состояния, хоть от опьянения давно не осталось и следа. А это всего-то за сутки. Казутора его, неустойчивого, ловит. Поддерживает.

III

Чифую в спешке сгребает со своей незастеленной кровати мягкий голубой плед. Накидывает его на плечи так, что он все тело обнимает мантией. Он торопится обратно в кухню, чтобы поскорее к Казуторе, к моменту их ментального единения. Ведь в кои-то веке между ними не сквозняк, между ними — тепло, и хочется проникнуться им, пока не остыло. Казутора уже стоит в своих дурацких пижамных штанах в тигровый принт и тапочках, весь кровавый и замученный. Таращится на Чифую тупо с десяток секунд и начинает бессовестно ржать. Чифую прячет лицо в вороте из пледа, оставляет Казутору один на один с раздраженным прищуром голубых глаз. Угрожает: — Только попробуй что-нибудь спиздануть. — Молчу, — лаконично повинуется Казутора и шаркает тапочками в сторону открытого балкона. Они закуривают. Стоят в холодной ноябрьской мгле чересчур близко — греясь теплом друг друга. — Почему ты не спал? — тихо интересуется Чифую, когда Казутора льнет к его боку ближе. — Мне снился кошмар, — честно отвечает Казутора и смолкает в попытке подобрать правильные слова. — М, да… в этом сне… — он чешет ногтям шею со стороны татуировки и молчит ещё секунд тридцать, перед тем, как окончательно закончить мысль. — Он был таким реальным, — Казутора наклоняется к уху Чифую, совсем-совсем близко, и переходит на шепот. Будто делится чем-то сокровенным. Доверяет Чифую очень страшный секрет. — Меня во сне забили до смерти. У Чифую по позвоночнику пробегают мурашки. От чужого горячего дыхания и шёпота в самое ухо, от интонации Казуторы, такой загадочной и неясной. Заговорщической. От темы в общем. Ничего себе такой сон — забили до смерти. Самый настоящий кошмар. Ясно теперь, чего он подскочил посреди ночи — курить и пить что-нибудь горячее. Забили до смерти, ха… — Майки, что ли? Казутора не отвечает, только отрицательно машет головой. Смотрит пристально, глаза в глаза, и улыбается. Как будто на это есть какая-то причина, вот так улыбаться, когда говоришь о собственной смерти, даже если просто во сне. Чифую хмурится. Стоп… — Только не говори мне, что… — Бинго! Твоих рук дело, — кажется, лицо Чифую перекосило, а Казутора опять смеётся, как если это — одно из его хобби, смеяться в самые неподходящие моменты. — Я чувствовал. В последнее время ты был сам не свой. Моя психика перекрутила это через мясорубку и выдала мне кровавый кошмар. Я знал, что однажды ты вернёшься с работы и сорвешься. — Ты знал об этом и молча ждал? — Да? Я не знал, с какой стороны подойти. Казалось, стоит мне только начать — и я останусь со сломанным носом, — Казутора усмехается. — Видел бы ты себя со стороны… Тем более в этот раз я виноват, что испортил тебе день, прости. И да, носу всё-таки пизда. Чифую выдыхает, прячет лицо в ладони и молчит около минуты. Табак в его сигарете за это время весь истлел. Рассыпался под ноги пеплом и оставил меж пальцев свободной руки только фильтр. Чифую его кладет в пепельницу. Отнимает ладонь от лица, руку опускает. Поворачивает голову и смотрит Казуторе точно в глаза. Кусает губы, роняет нерешительное: — Прости меня. За все, что я сказал раньше, за то, что не смог помочь с панической атакой и, конечно, за нос. Я знаю, что извинения — это просто слова, но пожалуйста, если можешь, прости. Казутора кивает и улыбается, только очень-очень грустно. Принимает извинения. Всегда принимал. С такой лёгкостью, как будто они были не нужны, как будто он никогда их не ждал. Никогда их не заслуживал. — И то, что я сказал раньше — я так не считаю. Я не думаю, что ты идиот, я просто… — Ты не сказал ничего сверхъестественного, Чифую. Только факты. Ты прав, я сумасшедший со справкой от психиатра. Я убил двоих человек и двенадцать лет сидел в тюрьме. Я понимаю, за что ты ненавидишь меня. Но понятия не имею, за что любишь. — Кажется… в тебе просто есть вещи, которых недостаёт мне. Иногда я правда ненавижу тебя, — на выдохе признается Чифую искренне. — Но гораздо чаще я ненавижу себя. Часто за то, что я чувствую эти чувства до сих пор, и они никак не могут ужиться во мне. Кажется, я рою себе сейчас яму… — Я знаю, что тебе тоже плохо. И если ты можешь облегчить свою боль уебав мне по носу — значит я потерплю. — Ну нет… какие взрослые так поступают? — Только настоящие, забыл? Мы с тобой к их числу не относимся. Чифую лезет в карман брюк за тем, чтобы достать из пачки вторую сигарету. Задевает пальцами холодный корпус телефона. Хмурит брови и отводит взгляд в сторону, перед тем, как спросить: — Слушай, Казутора, а можно задать тебе вопрос? — Не спрашивай, просто говори. — Это, почему… — Чифую сжимает телефон в кармане. — Бля, это будет очень странно звучать, но да ладно, мне просто правда интересно. Почему ты мне не позвонил, или не написал ни разу за сегодня? Я должен был быть дома в четыре, а вернулся на десять часов позже. — А. Это прозвучит как тупое оправдание, знаю. Но… Мне было плохо с самого утра, давление, наверное? Меня вырубило спать, когда было ещё светло, не знаю, сколько было времени. Потом только кошмары снились. И от последнего я проснулся. Покурил, сел пить кофе и вернулся ты. Прости, ты наверное подумал, что мне все равно. — Подумал. Но это нормально, что я так подумал, и нормально, если тебе все равно. То есть ты не обязан, ну… Бля, да что за бред. Ладно, — Чифую достает две сигареты и протягивает одну Казуторе. — Просто… В следующий раз пиши, окей? Тем более если бы ты написал мне, что тебе плохо, я бы приехал. Послал бы нахуй отчёт с дедлайнами и приехал. — Чифую, я могу о себе позаботиться. Я запорол тебе твою бухгалтерию. Тебе от меня только стресс и пиздец. И вообще, оставайся завтра дома. Хочешь и послезавтра? Я выйду вместо тебя, обещаю не косячить. Как минимум буду очень стараться. — Не можешь, — Чифую скрещивает руки и изобличительно на Казутору щурится, — не можешь ты о себе заботиться, дурак. Ты буквально сейчас в футболке стоишь на балконе. В ноябре. Потом ещё обязательно заболеешь, помяни мои слова. Казутора открывает рот в желании возразить смешливым придиркам, но не успевает. Чифую продолжает: — Но за выходные спасибо. Без твоей помощи я бы уже отдыхал от слова дохнуть, наверное. Работа загонит меня в могилу молодым. Казутора смеётся, как будто каламбур получился действительно смешным. Как будто от облегчения, что Чифую, наконец, получит свои заслуженные выходные, отсрочив пресловутые могилы. Когда Казутора чирикает зажигалкой и закуривает вторую сигарету, он роняет слова так, между делом: — Ты уже все понял конечно, ну, что я тебя специально спровоцировал. Подумал, что пора. Прости, если это было слишком. — Сейчас до меня уже дошло, но тогда я так ахуел, Казутора, ты себе даже представить не можешь. — Да у тебя все на лице было написано, теперь у меня тоже на лице многое написано. Твоим кулаком. Типо «ты, Казутора — мудак». Уверен, что ужасно выгляжу, даже в зеркало смотреть не надо. Ты ахуенно сильный. Смотри, — Казутора подносит к Чифую правую руку, в которой у него покоится новая сигарета. На запястье начинает наливаться синяк. — Разве это повод для гордости? Не хочу, чтобы ты смотрел в зеркало. Будешь думать, что настоящий мудак здесь — я… — Никогда. Чифую, никогда не буду так думать. До завершения момента единения — пара выдохов, причудливые облака дыма и случайные касания пальцев о пальцы. За несколько минут молчания были докурены сигареты и потушены бычки. А касания почти перестали быть случайными. — Спим сегодня по разным комнатам? — больше осторожно предполагает, нежели предлагает Казутора. Нет. Только не сегодня, когда так тепло, тепло в последние дни ноября. И дело далеко не в погоде, дело — в нас, ты разве не чувствуешь, Казутора? Эту оттепель? — Да, наверное… да.

IV

Чифую валится телом на кровать. Как и был — не переодеваясь, в рубашке и брюках, закутанный в свой мягкий плед, как в кокон. Но ожидаемого облегчения это не приносит. Наоборот. Ощущается только одиночество. Кровать холодная и неприветливая. Чифую даже не пытается уснуть, мозг сильно перевозбужден ворохом событий, которые произошли за этот день. Какой тут может быть сон? Остаётся только смотреть в потолок и думать, думать, бесконечно думать. Да, из достижений за сегодня — только отчёт о финансовых результатах. Из поражений — все остальное. Весь ебаный день. Господи, как хорошо, что теперь завтра не нужно на работу. Несправедливо, столько всего произошло, а сна нет. Ау, нервная система, тебе там разве не пиздец? Хотя конечно сон не идет, снотворного же нет, его личного, персонального снотворного. Красивого такого, с глазами из настоящего золота и родинками-созвездиями по всему телу. Так, все, занавес, все потеряно, ну нахуй. Чифую подрывается с кровати, чуть не падает, запутавшись в пледе, но чудом удерживает равновесие. Он открывает шкаф. Футболку не выбирает, она — выбирает его, вывалившись прямо в руки. Сойдет. Рвение, с которым он избавляется от рабочих шмоток — просто поражает, при общем-то чувстве усталости и заебанности днём. Выходя из комнаты, Чифую максимально тихо закрывает за собой дверь и на носках крадётся в ванную. Все предельно бесшумно. С ласковым вниманием к чуткому сну Казуторы. Прокравшись в ванную, — Чифую умывается и чистит зубы, приводит себя в относительный внешний порядок. На раковине — розовые разводы служат очередным напоминанием о том, что произошло. Чифую их смывает, как порывается смыть с себя все события уходящего дня. Борясь с ленью, он принимает душ и переодевается в чистые вещи. Блаженство, словно родился заново на белый свет. Чифую смотрит в зеркало и вздыхает. Лох, вот он кто. Но да ладно, главное, что это — исправимо. Тихо, на самых носочках Чифую, словно вор, крадётся обратно в комнату. Но только не в свою. Он аккуратно приоткрывает двери, заглядывает, чувствуя себя самым страшным в мире преступником. Казутора выглядит спящим, но Чифую ли не знать, как хорошо он умеет притворяться. Чифую думает многозначительное: «ладно». Думает и открывает дверь полностью, вписывая свою фигуру в пространство комнаты Казуторы. На сердце вмиг становится спокойнее, теплее, чем было. Его собственная комната — вся в холодных, синих тонах — ощущалась так, как будто он посреди зимы оказался под толщей ледяной воды, без возможности выплыть. Колко и холодно. С Казуторой не так. Он хоть и холодный, как лед, со своими сквозняками и отсутствием тапочек, но с ним все равно — иначе. Казутора спит — или не очень — на боку, свернувшись в клубок. Интересно, теперь когда он засыпает, он думает о том, что не хочет просыпаться, или нет? Чифую мысль пресекает и укладывается рядом. Зарывается под одеяло, перекидывает руку через чужую талию и обнимает. Если Казутора избегает слов, отрицает их, пусть примет хоть частичку физической нежности. Чифую иначе не может, чтобы совсем без нее. Только вот этим обычно пользовались, а Казутора единственный — кто отвергает. Нет, не позволяет себе ее принять. Зевок и сонный полустон вырывают Чифую из мыслей. — Чифую, — тянет Казутора. Чифую утыкается лбом в чужую шею, слабо кивает. — Наконец-то. По голосу слышно, что Казутора улыбается. Как хорошо, что Чифую сумел в самом конце дня подарить ему улыбку, вместо очередного разочарования и боли. Всего одну искреннюю улыбку. Значит не все потеряно, значит Казутора его ждал, значит можно стараться дальше. — Угу, — Чифую крепче обнимает и прижимается губами к его шее, целует невесомо. — Я люблю тебя, знаешь? Знаешь же? Да? Язык тела Казуторы говорит, что нет, не знает. И не хочет знать. И никогда не позволит себе узнать. Он едва заметно дёргается, напрягается. Незаметный жест для тех, кому все равно, кричаще-громкий — для Чифую. Казутора не отвечает — взаимностью и вообще. Хранит сокровенное молчание и рассказывает какие-то-то страшные вещи на языке тишины. Языке, который Чифую научился принимать, но все ещё не научился понимать. Казутора никогда не отвечал. Что такое любовь, по отношению к другому человеку? Она — в мемуарах, рассказанных молчанием. В сквозняке, порезанном в клочья кухонным ножом. В пепле от сигарет, разделенных на двоих. Чифую хмурится.