Шесть лишних

      «Помни, сынок, развиваться надо не только умственно и физически. Культурным просвещением тоже занимайся, а то с тобой неинтересно будет разговаривать».       Дед всегда звал Чонгука сыном. И никогда внуком. Наверное, ему так было легче замаливать перед Всевышним грехи плохого воспитания родного ребенка, который больше половины жизни провел лишь с матерью, а отца видел редко из-за войны. Винит он себя из-за этого каждый день и слушать не хочет, когда говорят, что ничего страшного все-таки нет; что судьба, она со всеми любит играть, особенно с простыми людьми. Наверное, поэтому Чонгук строго-настрого запретил себе думать серьезно об армии и военном образовании. Он не хочет всю жизнь быть в разъездах, жить непонятно где и не знать, будет жив завтра или это был последний вечер, когда он мог насладиться горячим ужином.       Единственный плюс в двух годах полевого заточения — стрелять научился хорошо. В тире ему теперь нет равных. Всех друзей уделывает и на халяву может насладиться выпивкой или вкусной едой, которую ему каждый раз проигрывают. Знают ведь, что Чонгук все равно, даже будучи под градусом, попадет в мишень, но каждый раз верят в собственную удачу.       — Будешь так долго малеваться, мы опоздаем. Я зачем билеты взял на семь вечера? Чтобы у тебя было больше времени на сборы. Все свои сережки снял? Давай, поторапливайся, — старик заглядывает в комнату и складывает руки на груди — точно недоволен.       — Ты прав.       Взглянув в зеркало, Чонгук поправляет галстук на шее, слегка приподнимает локоны челки и выходит в коридор.       — Ну жених, просто глаз не оторвать, — щебечет мать, вытирая невидимые слезы. — Такой красивый… Жаль, что я с вами не иду.       — Я предлагал, а ты все о работе думаешь. Трудоголичка, — ворчит дед, пихая ногу в туфлю.       Женщина отмахивается и помогает Чонгуку красиво завязать шарф поверх черного пальто. Улыбается своим мыслям да и отпускает мужчин на улицу. Такси ждет, они могут опоздать.       Старик просматривает брошюру сегодняшней программы, мычит знакомую старую песню и, кажется, выглядит очень расслабленно и спокойно. Чонгук немного волнуется, сам не знает почему.       — Я много раз был на подобных концертах, но каждый раз бросает в мандраж.       — Это виолончель и рояль. Я стараюсь выбирать программу, где этим инструментам выделено больше времени. В детстве ты так любил драматичные мелодии.       — Они о многом могут рассказать. Я читал как-то… не про виолончель, а о… — Чонгук пытается вспомнить старую историю, оттого и говорит сбивчиво, тараторит. Не может уловить мысль. — Скрипач играл в большом зале для глухих людей. Они не слышали ни одной ноты, но его выражение лица обо всем им рассказало. Тогда были самые оглушительные аплодисменты, — Чонгук отворачивается от окна, чтобы взглянуть в глаза дедушки. Они как будто оказались в прошлом, лет на двенадцать назад, когда сердце способно было трепетать сильнее, чем сейчас, от ожидания. В последние несколько лет ни один музыкант не тронул его душу, а он ждет.       — М-м-м, — мычит старик, закрывая брошюру. — Ты становишься совсем другим человеком, когда мы ходим на концерты. Где твои сигареты и матерные словечки?       Чонгук ничего не отвечает. Усмехается, резко выдохнув, и выходит из машины. Привычный концертный зал, мягкие красные кресла с лакированными подлокотниками и никого по бокам. Дедушка не любит, когда рядом кто-то сидит, поэтому выкупает без зазрения совести и жадности места для себя и внука. Приятная тишина, никто не будет шептаться.       Когда первая клавиша опускается, Чонгук закрывает глаза. Словно видит, как пальцы не спеша перебирают ноты, как струны другого музыканта дрожат, разнося Сонату Кодая по концертному залу, как смычок терзает туго натянутую нить для самой высокой ноты в композиции…       Так Чонгук расслабляется. В такие дни он прячется от суеты, друзей и близких. Здесь, рядом с дедушкой, они чужие друг другу люди, потому что молчат.       Чонгук чувствует себя новым человеком. Будто начал жизнь с чистого листа и может спокойно пачкать его новой краской.       — Этот прекрасный вечер уже подходит к концу, — с досадой произносит ведущий концерта, — и я бы хотел пригласить на сцену особого гостя. Молодой человек является одним из победителей международного конкурса «Виллуана», а также окончил музыкальную школу с отличием, и это большая честь для нашего скромного концертного зала слушать его музыку. Ким Тэхен, «Скрябин — Вальс ре-бемоль мажор».       Парень открывает глаза, чтобы взглянуть на юного парня. Лицо его кажется совсем недетским. Для Чонгука они все взрослые, печальные, убитые музыкой и музой. Пианист кланяется, тянет слегка галстук вниз и садится за рояль. Мелодия то быстрая, то спокойная, иногда и вовсе затихает, чтобы через мгновение самой высокой нотой сотрясти стены концертного зала.       Глаза мальчишки все время закрыты. Он знает, что ему необязательно следить за клавишами, чтобы помнить, какая нота идет следующей. Ему не надо видеть тетрадь перед собой и обращать внимание на мужчину, переворачивающего для него страницы. Ему достаточно собственного чутья. Такие люди весьма страшны. Чонгуку они не нравятся, но отчего-то он не может оторвать взгляд. Наблюдает с трепетом за парящими пальцами и нахмуренным лицом, за напряженной спиной и слегка спадающими локонами волос, в то время как он, музыкант, наклоняет голову ближе к роялю.       Все заканчивается быстро. Очень красиво. Пианист открывает глаза. Его мелодия кажется законченной, но это явно всего лишь отрывок.       Было великолепно.       На лице пианиста мелькает тень озорства. Зал оглушает мелодия. Слишком короткая. Всего шесть лишних нот. Чонгук их случайно узнает и в смятении прикрывает рот ладонью, когда Тэхен низко кланяется и покидает сцену под аплодисменты ничего не понимающих в этой жизни людей.       Абсурд…       Это же надо себе такое позволить…       — А мальчишка и правда хорош, — говорит дедушка, закуривая сигарету у скамейки возле городского дворца культуры. — Мне понравилось. Короткая мелодия. Совсем не утомительная.       — Концерт сам по себе хороший. Музыкальная программа интересная. Давно такого не было. Организаторы явно постарались и выбрали самое лучшее, что можно было сыграть. И тот парень в конце… Я чувствовал, что мое сердце в самом деле слегка затрепетало, — Чонгук садится рядом и так же щелкает зажигалкой. Этот день почти закончен, и, наверное, он может позволить себе подобную вольность, как сигарета.       — Что за перформанс был в конце? — дед треплет внука по волосам и полностью облокачивается на спинку скамейки. Чонгук знает, что ему нравится наблюдать за рассеивающимся дымом в холоде осенней погоды.       — Ты не знаешь?       — Посвяти неопытного.       — Это особый язык пианистов. Его придумали в зарубежной стране одни очень уставшие от публики люди. И я бы хотел тебе сказать то, что нам пожелали, но… сам понимаешь.       — Я умею ждать, — старик наблюдает за небольшой толпой в окнах дворца культуры. — Думаю, артисты скоро начнут выходить. Не хочешь купить букет и подарить ему?       — У него явно не было желания играть сегодня для зала, так что не хочу тревожить его, — глаза продолжают наблюдать за выходом в надежде увидеть того человека еще раз.       — У всех бывают плохие дни. От них не застраховаться. Либо это крик души, либо некий протест.       — Возможно, — невнятно отвечает Чонгук. Затягивается сигаретой и выдыхает дым. Сквозь туман проглядывается знакомый костюм темно-синего цвета. В зале Чон не обратил внимания, но этот оттенок определенно подходит к типу кожи музыканта. Красиво смотрится.       Молодой человек в одиночестве садится в такси и уезжает. Чонгук провожает желтый автомобиль до поворота, а потом тот скрывается между другими машинами, улицами и людьми.       — Нам пора. Проводили — и хватит. У меня могут завтра болеть колени из-за холода.       Чонгук кивает. Ловит такси, в котором добрый мужчина не выключает печку всю дорогу. Наверняка ему было тяжело вести машину в такой жаре, но водителю было искренне жаль заледенелого старика. Мама встретила их горячим ужином, отец — бокалом вина, а брат — хорошими новостями о том, что наконец-то решил, чего хочет от жизни. Этот день закончился совсем не так, как обычно, и на сердце от этого очень тепло было, пока не наступила ночь.       Холодная постель, тюль легко колышется от осеннего ветра. Чонгук остался в родительском доме, не хотел ехать в свою квартиру под дурманом вина, потому что знал, что, если окажется совсем один, его голова будет заполнена мыслями.       Сейчас он не может сомкнуть глаз. Под веками прошедший концерт. Чудесная виолончель, белый рояль, красивые девушки в платьях, симпатичные мужчины в костюмах и совсем юное дарование. И имя его не выходит из головы. Редко когда такое бывало, чтобы музыкант так сильно волновал его сердце и, наверное, это неправильная, пустая трата времени. С этим… Тэхеном ведь никогда и не встретишься больше. Такие мимолетные встречи очень часто тревожат Чонгука, и он старается как можно легче к ним относиться, потому что, если судьба хочет, чтобы рядом с ним был человек, она его оставит, а если не суждено, то и уведет подальше. Так было всегда.       Но это не успокаивало.       А что, если… Почему его никто не встретил? Почему он уехал один? Чонгук видел, как несколько немолодых дам тянули к нему свои букеты, но тот не смел их взять. Тэхен был спешным. Наверное, он даже не задержался, чтобы с кем-то обсудить сегодняшний концерт. Устал ли он от них? Скучающее лицо Чонгуку о многом сказало в те минуты, когда мальчишка глядел в зал. Он бы хотел встретиться с ним взглядом. Просто так. Для себя, чтобы потом вечерами не мучиться лишними вопросами.       Желание не было исполнено. Мысли терзают. Завтра на учебу, а время уже под четверть четырех утра. Поисковик выдает немного страниц о Тэхене, но даже из тех статей, что были написаны, ничего не понятно. Кто он? Просто победитель; просто мальчик из хорошей семьи, родители которого смогли поддержать увлечение ребёнка и дали ему то, что он хотел; просто парень, который был действительно очень талантлив в том, чем занимался.       «Мне не стоило этого делать».       Тяжёлый сон, в котором Чонгук бежал за скрытой под мантией фигурой, не дал выспаться, и на утро он ощущал себя очень разбитым. Подавленным. И, наверное, это больше из-за того, что он все-таки не смог получить желаемого — больше информации о человеке, которого никогда больше не увидит в своей жизни.       — Аспиринчику? — мама ставит перед парнем стакан воды и таблетку. — Ты же знаешь, что после вина тебе очень плохо. И все равно каждый раз пьешь.       — Садомазо в чистом виде. — Чонгук тянет ладонь к лекарству. — Вкус приятный. Как будто я прошел миллион километров в пустыне и наконец-то нашел водоем пресной воды.       — Сказочник.       Чонгук жмурит глаза и решает отказаться от завтрака. Выходит на улицу, вдыхает приятный холодный воздух и чувствует первые нотки облегчения. Удивительно, какое отвратительное влияние на него оказывает полусладкое вино. Родители говорят, что такое нередко происходит, но Чонгук хочет верить, что он такой один на восемь миллиардов. Особенный.       Как тот парень, игравший вчерашним вечером для скучных людей.       — Чего такой задумчивый сегодня? Концерт удался? — друг часто-часто двигает бровями вверх-вниз, явно намекая. На что?       — Тебе пора перестать думать только членом. Музыка для души, — Чонгук слегка закатывает глаза и продолжает чистить историю браузера в телефоне, пока палец не замирает над ссылками, которые открывались ночью. — На самом деле я был впечатлен, — открывает прочитанную страничку, чтобы взглянуть на пару фотографий. — Этот парень… Хах, прикинь, он послал весь концертный зал на хуй.       Чонгук закусывает нижнюю губу и старается как можно больше увеличить личико пианиста на общей фотографии музыкантов из Сингапура. Сегодня он кажется другим. Привлекательным.       Очень привлекательным.       — Чего? Прям… типа… «Господа, извольте пойти на хуй»? — склоняется в поклоне, будто рыцарь перед дамой в средневековье.       — Нотами. Он сыграл мелодию «до-ре-ми-до-ре-до». Ее придумали за рубежом. Читал об этом не так давно, так что охренел, как только ее услышал… Представь, никто в зале ничего не понял, а я просто сидел и не мог поверить своим ушам.       — Пацан просто задолбался играть на публику. Не многие артисты делают это только ради людей и денег. Кому-то, например, нравится тишина и единение, когда никто не может их увидеть и услышать.       Чонгук, нахмурив брови, посмотрел на Юнги, явно удивившись такому рассуждению.       — А что? Терпеть не могу, когда кто-то заходит в мою комнату, пока я играю в приставку. В музее, что ли?       — Дебил ты, — Чон снова закатывает глаза и полностью обращает свое внимание на телефон.       В странном смятении, совсем ему не свойственном, Чонгук проживает день за днем. В его телефоне случайно оказывается одна сохраненная фотография того самого музыканта с серьезным лицом. В тот день он принимал награду за второе место на каком-то региональном выступлении и, наверное, был не очень счастлив. Чонгук не может сказать, что мальчишка выглядит хотя бы более-менее удовлетворенным собой, но этот запечатленный момент ему очень понравился.       Через несколько недель Чонгук случайно печатает фотографию Тэхена в студии, потому что перепутал файлы, и вместо совместной фотографии с отцом ему отдают то самое, что с недавних пор трогает его сердце.       Фото остается в личной тетради, которая смиренно и никем не тронутой лежит в коробке на столе.       Потом Чонгук оказывается настолько втянут, что рассказывает дедушке все: о самом настоящем трепете, о котором говорил скупо в день концерта, чтобы не придавать большего значения мимолетно проскользнувшим ощущениям; говорит о просмотренных сайтах, сохраненных и распечатанных фото. И о том, что в свободное от работы и учебы время слушает его концерты. Безбожно врет, потому что, кажется, последний курс Чонгуку дается хорошо, лишь потому, что он смог отыскать мелодию, которую Тэхен написал сам. «Угасающий» — звучит красиво. Не менее грустно и печально. Чонгук думает, что это о его душе. Она помогает ему в особо тяжелые дни, когда университетские задания становятся слишком сложными или когда он хочет просто побыть наедине с собой и подумать о том, что ему стоит сделать со своей жизнью.       — Я ходил на пару концертов без тебя и надеялся, что мне повезет, и я снова смогу его увидеть. Подойти, сделать комплимент или хотя бы что-нибудь, чтобы услышать его голос, но его не было нигде. Ни в одной программе… Я так растерян… — Чонгук опускает голову и тушит сигарету в комнате дедушки. Только здесь можно курить. Обои со временем пожелтели, пыль осела на самых верхних предметах, до которых никто не хотел дотягиваться. Здесь, в этой комнате, было очень хорошо.       — Ты только не печалься, мальчик мой, но Тэхен не живет здесь, — дедушка улыбается как-то снисходительно. — Скажи ты мне об этом раньше, я бы все тебе рассказал.       Чонгук хмурится, и на его немой вопрос старик, чувствуя впервые странную неловкость, говорит:       — Так вышло, что его дед мой одноклассник. Кажется, мы перестали с ним видеться где-то после средней школы, потому что он уехал в соседний город и там жил. Когда я был на встрече одноклассников лет пятнадцать назад, очень удивился его приезду. Хоть Сонхван и не считался выпускником нашей школы, его пригласили, так что мы обменялись номерами. Иногда он ко мне приходит, и мы играем в маджонг.       — Не то я бы хотел сейчас услышать.       Старик смеется.       — Он все говорил о своем расчудесном внуке, который многого добился из-за своего самого настоящего таланта чувствовать. Так что, когда подвернулась возможность, я сводил тебя на его концерт. Ты ведь так сильно желал, чтобы хоть кто-то мог тебя впечатлить… Правда, не думал, что настолько. Тэхен живет с родителями в Германии. Они переехали, как только заметили настоящие задатки в его увлечении. Иногда, когда он скучает по родине и хочет повидаться с близкими родственниками, приезжает. На неделю или две, а потом его очень долго снова нет. Так что Сонхван каждый раз с большим восторгом рассказывает, как его внук приезжает, как они ходят гулять и как он играет «собачий вальс».       — Чего?       — Мелодия, которая очень веселит Тэхена, — улыбается. — Он снова скоро приедет. Хочешь, позовем их в гости?       Помолчав от смятения, Чонгук выдыхает обреченно.       — Не стоит.       — Почему? — удивляется старик и даже слегка привстает со своего кресла.       — Чувствую, что это закончится плохо. Думаю, он мне симпатичен, и если я его увижу, то мое сердце просто… — Чонгук задумывается, улыбается и разводит руки в стороны, — лопнет. Единственное, что я не хочу чувствовать, — удушающую влюбленность.       Он чешет затылок и старается не смотреть в глаза родителя. Не то чтобы он боится найти там какое-то разочарование. Просто не хочет. Ему комфортно в своем чувственном к Тэхену уединении.       — Все равно Тэхен живет… в Германии? А я, вроде как, не планирую туда переезжать. Меня и здесь неплохо кормят. Боюсь, наша встреча обернется для меня долгими страданиями.       — Ты ведь его совсем не знаешь, — ворчит старик. От досады наливает в рюмку травяной бальзам и, быстро выпив, закрывает бутылку. — Может, он скучный, неинтересный мальчишка, которого интересует только он сам и его неизменный рояль.       — Его глаза такие красивые… — Чонгук выдыхает с досадой. — Ты же знаешь, что меня трогают раненные жизнью люди. Да я уже готов показать ему все, что у меня есть.       — Даже фото, в котором ты меряешь платье сестры своего дядюшки? — смеется в ответ.       — Даже это позорное фото. Распечатать, скинуть файлом, сделать из этого плакат и попросить кого-то нарисовать. Да что угодно, лишь бы улыбнулся.       — Ты такой сентиментальный, что меня сейчас стошнит.       Чонгук ощущает, что как будто говорит с закадычным университетским другом.       — Нельзя чувствовать такое к абсолютно незнакомому человеку, Чонгук. Ты не знаешь Тэхена, поэтому не должен превозносить его как какое-то божество.       — Сказал дед, который влюбился в дочь какого-то богача, сказал ей, что она лунный цветок среди прогнившего пепла крови, украл ее ночью на мотоцикле, показал усеянное звездами небо на маяке, зажег для нее бенгальский огонь и предложил выйти замуж, потому что у нее бездонные красивые глаза, которые должны быть у его будущих детей.       — Я был влюблен!       — Вы знали друг друга меньше месяца!       — Ты невыносим. С тобой спорить, что с твоей матерью разговаривать. Такой характер тебе достался от нее.       — А ей — от своей матери.       — Мари была сущим ангелом! — с улыбкой почти кричит дед, а потом замолкает. — И я очень скучаю по ней.       — Да, бабуля была прекрасной женщиной.       Тоска обволакивает обоих и, почти одновременно покачав головами, они улыбаются. Это все еще больная тема, о которой они готовы говорить только под лёгким градусом в самые печальные дни.       — Тэхен будет давать небольшое выступление в одном ресторане. Я позже, после его приезда, скажу тебе адрес.       — Даже носу не посмею туда сунуть.       — Ага, — легкомысленно соглашается старик.       Он знает своего внука лучше, чем его родители. Он видел этот лоскут надежды в его глазах, когда говорил о выступлении, так что не сомневается в том, что может произойти в будущем.       Больше чем через месяц старик пишет письмо от руки с адресом ресторана, пожеланием провести хорошо время и отправляет его Чонгуку. Весьма романтично.       Чонгук ничего не пишет в ответ. Даже не звонит, потому что уверен в своей выдержке и стойкости. Он даже берет больше работы в день, когда назначен скромный концерт.       А потом, в последний момент, все отменяет. Ловит такси, чтобы поймать возможность попасть в пробку и опоздать, пытается добежать на своих двоих, чтобы дать музыканту возможность уйти, путает рестораны, идет не на ту улицу, а потом, ругаясь на все на свете, бежит обратно. Чонгук сделал все возможное, что было в его силах, чтобы никогда не видеть Тэхена настолько близко, но этого было недостаточно. Несчастный слабак. Он слушает его дыхание, пока Тэхен, снова закрыв глаза, играет. Чонгук видит, с каким трепетом вздымается его грудь от мягкой мелодии, как его стопы плавно нажимают на педали, а пальцы снова порхают над клавишами.       В уголках глаза щиплет, сердце громко бьется в ушах и горле, не давая ему насладиться музыкой так, как он бы того хотел.       И снова все обрывается быстро, Тэхен спешно уходит куда-то с администратором ресторана, а потом Чонгук совсем не ожидает увидеть его за одним из столиков зала. Тэхен сидит в кругу людей, скромно улыбается им и качает головой, когда официанты приносят цветы от гостей. Эти безжизненные существа совсем его не трогают. Наверное, напоминают о чем-то.       — Будьте добры, тирамису вон за тот столик для молодого человека, — просит Чонгук у официанта, а сам начинает есть теплый салат.       Парень с белоснежным полотенцем на руке кивает и уходит на кухню. Через некоторое время, когда за семейным столом царит приятная тихая беседа, Тэхен достаёт телефон, чтобы написать сообщение родителям, что с ним все хорошо и он уже поужинал.       — Прошу прощения, — прерывает его официант, — один из посетителей передал вам десерт и попросил поблагодарить за концерт, который вы давали в прошлом месяце во дворце культуры. Джентльмен был тронут вами впервые за несколько лет и просит принять хотя бы это скромное угощение.       Официант не ждет ответа. Ставит высокий бокал перед молодым человеком, кладет на тарелочку десертную вилку и удаляется.       Тэхен слегка удивляется и начинает осматривать зал, чтобы попытаться поймать взгляд того, кто отправил ему десерт, но натыкается на тишину. В тех взглядах, что он ловит, нет и тени сомнения, что отправителями были не они.       Нахмурив брови, он пробует первую ложку. Божественный, сладкий вкус десерта обжигает горло. Тэхен снова делает попытки найти того, кто преподнес для него скромный подарок, но все так же натыкается на пустоту. Люди приходят и уходят из ресторана, а он все сидит в надежде на то, что увидит человека, который понял, что он не любит цветы и громкоголосость восхищения.