Шесть лишних

      — Тебе не кажется странным, что ты до сих пор помнишь? Это был не такой уж и большой жест, чтобы тебя настолько накрыло, — звучит весьма укоризненно.       — Да куда тебе, мизантропу, до таких земных знаков внимания? Тебе не понять, как подобная мелочь может меня зацепить.       — Тебе никто не нравился со времен средней школы, и ты не можешь настолько утомительно думать о том, кто для тебя ничего не сделал, — мужчина настаивает на своем.       — Сделал, — с нажимом говорит, находясь на пике неудовлетворения от разговора.       — Пройдет еще немного времени, и ты забудешь. Вернись на предыдущую страницу и сыграй так, чтобы я плакал от боли, а не кричал от скрежета твоей чёрствости.

***

      Скучающе пропуская мимо ушей лекцию, Чонгук рисовал скрипичный ключ в тетради и не мог понять, почему вдруг все стало таким сложным. Последний зачет дался чуть ли не с божьей помощью, и лишь потому, что Чонгук очень симпатизировал пожилому преподавателю. Тот решил сжалиться над хорошим учеником и поставил зачет. Будь на том предмете оценка, еле бы наскребли на три.       Сознание было совсем далеко от того места, в котором он должен находиться. Оно скиталось по грязным, захудалым районам памяти Чонгука и изредко находило осветленный путь.       — Твоя кислая мина меня достала. Пойдем в клуб, развеемся? Ну, или хочешь притащу приставку, оттянемся вдвоем. Серьёзно, ты мне таким не нравишься, — Юнги скривил лицо, точно кошка.       — Сначала клянешься в любви, а потом бросаешь, как только я начинаю хандрить? — пытается пошутить и даже улыбается, взглянув на друга.       — Вокруг столько людей, и некоторые даже хотели бы с тобой встречаться, а ты все убиваешься по какому-то мальчишке, которого видел два раза в жизни.       Чонгук молчит. Думает о том, что ему говорят, вспоминает разговоры с родным дедом, цепляется за собственные мысли и признает, что все же влюблен. В образ, в воспоминания, мимолетно пойманный взгляд в ресторане. В то, что ему совсем ничего не известно. И от этого он чувствует себя немного жалким… очень сильно жалким.       — Я планирую слетать в Кёльн. Наверное.       Юнги тяжело вздыхает и закатывает глаза настолько сильно, что Чонгук, кажется, видит его крошечный мозг. Возможно, он прав — Чон самый настоящий дурак, беспечно распоряжающийся своим будущим. У него ведь выпускной курс, надо искать нормальную работу, строить планы, что-то решать, а на его телефоне все так же неизменно на заставке Тэхен, его музыка в наушнике и обременяющая тоска.       — Сейчас он тебе устроит Кёльн, — зло говорит Юнги и звонит единственному человеку, который может хоть как-то воздействовать на Чонгука. — Привет, хен.       Чонгука смешит, как злая решительность Юнги тает, стоит ему услышать голос на другом конце провода.       — Ты бы хоть не так откровенно палился, — уже веселее говорит, толкает друга локтем в бок, а тот, в ответ, закрыв динамики телефона, грязно ругается.       — Я на работе, можно быстрее? — звучит явно недовольно.       — Твой брат собрался лететь в Германию к своему ряженому.       — Чего?       — Я говорю, что недалекий болван настолько тронулся умом, что собирается лететь в Кёльн к своему клавишнику, чтобы снова просто его увидеть и послушать, как он клацает по белым палкам.       «Тоже мне герой-спаситель», — лениво размышляет о друзьях и том, что только что сморозил Юнги.       А если и правда купить билет и полететь? Что его там будет ждать? Чужая страна и мизерный шанс найти то, что так тревожит? Нельзя же сломя голову что-то решить и быстро сделать. Чонгук хоть и имеет «отлично» по английскому в универе, но выполнять задания и говорить на ломаном языке с иностранцами совсем разные вещи. Да и что он там будет делать? Сидеть вечерами и переводить концертные программы с немецкого, чтобы потом валяться разочарованным в комнате гостиницы, потому что Тэхен ускользает от него как песок сквозь пальцы? Смешно, очень.       Юнги снова поражает своей недалекостью подобных решений. Что-то сам себе напридумывал и с горящим сердцем пытается доказать, что Чонгук тронулся умом. Тронулся и тронулся. Что в этом такого? Все немного сумасшедшие. Кто-то больше, кто-то меньше. Чонгук выбрал сходить с ума по человеку, и никто не смеет его за это осуждать. Даже его семья.       Двоюродный брат встретил напряженным взглядом. Юнги тащил Чона за шкирку дальше в квартиру, как нашкодившего ребенка, и свободно раскидывался обувью. Заметив на себе строгий взгляд, все же поставил все красиво на место. Не хватало и самому попасть под горячую руку.       — И что там за драма? Почему вы не можете спокойно доучиться и оставить меня в покое?       Скучающе наблюдая за попытками Юнги вразумить не только Чонгука, но и его дальнего родственника, парень прикрыл глаза, чтобы хотя бы не видеть этого позора. Так распинаться перед старшим… это надо еще уметь! Толи хотел показаться крутым перед объектом своих желаний, толи пытался самому себе доказать, что он здесь самый умный и вообще единственный желающий обо всех позаботиться, — понять было сложно. Чонгук с тоской смотрел в глаза двоюродного брата, показывая одним лишь взглядом, что по поводу всего этого думает.       — Хватит, — Чимин выставляет руку перед собой и качает головой.       — Почему ты такой беспечный? Уедет этот дурак в эту захудалую Германию и будет есть баварские сосиски, пока мы здесь все будем по нему страдать и скучать. Неужели тебе настолько плевать на него?! А если его там ограбят? Убьют? Что если он потеряется и не сможет попросить помощи? Да он же помрет там в первой грязной канаве!       Чимин качает головой, тяжело вздыхая. Столько крику после тяжёлого рабочего дня ему тяжело выносить.       — Не ревнуй его хотя бы так открыто. Если тебе нравится Чонгук, просто признайся ему и добивайся, а не строй из себя заботливую мамочку, — Чимин вздыхает и сжимает плечо младшего.       От этого заявления Чонгук смеется так, как за последние пару недель не смеялся совсем. От души, проливая слезы и держась за живот. Он даже почти падает на пол, но успевает вовремя опереться на рядом стоящую тумбу. Еще бы немного, и точно бы расшиб голову.       — Господи, вы два отсталых тюленя. Я пошел домой, лишь бы больше вас не слушать сегодня. Это было сильно, Чимин. Я совсем такого от тебя не ожидал.       Чонгук оставляет смущенного и недовольного друга в доме своего родственника и едет на метро домой. Там на него снова нападет легкая хандра и тоска, от которой Чонгук в последнее время не отказывается. Теплее кутается в удушающие чувства и мечтает о несбыточном. Как писали в одной книге: «Некоторые наши желания должны остаться просто желаниями, чтобы после их исполнения не чувствовать пустоту от преждевременных ожиданий».       На колени падает записка от случайного незнакомца.       «Мы ведь должны быть сильными ради себя, не так ли?»       Должны ли? Что было бы, если бы каждый человек на этой земле в какой-то момент, вместо того, чтобы встать и сделать, продолжал сидеть на месте? Что, если бы люди не пытались найти в себе силы на отчаянные шаги и бросали дела на начальном пути? Наверное, тогда бы все человечество вымерло без возможности даже на мнимую жизнь.       Со стороны слышится чужой разговор. «Просто сделай это. Ты должна!»       Чонгук чувствует, как будто эта записка и подслушанный разговор — толчок. Сильный, пробуждающий непонятную силу, чтобы действительно что-то сделать. А что если и правда купить билет и сесть в самолет? Что его там будет ждать? Бесконечные улицы и радушные немцы? Или же унылые закутки и небрежные, ни о ком не заботящиеся, жители Германии?       Эта неизвестность очень пугала Чонгука. Впервые. Ему правда было дурно обо всем этом думать, но, даже не смотря на съедающий страх, он все равно пару дней просматривал сайты авиалиний, чтобы попробовать найти самый дешевый билет.       — Ты сможешь одолжить мне немного? Верну, как только получу зарплату после прилета, — говорит одним вечером деду. Чонгук настроен серьезно. Его взгляд даже не дрожит.       — Ты уверен, что точно хочешь этого, сынок? Что, если в этом большом городе ты не сможешь его найти? А если несчастье? Как ты там будешь один? Мне эта идея не нравится.       Строгий настрой старика понятен. Чонгук не хочет проникаться его волнением. Ему и своего хватает, чужого брать не собирается.       — Буду решать проблемы по мере их поступления. Может, ничего страшного и не произойдет. Да с чего вы вообще все взяли, что должно произойти что-то плохое? — негодует, по-настоящему злится.       Когда он попытался узнать у брата, сможет ли он одолжить ему немного, тот строго-настрого отказал и сказал, что Чонгук в этой Германии загнётся, как только ступит ногой с трапа. Обидно. Было неприятно, и Чонгук, не сказав и слова, ушел, громко хлопнув дверью. По-ребячески и совсем бессовестно. Ему даже не стыдно, потому что никто не хочет, чтобы он был счастлив.       — Давай немного повременим. Это ведь очень затратная поездка, — уже слегка успокоившись, старик пытается говорить спокойнее, чтобы и Чонгук чувствовал себя в своей тарелке, а не за ней. — Я позвоню Сонхвану и спрошу, может, твой Тэхен приедет скоро, а ты пока что лучше подумаешь над тем, что чувствуешь. Составишь план действий по прилете, найдешь гостиницу и обратно билеты. Не руби с плеча, сынок.       Чонгук соглашается. Решает не лезть на рожон своего будущего, потому что его приводит в ужас лишь одна мысль, что он окажется один в незнакомой стране без возможности хоть с кем-то поговорить. Ладно, это не так и страшно, на самом деле, билет на обратную дорогу у него всегда будет, а как там что поедет, уже мало волнует. Главное-то не путь. Главное цель. И цель его носит строгий костюм и галстук, лакированные туфли и пару колец на пальцах. Она играет на рояле для небольшой, но значимой публики с недавних пор, и обучается в одной из лучших консерваторий своей страны. Чонгуку интересно, как звучит голос Тэхена, когда он благодарит кого-то на немецком. Насколько сильно его голос отдает дрожью в чужих сердцах. Наверное, это очень красиво. Чонгуку не терпится услышать. Ему нравится мнимая возможность, которая скорее всего обернётся для него полной неудачей.       Это неважно.       Чонгук пытается занять свою голову мыслью, насколько привлекательно Тэхен на немецком делает комплименты и высказывает недовольство или просит оставить его одного, потому что не любит чужих людей и излишнее внимание.       Родитель звонит ему в вечер пятницы рассказать, что Тэхен, к сожалению, собирается приехать лишь через месяц. Снова будет давать концерт, снова в том же ресторане. И от этого трепещет сердце.       Чонгук решает не ехать. С улыбкой на лице и сбившимся дыханием слушает опечаленный голос старика о том, что Тэхену уже кто-то приглянулся. Незнакомец, подарившей ему десерт. Какая же это, однако, глупость, по словам старика. Он не может поверить, что такая мелочь вообще может понравиться. «Конечно, — думает Чонгук, — у меня-то нет под ногами мотоцикла, на котором смогу украсть человека ночью и увезти к морю».       — Какая нелепица и ерунда, — продолжает причитать старик. — Надо же не так оказывать знаки внимания. Надо подходить, говорить, завлекать, делать что-то невообразимое, а не… десерт. Поглядите, как легко можно обратить его внимание на себя.       Чонгук умалчивает о своей проказе, потому что не может дышать и поверить в то, что о нем думают. О нем мечтают. Тэхен никогда его не видел, может, глазом мазнул и пропустил мимо, но все же это нестерпимо греет сердце. Он запомнил тот день и, наверняка, мечтает о том, чтобы увидеть человека, сделавшего ему скромный подарок. А Чонгук и не знал, что тот такой, на самом деле. Да разве ж можно из-за такой мелочи думать о ком-то днями и ночами? Чонгук старается в это не верить. Ну, может, самую малость. Так, на досуге поразмышлять после обеденного перерыва. С недельку-другую. В этом ведь нет ничего страшного? Его голова и так забита всего тремя вещами: закрыть сессию, дописать диплом и как же там поживает Тэхен. Наверное, у него много дел, и он все время занят. Быть настолько талантливым в столь юном возрасте обременительно, но он хорошо справляется.       Чонгук в этом уверен.       Он просит помочь матушку погладить ему костюм, потому что от нервов заламывает углы брюк и вообще портит весь крой. Как будто очень сложно провести утюгом по паре линий и сделать красиво. Про рубашку, наверное, лучше вообще ничего не говорить. Достана оттуда, откуда и говорить не хочется.       — Для кого прихорашиваешься? Хоть бы словом обмолвился.       Чонгук молчит. Не хочет говорить. Пока что это слишком сокровенное для него, он не готов говорить об этом с мамой. Боится. Пусть лучше позже, чем с разбегу со скалы.       — Просто иду в ресторан с друзьями. Хотим просто собраться перед тем, как начать серьезно готовиться к диплому.       — Хорошее дело. Только не напивайся сильно, ладно? А если все-таки напьешься, приготовь таблетки и пей больше воды. Помни, на один стакан алкоголя — один стакан воды.       — Боюсь, я утону в таком количестве воды.       — Сказочник.       И чего ей это слово приелось? Хоть бы любимым сыном назвала или хорошим мальчиком, гордостью семьи. Нет, она конечно так говорит, но иногда. Сказочник ей нравится больше. Для неё родной сын как из сказки — волшебный, умный, разборчивый и самый хороший.       — Я никогда не спрашивал, — решается Чонгук, — но почему в молодости ты не хотела встречаться с папой? Он же в хорошем университете учился, работящий и семья у него хорошая.       — Потому и не хотела. Думала, испорчу ему жизнь, потому что… Ты же знаешь, что, когда я была маленькая, было неспокойно, тяжело, война не отпускала моего отца долго. Это только сейчас у нас все хорошо стало, потому что он в отставку вышел, а тогда мы очень боялись с мамой, что наша семья в какой-то момент перестанет быть полноценной, — её взгляд падает на фото, где она ещё совсем маленькая на руках у мамы, а рядом папа, скромно улыбается и как будто не знает, как себя вести рядом с родными. — Так очень долго было, ты родился, и только после этого война его отпустила. Я была молода, но далеко не наивна. Образование хромало, я не знала, как вести себя с мужчинами, да и чуждо мне все это было. Боялась, что и моего любимого могут забрать, что когда-нибудь он не сможет вернуться. Поэтому и бегала от него, — качает головой, разглаживая аккуратно низ рубашки, и протягивает вешалку сыну. — А ты представь, какой настырный! Я ему слово, он мне десять! Я ему «Нет», а он мне: «Ничего, картофелинка моя, сейчас я покажу тебе, как веселиться!» Дурная голова не хитрая. Папа твой, хоть и умный, но парень был без тормозов. От него было невозможно оторвать глаза, — женщина улыбается, вспоминая молодость. — Если бы у меня была возможность вернуться в прошлое, я б так же от него бегала, потому что он умел ухаживать, умел уважать и вовремя понимать, что вот сейчас лучше личное пространство не нарушать.       — Это все потому что он рыба по гороскопу?       — Конечно. Чувственный эмпат. И в душу залезет, и вывернет ее наизнанку в угоду себе. Ну паршивец, каких свет не видывал! — уже в сердцах машет руками и топает ногой, а потом смягчается, когда мужчина появляется в дверном проеме и интересуется, что происходит. А ничего не происходит. Они его обсуждают, а подслушивать не дают. Мужчина потому и лезет в комнату, даже когда его нагло гонят тряпкой для пыли.       — Вот видишь? Вот об этом я тебе и говорю! Наглости полные штаны! — продолжает ворчать. Собирает гладильную доску, которую отец, любовно смотря на свою жену, забирает и ставит на место.       — Я любопытный, — с умным видом замечает, еще и палец вверх выставляет. Ну точно профессор.       — Вот как дела по дому делать, так любопытство у тебя почему-то находится совсем в другом месте. И в магазин надо сходить, и другу помочь. А если готовить надо, так все, рука болит, спину ломит и колено стреляет.       Чонгук улыбается, и даже сам не замечает, как любуется своей семьей.       — Вы такие смешные, — смеется и все-таки решает хоть немного признаться. — Я… хотел бы сказать, что мне кое-кто нравится, но обсуждать это еще не готов.       Женщина замолкает сразу же. Смотрит на сына любопытными взглядом, а потом ее лицо начинает сиять так ярко, так живо, что даже отец прикрывает глаза. Если бы Чонгук стоял, она бы точно снесла его с места своими объятиями, а так просто душит, пока он сидит в кресле.       — Ну же! Отпусти меня!       — Ты не расскажешь, кто она? — с мольбой спрашивает, а глаза такие теплые, слезящиеся. Чонгук боится утонуть в них. Знает, что если будет смотреть дальше, то точно сболтнет лишнего.       — Нет, — закрывает глаза.       Ему пора собираться. Скоро Тэхен должен приехать в ресторан и снова пленить публику своей игрой. Чонгук предвкушает трепет собственного сердца. Уже не от игры.       Чонгук одевается не спеша, снова дает себе кучу шансов упустить возможность, чтобы хоть один намек судьбы сказал ему «Нет», но, послушав напоследок родительский совет никогда не жалеть о том, что он будет делать и говорить, садится в такси и без единой пробки в пятничный вечер доезжает к заведению вовремя. Точнее, даже немного раньше запланированного. Кошмар.       Выходит из такси, осматривает панорамные окна третьего этажа ресторана. Так и идет, задрав голову вверх. Не замечает совсем никого. От того и сталкивается с незнакомцем, в последний момент поймав его за руку, чтобы тот не упал. И собственные руки от этого начинают дрожать, потому что коснулись запретного. Невиданного доселе настолько близко.       — Прошу прощения, — вдыхает поверхностно, смотрит, даже не моргает.       — Ничего страшного, — слегка хмурится незнакомец, но быстро расслабляется. Наверное, понимает, что это простая случайность и на нее не стоит злиться. — С вами все в порядке?       Чонгук согласно мычит. Всё так же не отпускает руку. Не смог совладать с чувствами. Под его пальцами холодная кожа, а взгляд-то какой… Уже слегка враждебный, а он и не замечает очевидного. Так и пялится. Грубо. Молча.       — Я уже стою на ногах. Вы можете меня отпустить.       Он слышит. Чонгук опускает руку совсем неспешно, чувствует каждый миллиметр кожи чужих пальцев, а напоследок, он очень надеется, что это было незаметно, слегка сжимает кончики. И такой разочарованный вздох вырывается из его рта, когда взгляд провожает напряженную спину.       Напугал. А ведь еще даже ничего толком правильного и не сделал.