Засматривается

Аль-Хайтам привык наблюдать за всем, что его окружает — академическая привычка — поясняет он тем, кто обращает на это внимание. Поэтому наблюдение за тем, с кем он живёт под одной крышей — обыденность, рутина, как выпить воды или не забыть пообедать. Изучение чужого поведения и привычек оказалось легче, чем на первые дни сожительства с ним. Сейчас его выводят на эмоции и ругань, чего на людях Хайтам себе не позволяет — это может испортить репутацию, хотя, куда уж хуже для тех, кто и так о нём знает не понаслышке? Общие знакомы лишь смеются, когда им на него жалуются, и наигранно сожалеют. Вдох. Наблюдение лишь привычка, ничего больше, если бы только он не засматривался на эти светлые пшеничные волосы, что так непослушно спадают на чужие плечи и вылазят из самодельных неопрятных косичек. Темно-кровавый взгляд, что заставляет держать зрительный контакт, и гадать, что за эмоции за ним скрываются после каждой сказанной фразы. Чужая ухмылка не заставляет обычно себя долго ждать, ведь он довольствуется данным вниманием и у Хайтама возникает не фальшивое ощущение, что его ловят с поличным, и это так невероятно по-тупому. И вырезы эти на рубашке на груди и на спине — тупые. А может глуп здесь только сам Хайтам. Чужая мимика заслуживает особо внимания за свою многогранность: спокойствие, от которого леденеет всё внутри; агрессия, что ощущается в воздухе с тем, что атмосфера охватывает с головой; усталость, что после продуктивного дня заставляет валиться его с ног переходя в сонливость; страх, от которого иногда смешно, а иногда и правда даже жаль его; радость что-то отдельное, не походящие под определенность, но чужая улыбка и смех определенно стоят своего мнения, а вот похотливость, что заставляет мысли крутится в беспорядочном кругу и прогонять их. — Что же ты так на меня смотришь? Голос выбивает из размышлений, заставляет сосредоточить взгляд конкретно и снова засмотреться, пока парень вскидывает бровь и смотрит на него вместо черчений, которыми занимался до этого в спокойном ритме. И ведь эта спокойная сосредоточенность вместе с алым горящим интересом во взгляде — обращена сейчас на него. Он ожидает ответа. — Хайта-а-ам. Тебя вызывает реальный мир, помнишь, что это такое? Парень клонит голову в бок, убирает рукой пряди волос назад, чтобы те не мешали и смотрит в ожидании, хотя обычно… Обычно его взгляд показывает временное недовольство, а после он продолжает то, чем был занят до этого. Чего же он ждёт в этот раз? — Думаю о том, что ты меня раздражаешь, Кавех. Обыденный ответ. — Не-е-ет, ты смотришь иначе. Ты прям засматриваешься на меня, и уже не впервые, зна-а-аешь ли. Кавех поднимается, обходит стол, за которым сидел и где оставлены макеты чего-то, чем аль-Хайтам не станет интересоваться вовсе. Хотелось бы, чтобы и Кавех у него не вызывал никого интереса и не создавал желания провалиться в бездну, когда подходит черезчур близко. — Ха-а-айтам, — он ухмыляется, касается одной рукой его щеки и всё так же ожидающе смотрит, говорит у самых губ — ещё сантиметр, и он их коснётся, специально или нет роли играть не будет, но что-то не даёт отойти назад. — Я тебе нравлюсь, да? Призна-а-ай это, это так заметно. — Отойди. — Оттолкни тогда! Кавех смеётся, таки задевает чужие губы своими и опрокидывает голову назад, подставляя взору оголенную шею, чем заставляет Хайтама прикусить губу, что остаётся благо незамеченным. — Хочешь присядем? Могу даже сесть тебе на колени, ты только скажи. Он вновь смотрит на него с нечитаемым взглядом и Хайтам почти что скрипит зубами: — Ты… И парень вновь смеётся, отходит обратно к столу, чтобы забрать всё, что там лежит. — Вау, а я думал, что получится фокус с исчезновением твоей гетеросексуальности! Выходит я ошибся, ах. Та-а-ак жа-а-алко. Он продолжает смеяться, когда уходит в комнату и оставляет соседа одного со своими мыслями и не слыша, как тот рвано выдыхает, когда мысли вновь приходят в беспорядочный круг, и рука автоматически тянется к губам, чтобы их коснуться. — Придурок. И этот придурок, чёрт бы его побрал, прав.