Солнце, огонь и храм

      Фенька никакого желания дружить не проявляет, я ему не друг, и хватит навязываться.       Я представления не имею, что дальше делать, в лучшем случае я не умру с голоду, я не умею ничего и даже не знаю языка, а низкоквалифицированные кадры здесь не нужны.       Через месяц корабль вылетит с планеты, выйдет на связь и… и что там положено делать с семьёй предателя? Даже если я вернусь на корабль, я никогошеньки не спасу.        Меньше всего на свете я хочу идти на этот дурацкий концерт, мне некомфортно сидеть в чужой лаборатории, я жутко устал и хочу оказаться где-нибудь, где тихо, темно и никаких неожиданностей.        Я лёг на матрас, натянул одеяло и закрыл глаза. Перед глазами у меня всё мелькало, как будто кружилась голова. Почему-то мешанина состояла из серо-чёрно-красных полос и пятен. Я открыл глаза, и оно исчезло, закрыл и снова тошнота, мельтешение и выламывающая усталость.        Я думал, что вообще не засну, и заснул тут же, скорее потерял сознание.        Из сна-обморока я вынырнул так же внезапно. Я помнил мельтешение, сливающееся в единую серую стену, и не мог понять, это было ещё до сна или во сне. Вокруг меня говорили. Чей-то резкий голос, чей-то толстый голос, и Фенька. Пытаясь понять, выспался я или нет, я встал, осмотрел всех мутным взглядом и увидел, как Фенька ткнул пальцем на дверь, за которой оказались душ и туалет.        — Вода у нас тут бесплатная, не боись, — постучав в дверь, дополнил Фенька. — Полотенца одноразовые, там в стене.        Я каким-то чудом даже разобрался, как сделать воду горячей, и долго сидел под ней, смотря в одну точку. Я догадывался, что нехорошо тратить столько воды, я же помню про экономию ресурсов, но можно я сейчас обнаглею, а потом разберусь, насколько я обнаглел.        Я смотрел, как льётся вода и снова чувствовал, как что-то внутри меня пересобирается. Сейчас это было уже не просто эмоцией, это было… как будто у меня включилась допреалка. Почему-то в ней собирались чёрно-красно-серые кубики, они куда-то двигались, переворачивались и казалось, что они должны собраться в единую картину. Я начал дрожать и перестал дрожать, и вдруг согрелся. И песок из глаз исчез, теперь я смотрел на эти кубики, не моргая. Вода шумела, заглушая голоса, и вдруг струйчатый шум воды слился со стеной из кубиков, выстроившейся за секунду и посеревшей за один поворот кубиков, и шум, и вода стали единым целым серым маревом, неделимым и однородным. И… я чуть не упал, потому что все мышцы тела расслабились, и задышал глубоко, как будто задерживал дыхание на сутки.        Странно, но я снова ощутил, что мир — в порядке. Что я выучу язык, разберусь с работой, разберусь со всем этим букетом чипов и реальностей, пойму, с кем я хочу общаться и как мне нравится выглядеть, и хотя временами мне будет очень нелегко, я с каждым днем буду справляться всё лучше и лучше. И… это не то. Дело не в этом и я не о том.        Я встал, закрыл воду, растёрся полотенцем, оделся и вышел в люди. Я подумаю об этом потом, после концерта.       — Хмер, а ты потом куда? — спросил Фенька, обращаясь к высокому, с резким голосом мужику. У него было выбрито полголовы слева и на этом месте была чёрная татуировка, и одет он был в чёрный комбинезон, неуловимо похожий на форму. Хмер ответил что-то, хрипло засмеявшись в конце и взглянув на Феньку. Видимо, куда-то в интересное место. Стоящий рядом с ним нелепый и толстенький парень тоже похмыкал, подтверждая.        Фенька теперь он был в длинном серебристом плаще и лаконичной белой рубашке, как будто бы старинной. И серые перчатки. И всё тот же ошейник, что он всё-таки значит-то?        Я смущённо попросил у Феньки его карманник, он открыл программу и дал мне. У Хмера были тёмно-красные волосы и чисто-чёрные глаза, без радужки и белков, у толстяка — ничего, а у Феньки плащ выглядел как серебряная мельчайшая кольчуга, а рубашка наоборот смотрелась как пластиково-технологичный тонкий доспех.        Блин, надо бы спросить, а что за концерт.        Я едва успел съесть что-то из синтезатора, как все собрались и пошли. Это, как я понимаю, и есть то самое подполье, серые коридоры с серым низким потолком, по которому идёт куча проводов и залы-перекрёстки с контейнерами. Но Фенька даёт мне порткомм, и всё вокруг меняется. Все стены расписаны рисунками и надписями во много слоёв, а на потолке видны галактики и звёзды.        Я вспоминаю, как двухдневную вечность назад шёл к белому храму, зная что это не храм.        И с головокружением понимаю, что из него я вышел в мир, где каждый понимает, зачем к нему идти, весь этот искусственный астероид — белый храм, и никто не сомневается в его существовании.        «Путешествие продолжается»       Я не сразу понимаю, что я прочитал эту фразу на контейнере, я прочитал её не наводя порткомма и понял её.       Я оборачиваюсь, провожая её взглядом, ничего не понимая, и вижу гордую ухмылку Феньки.        Наверно, ему впаяют штраф. Кажется, это того стоит.        «именно сейчас»        — М? — Фенька думает, я говорю что-то ему, а я просто говорил про себя.       — Когда многотыщ лет назад у нас была религия, считалось, что после смерти человек станет таким, каким он был в самый яркий и важный момент своей жизни. И я второй день каждые несколько часов думаю, что если бы это было правдой, этот момент был бы именно сейчас.        Фенька улыбнулся мне и кивнул, и тут же снова отстал, но в мгновение, пока я видел его взгляд, он был каким-то беспросветно больным и отчуждённым. Я уже видел, как ему то и дело внезапно становится грустно, но сейчас я словно сказал что-то максимально невыносимое для него. В этом мире всё не так радужно, как он описывает, или он о своём?       — Ты мне недоговариваешь про какие-то опасности или просто не хочешь говорить о своих проблемах? — спросил я.        — С миром всё в порядке. Со мной — нет. М… — Фенька задумался и очень сдержанно сказал, а затем прошёл вперёд, не давая мне отреагировать, — Человек, с которым я хочу быть, не хочет со мной быть. И у меня ощущение, что все мои именно сейчас кончились полтора года назад.        И через пару метров вернулся снова ко мне, с интонациями, как будто говорит о чём-то таинственном и немного неприличном:       — Кста-ати, а эта религия у нас тоже была.        Конец коридора, рекреация, и мы возле четырех контейнеров, превращенных в единое целое. Контейнеры покрашены в глубокий чёрный цвет, а по бокам от входа, когда мы становимся прямо напротив него, открываются зелёные глаза с узким зрачком. Фенька зашёл первым в темноту контейнеров, я следом.        У входа стояли какие-то люди и девушка, которая смеялась и смотрела на пришедших. Я не видел ничего из-за резкого перехода со света в тень, только силуэт с распущенными волосами и смех, а когда у меня глаза привыкли и я смог оглядеться, её уже не было видно нигде.        Мы сидели перед сценой на подушечках, похожих на облака — Фенька сказал, что без линзы я ничего не увижу из дальних краёв. Я привык, что концерты — это либо школьная самодеятельность в актовом зале с жюри из учителей, либо концертный зал и почтенная публика, и теперь в очередной раз пытался понять, что происходит. Тематика, как оказалось, история. И выступали оба наших спутника. Этот нелепый толстый человек был историком и каким-то особенно правильным тоном читал легенду о вселившемся в праведника демоне. Хмер был этим самым одержимым праведником, издавал звуки демона на своём инструменте, и когда он играл, татуировка ползла по его лицу.        Хмер спустился со сцены с одной стороны, толстячок с другой. Мимо Хмера поднималась на сцену та девушка, которая смеялась у входа. Поднимаясь, она коснулась ладони Хмера.        — Это Халь, она крутая, — зашептал мне на ухо Фенька. — У неё встроенный модификатор, там конвертор, который напрямую из музыки в голове делает музыку вслух. Это очень, очень круто. Этому учиться сложно — пиздец, там такой самоконтроль нужен, в разы больше, чем по клавишам бренчать. Она на основе народной музыки свою пишет.        Я кивнул, надеясь что Фенька поймёт и заткнётся.        Она стояла на сцене, кивала знакомым, настраивалась.       У неё были длиннющие, ниже пояса, светло-рыжие волосы, наполовину заплетённые в косички с вплетёнными в них цветными толстыми нитками.        У неё на руках была дюжина браслетов из всего на свете, чёрная кожа с металлом, нефрит в позеленевшей меди, сплетённые узорами разноцветные нити, золотая цепочка, завязанная узлом.       Длинная юбка из разных кусочков ткани, от бордового вельвета до ситца в жёлтый цветочек.       И такой же смех, и такие же руки, и такие же глаза — полные счастья и смысла одновременно.       Хотелось про каждый жест, каждую фенечку, каждое хмыканье спрашивать — а это про что? А что это значит?       Меня трясло.       Музыка зазвучала, и она звучала как сверхмузыка, идеальная музыка, со всеми идеально выверенными переливами и перепадами, и её движения стали такими же выверенными, и… и всё-таки она сама была даже круче чем её музыка.       Я узнавал его,        это был тот же огонь, что я видел во сне,        то чувство, что казалось мне несуществующим в реальности,        этот огонь был внутри и вокруг прямо сейчас, именно сейчас. Чтобы слёзы не вытекали, надо смотреть вверх, но если смотреть вверх, не видно её, и пришлось выбирать, и выбор был очевиден.       Музыка затихала, она сходила со сцены, а я продолжал смотреть, как она идёт через зал и садится на колени к Хмеру уже совершенно по-человечески.