Солнце, огонь и храм

      Алания отходит к храму, подальше от корабля.       Тайшель заканчивает сверяться со списком вещей, заканчивает предполётную подготовку, закрывает люк, они надевают скафандры        и       мягкий толчок       корабль отрывается от земли       и       путешествие продолжается.       Первые два часа после того как сняли скафандры, Тайшель сидел у стены, закрыв лицо руками. Ему не верилось в происходящее до той странной степени когда реальность не получается осознать.        На свете теперь словно существовало два Тайшеля, один — студент-геолог, любитель маминых булочек, фенькиных настоек и камней, а второй — конструктор, командир, и, видимо, революционер. А ещё Тайшель одновременно находился в двух мирах. Мир номер один — разноцветный мир Ультимы и СВГ который пестует любую жизнь, многообразие сущностей и прогресс, и мир номер два — мир Ракии, мир всего мёртвого, тоскливого и безнадёжного.        Фенька не выдержал, осторожно взял за плечи и стал говорить что Тайшель крутой, Тайшель смог, он построил корабль, он молодец, только Тайшель, вернись в реальный мир, а то я волнуюсь.        Тайшель кивнул и пошёл бродить по кораблю, который был изучен им за этот год вплоть до винтика, и который казался сейчас совершенно незнакомым. Ближайший месяц никаких дел у Тайшеля не было. Посмотреть ещё раз все наработки Феньки, продумать ещё раз стратегию, по сравнению с предыдущими десятью месяцами — сплошной курорт.        Тайшель думал — как так вышло, что за целый год он не перегорел, ему не надоело, он не вернулся в то состояние, в котором он непрерывно жил двадцать лет до этого? Той ночью, когда он пытался уговорить Феньку ему помочь, самой первой ночью на Ультиме, он не был к этому готов. К принятию такого количества решений, к управлению людьми, к такой выматывающей ежедневной работе, к такому количеству неудач и необходимостей с ними справляться. И почему-то справился.       Он летел на планету, совершенно не готовый говорить с незнакомыми людьми и что-то им доказывать. Но — когда корабль взлетел, он снова почувствовал эту штуку в себе, очень надёжную штуку, настоящий твердотопливный бак по переработке желания в действия.       — Ты в первый день говорил, — спрашивал Тайшель, — что найти нетравоядного нелюдоеда у нас это непростая задача. Как я понимаю, ты имел в виду людей, которые могут одновременно эффективно управлять, принимать сложные решения, но при этом ээ, живут с неперекосоёбленными моральными ориентирами. И ведь нужен не один такой человек. Как ты думаешь, там вообще найдутся люди, на которых можно будет сгрузить всё это управление?        — Хмм… — Фенька был где-то на дне изумрудной настоечки, и оттого мысли его были легки и извилисты. — Я думал порой — кто из нас троих умнее? Ну, из меня, Алании и Змея. Вообще-то мы все очень даже, но все по-разному. И вот Змей — он не интересовался техникой, не устанавливал связи с людьми, не делал штуки руками, не решал хитроумные задачки, не занимался творчеством и даже не особо много чего-то читал-смотрел. Не делал вообще ничего такого, что развивает интеллект. Мы с Ал лопались от непрерывной обработки новых знаний, а ему как-то даже и неинтересно было их получать. Неприглядно звучит, да?        — Честно говоря, более чем.        — Но вот в чём загадка. Ты можешь не знать, какие именно мысли думает человек, но направленное на что-то внимание видно всегда. У человека взгляд меняется, он или очень живой, или наоборот очень отстраненный. Так вот, помимо того что Змей смотрел на нас, он смотрел на всю систему миров. И иногда он говорил Странные Вещи. Мы как-то шли и разговаривали о сущей ерунде, я ему рассказывал как чувак третий год допиливает один сраный пучок травы до какого-то безумного уровня детализации, на котором его не рассмотреть даже линзой. Он кивнул и ответил «очевидно». Я, честно говоря, обиделся и решил что он меня вообще не слушал. И спрашиваю — что очевидно? А он растерялся, видно что искал слова и ответил — «ну, что это эффективный способ познания структуры мира». И так во всём. Или Халь он как-то сказал про песню — мол, мысль я не уловил, но у тебя получилось её оформить.       Или говорит, мол, встретимся на станции где храм. Я обалдел, он о чём вообще, какой, говорю, храм на Ультиме? По логике мы должны были возле ГУ встретиться, ну, где космический корабль. Он такой, аа, ну не храм, корабль. Чем, блин, храм похож на корабль? Он — ну они же оба про небо.        К чему это я (ха-ха, нет, я не забыл с чего я начал). Ал лучше всего думает на уровне отдельного человека — как вылечить конкретного больного или как лично ей вести летописи. Я, — Фенька сглотнул, смиряясь с чем-то внутри себя. — я умею влиять на людей. Я думаю на уровне сообщества, могу какие-то настроения улавливать и изменять. Змей... Змей думал на таком уровне, которому я даже имени не знаю. И повторюсь, не могу сказать что кто-то из нас круче и умнее. Так вот, я думаю, есть люди, которые не круче, не идеальнее, но просто от природы думают они на уровне государства. И им будет не в тягость, а в кайф строить новый мир, — сказал Фенька и замолчал, снова видя внутри себя, как Змей смотрит на него и шепчет: «ты охуенный».       А Тайшель всё ещё думал про корабль и храм: «Я так никому и не рассказал, зачем я шёл к белому храму. Смешно, но я не сказал этого даже когда выдавал все военные тайны страны под дулом лазера, потому что это невозможно сказать вслух. Но если Змей был такой, что ему можно было бы это рассказать — то я понимаю, какого хуя они оба так в него вцепились.».       Корабль летел, и на этот раз Тайшель не был в анабиозе. На этот раз Тайшель был капитаном корабля. Он со странным чувством входил на капитанский мостик и снова, снова осознавал, что никто не прогонит его отсюда, что некого больше бояться, и что он уже… взрослый? нет, не взрослый, не в этом дело. Но мир вокруг него выглядит теперь иначе. Раньше каждая вещь, каждое явление в его мире были промаркированы этикетками «опасно» и «безопасно». Всё опасное было большим, и от опасного он старался держаться подальше, не смотреть на него, не знать о нём и не думать о нём, а всё безопасное маленьким и никчёмным. Теперь мир состоял из разных сущностей, на которые невозможно было повесить ярлык.        Тайшель со смехом вспоминал их первую встречу с Фенькой и чувствовал, что теперь всё было бы совсем по-другому.        Ещё Тайшель весь месяц учил Феньку управлять кораблем. Фенька зачем-то долго спорил и пытался убедить его, что невозможно вот так просто взять и научиться управлять кораблем, что он умудрился сломать даже машину на пустой дороге, а тут целый корабль в космосе, и зачем это всё надо, да в крайнем случае он и так научится — и нет, противоречивость аргументов Феньку ва-апще не смущала. Тайшель вздохнул и сообщил, что на время полёта он тут капитан, корабль его, правила тоже его, и ещё он может пожаловаться Алании. Поэтому через пень-колоду, но всё-таки Фенька научился водить корабль в заданных обстоятельствах.        С точки зрения Феньки, он ещё за первые две недели научился, а затем его просто заставляли каждый день делать одно и то же. С точки зрения Тайшеля, за первые две недели Фенька выучил расположение кнопочек, а к концу полёта Фенька научился собственно пилотировать корабль.       Фенька весь месяц почти не выходил в сеть, даже ему после десяти месяцев круглосуточного общения требовалась перезагрузка.       Феньке снились сны непонятно о чём.       Снился чёрный волк с глазами как звёзды, выходящий к кораблю прямо из космоса. Волк рычал и хотел напасть.        Снилось, как две кумушки сплетничают на базаре, а к ним присоединяется бородатый мужик и говорит: «Вывести бы его на чёрную воду», а кумушки поправляют, на чистую, а Фенька просыпается и эхом слышит голоса из сна, говорящие один за другим: «вывести на чёрную воду».       Снилось чёрное небо, неотличимое от пустоты, пока не сверкнула молния. ...молнии сверкали всё чаще, сталкивались друг с другом, небо напоминало рваную чёрную ткань, потом нейронную сеть, а потом вспышки слились, и над его головой воссияло невыносимо яркое электрическое небо.       Всё это совсем не похоже ни на какие переживания по поводу Оккена, и вообще непохоже на Фенькины сны, словно их должен был видеть кто-то другой, а по ошибке показали ему, а он даже не знает кому передать найденный сон.