Соседи

Сал смотрит вниз и видит, что стоит по колено в густой траве выжженного желтого цвета. Ветер тревожит это огромное, бесконечное поле, уходящее в никуда, создает рябь, пробегающую по вершинам полевых трав. Только вот, как ни присматривайся, не различить ни травинки, все сливается в одну общую мельтешащую массу. Из-за постоянного колыхания и дребезжания здоровый глаз все не может отдохнуть. Сал оборачивается, но позади него ничего нет — там тоже бесконечное поле, залитое светом искусственного солнца, которого даже не видно. Небо насыщенного темно-синего цвета придавливает к земле так, что дышать тяжело. Звуков нет. Все вокруг не настоящее. Пока он бредет по этой желтизне, чувствует, насколько все неестественно, словно кто-то небрежно склеил это место из его блеклых воспоминаний. Вдали показались темные силуэты, очень знакомые. Это мама вместе с ним. Он так обрадовался… Чувство радости и счастья просто затопило его, а ведь Сал уже не помнил каково это. Мама все это время была в поле рядом с ним, почему он раньше не мог понять этого? Ее фигура то растворялась, то вновь принимала четкие контуры, движения тела наслаивались и терялись, словно мир вокруг распадался и не хотел работать, как надо. Чем ближе Сал подходил, тем больше сомневался в реальности всего этого, но он не мог не надеяться. Его мама играет с ребенком — все правильно, так и было, и он улыбался, когда видел ее такой, когда видел ее рядом с собой, потому что так и должно быть. В тишине проявляется все больше звуков — рокот и жужжание, словно насекомые вспомнили, где находятся, что у них тоже есть роль, как и у каждой травинки здесь, у каждого дуновения ветра. Под нарастающий шум, Сал двигался ближе, уже бежал к матери. Мама обняла ребенка, закрыв его тело собой и все звуки исчезли. Через мгновение рябь пошла по воздуху, появился знакомый запах крови и тот самый сырой запах человеческого существа. Так, как оно пахнет изнутри. Сал почувствовал, как его тело тяжелеет, как плохо слушаются его ноги, несмотря на все желание оказаться рядом с ней, даже если она уже мертвая. Кто-то хватает его за плечо, в нос тут же ударяет вонь слежавшейся собачьей шерсти. — Одним ударом обоих. Прихватил мамашу этого отродья, представляешь? Обернувшись, Сал видит, как в его плечо вцепилась толстая собачья лапа, покрытая драной, скудной шерстью. В другой лапе человекопес держал ружье, карикатурно дымившееся, словно выстрел произошел только что. Сал поднял взгляд — существо посмотрело на него в ответ тупыми, собачьими глазками, посаженными глубоко внутрь черепа. Получеловеческое лицо с обвисшей и складчатой кожей имело очень скудную мимику, словно это существо только начало разбираться в том, как больше походить на человека. — Чего смотришь? — Пролаял пес. — Дитя мерзости только что умерло! Моими руками, волею всевышнего, направленной через мое тело. Он совершил суд моими руками. Дитя мерзости мертв! Радуйся, радуйся! Пес толкнул Салли ближе к мертвой женщине и тому самому отродью. — Мамаша-то ничего была, жаль, что родила такое. Да куда ж ты смотришь, не на нее смотри! На это. Он ткнул ружьем в голову ребенку, повернул ее набок. Большая часть его черепа была окровавлена, в ошметках плоти, а с левой стороны лица сползла кожа. Глаз вытек. — Мертв. Все мозги вышибло. И нечего его жалеть, разве это ребенок? Дитя мерзости, как есть. А что до девки… Хер ее знает, с кем она сношалась, что такое из себя выродила. Салли тупо посмотрел на свою маму. Он не мог разглядеть ее, хотя она была так близко. Черты терялись и размывались, превращая ее лицо в уродливую маску. Туловище разорвало напополам, но позвоночник крепко удерживал обе половины вместе. Внезапно она захрипела и попыталась подняться, чтобы подползти к своему сыну. Пес заливисто залаял, не сдерживая смех. — Смотри-ка. Стала матерью выродка, а все равно его защищает. Он поднял ружье и нацелился в ее голову. — Нет! — Заорал Сал, перехватывая ружье. — Мертвая она уже, оставь ее в покое! Человекопес оскалился, в уголках его губ запузырилась пена. — Не смей мешать мне. И Дитя и мать его, пусть лучше оба в аду горят, чем мучаются по отдельности. Его оскал растянулся на все лицо, обнажая острые ряды зубов и красный язык. — Смерть Мерзости! *** Сал резко проснулся от грохота собственного сердцебиения. Даже в ушах стучало. Чувствуя липкий ужас после кошмара и плохо понимая, где он вообще находится, Сал схватился руками, как ему показалось, за простынь, но пальцами вдруг почувствовал что-то твердое и теплое. От страха он тут же отдернул руку и обернулся посмотреть, что там. Лестер сверлил его недовольным, сонным взглядом. Оперевшись на руку, в которую ранее вцепился Сал, он приподнялся и тихо прошипел: — Ты нормальный вообще? Чего подорвался? Иногда Сал ночевал у Лестера. Зато тот ни при каких обстоятельствах не соглашался ночевать где-либо, кроме своего дома, несмотря на наличие у того странного, неуравновешенного отца, которого Сал немного побаивался. Казалось бы, ночевать где угодно, только не в этом месте, было бы куда лучше, но Лестер даже обсуждать это не хотел. Сал не сильно понимал такое рвение — у него, например, тише некуда, а отца как будто вообще не существует. Впрочем, какая разница. Сал понизил голос до еле слышного шепота: — Мне кошмар приснился. Про маму и человека-пса. Лестер, который предполагал, что его оставят в покое, не оценил попытку завязать разговор посреди ночи. — Слушай, завтра, а. Мозги мне не парь лишний раз. Он сонно заворочался и повернулся спиной к Салу, кутаясь в одеяло, но тот почему-то не обратил внимание на то, что диалог с ним продолжать не хотят и вцепился в чужое плечо, поворачивая к себе. — Ну послушай… — Я тебе сейчас руки выверну. — Предупредил Лестер. Видя, что Сал продолжает сверлить его взглядом, он нахмурился. Раздражение охватывало с каждой секундой все сильнее, но Сал выглядел слишком уязвимым и при этом полным внутренней решимости. Может, там и правда что-то важное. — Ну чего? — Я вспомнил кое-что. Ты же знаешь, что мою маму убили? — Собаки загрызли вроде… ну и? — Не собаки. Там вообще никаких собак не было, а полиция мне не поверила. Маму застрелили. Разбуженный посреди ночи, Лестер туго соображал и не сразу понял, как так вышло. Его черные глаза смотрели в точку, находящуюся где-то вне пространства, пока он пытался уложить факты в своей голове. — В смысле не поверили? Типа посмотрели на пулевое ранение и с каменной рожей хором признали это укусами? Че они там, по-твоему, галлюны дружно словили? Сал, воодушевившись тем, что его все-таки слушают, а не нокаутируют обратно в состояние сна, сел на край кровати, слегка нагнувшись к Лестеру, чтобы тот четко его слышал, поскольку приходилось говорить очень тихо. Его шепот был горячим и порывистым — так хотелось рассказать правду человеку, который хоть немного, но выслушает его. Или, по крайней мере не начнет обвинять в том, что он все выдумал, потому что боится признать, что вся вина лежит исключительно на нем самом. Иногда даже сам Салли думал, что, может быть, он и правда все придумал, и что единственная причина, по которой он одинок и несчастен — это он сам. И может быть отец прав, наказывая его молчанием. Сал в это верил, когда оставался наедине с собой слишком долго и лишние мысли начинали лезть в голову, поэтому с некоторых пор он предпочитал просто занимать себя чем угодно, лишь бы голос в голове помолчал. Что это за жизнь такая, где даже он сам себя слышать не может. Другие тем более. Вообще, Лестер на самом деле хотел заткнуть его. В конце концов, это звучало, как бред. Полиция не могла спутать ранения от огнестрельного оружия и укусы собак, значит можно быстро прийти к выводу, что воспоминания Сала искажены и проще заткнуть его, чем слушать ахинею, но, может быть все не так просто? — Не поверили и все тут. И папа не поверил. Сказал, что я виноват. Лестер вздохнул, когда услышал последнюю фразу. Отец Салли выглядел в его глазах так жалко, что вызывал раздражение каждый раз, когда Эванс вспоминал о существовании настолько безвольного и бесполезного человека. — Ну допустим. И что дальше? — Я подумал, если бы я мог найти этого человека из сна, — Сал отвел взгляд и на его лице появилась нервная улыбка, — и просто… — Убить? — Я хотел сказать отомстить. Но, наверное, что-то вроде этого. Лестер тихо усмехнулся и откинулся на подушку, махнув на Салли рукой. — Удачи, амиго. Тут без шансов. Кто это был? Как выглядел? Зацепки, улики — нихрена. — На нем была собачья шкура. — Неуверенно произнес Сал, не зная, можно ли это расценивать, как что-то важное. — Он стрелял из ружья, вроде как. Больше всего досталось маме. Ее живот… — на этом моменте его голос задрожал и Сал замолчал, зная, как Лестер ненавидит сырость. Хорошо, что замолчал вовремя, потому что голос Лестера почти тут же лишился оттенка хоть какого-то тепла. — Слушай, это все, конечно, грустно до пизды, но мне-то что? Что было, то прошло. Если не можешь ничего сделать, то просто прекрати думать об этом. Даже, если это касается твоей матери. Сал надулся, уголки его глаз покраснели, но он все же заставил себя не плакать. — Просто… Кошмар приснился, вот и захотелось рассказать. Из-за сна я вспомнил, что человек-пес был рядом тогда, очень близко. Говорил, что я Дитя мерзости и мне нужно умереть, а не ей. Мама могла бы остаться живой вместо меня, понимаешь? Она ему не нужна была даже, но… — Да-да, но жив в итоге ты, а не она. Вот и все. — Лестер попытался поскорее оборвать этот разговор, однако было кое-что в этом рассказе, что показалось ему очень странным и будто знакомым. — Лучше повтори, как тебя назвал этот человек. — Вроде Дитя мерзости. Порывшись в обрывках воспоминаний, Лестер все же нашел что-то отдаленно похожее. Будто бы в раннем детстве мелькало подобное, но ухватиться за мысль было сложно. Рассердившись на самого себя и в том числе на Салли, который все никак не мог заткнуться, он злобно выплюнул: — Ой, блять, спи короче. — Но… — Без «но». У меня уже голова трещит от тебя. Следующие пару дней Сал ходил обиженный, но не настолько, чтобы совсем перестать общаться с Лестером, в то время как тот в тайне от отца — Картера Эванса — обшаривал все ящики и вещи в доме, чтобы найти что-то, что вынырнуло из недр его памяти. Что-то неприятное, о чем его мозг предпочитал не помнить за ненадобностью. У Лестера, как и у каждого человека, хранились очень смутные воспоминания о раннем детстве. Уже тогда его родители бесконечно ссорились и мирились. Фигура матери стала совсем размытой в памяти, кроме ее фантомного ощущения ее запаха и запуганного голоса почти ничего не осталось. У родителей был небольшой период затишья, когда они переехали сюда, в Нью-Джерси, из стремного старого дома, наполненного странными жителями, настолько пугающими и карикатурными, что Эвансу иногда казалось, что он это выдумал сам себе. И, конечно, в новой квартире уже через полгода отец начал бухать и все чаще вспоминать былые дни, упрекая маму по всякому поводу и без. Лестер еле как вспомнил, что ее зовут Деми, а девичью фамилию он не знал. Родительские ссоры были странного содержания и Лестер не понимал даже и половины, но в какой-то момент начали проскальзывать слова, которые как будто вообще никакого значения не имели. «Дитя мерзости» был основным предметом споров. Сейчас Лестер не столько сильно хотел понять, что случилось у Салли, сколько разобраться в том, что произошло в его собственной семье и, как ни странно, именно этот маленький комок несчастий Сал Фишер дал ему подсказку. Несколько лет назад Деми Эванс просто ушла из дома и больше Лестер ее не видел. Он мог сколько угодно ломать голову, почему она так сделала, но правильного ответа никто дать не мог. Картер Эванс обрушил всю вину за уход Деми на сына, выбрав в качестве причины его рождение. Конечно,у общественности была другая версия. Некоторые за глаза называли его мать ветреной шлюхой, а в школе все просто молчали. Наверное, и хорошо, что все либо молчали, либо скрывали свое драгоценное мнение. Лестер до сих пор помнит, как отец избил чуть ли не до потери сознания своего друга, который по пьяни сказал что-то неуместное о Деми. Наверное, это был единственный раз, когда он был солидарен с отцом, потому что сделал бы то же самое с кем угодно. Но любовь к Деми — это единственное, что они делили. Чем больше Лестер копался в прошлом отца, тем больше отвращения он в нем вызывал. У Картера Эванса не было привычки вести дневников или ежедневников, но его любовь к заметкам на полях чего угодно немного помогла Лестеру разобраться в том, что происходит. За несколько дней поисков выяснилось, что его отец состоял в культе, который поклонялся то ли Дьяволу, то ли некоему демоническому образу. Эванс мог только покрутить пальцем у виска, представляя, насколько его отец идиот, чтобы действительно вляпаться в это дерьмо. Видимо несколько дипломов с вышки не говорят о наличии мозгов. Ссора с матерью, та самая, когда они разругались в пух и прах, произошла уже после переезда, и, вероятнее всего, опять же была связана с бывшей оккультной деятельностью отца. Когда она ушла, заметки стали бессвязными, а потом и вовсе прекратились. Душевных разговоров с отцом у него никогда не было, и не важно, как сильно Лестер хотел узнать, что там на самом деле случилось, он никогда бы не спросил у отца напрямую. Тем более про маму. Сейчас он шарился в гостиной, перебирая все бумаги, которые мог найти. Вытягивая очередной ящик из комода, он услышал, как на лестничном проеме что-то тяжело грохнуло. От испуга он дернул ящик слишком сильно, и все вывалилось на пол. Старые квитанции, письма счета разлетелись по всей гостиной. Дрожа от напряжения он похватал все, что смог и быстро запихал в ящик, со стуком задвинув его обратно. Прислушавшись, Лестер понял, что грохот на лестнице никак не связан с тем, что его отец пораньше вернулся с работы. Парень вдохнул поглубже, чтобы тяжесть в груди немного спала. Он вытащил ящик и переложил все бумаги аккуратно. Часть из них была смятой и он затолкал их вниз. Картер имел слишком хорошую память на мелочи и лишний раз цапаться с ним не хотелось. Хотя какое там цапаться, просто получать по хребту, словно псина какая-то. В итоге ничего важного он не нашел. Его отец был конченым, но не настолько, чтобы на каждом углу оставлять следы того, что он замешан в какой-то чертовщине. Оглядев гостиную, Лестер еще раз убедился в том, что ничего не забыл. Только уходя из нее, он заметил, что одна из бумажек отлетела далеко, ее краешек торчал из-под дивана. Он замер на мгновение, вспоминая, всегда ли этот клочок бумаги лежал там или это один из тех, что вылетел из ящика. Решив, что лучше все же убрать, он вытащил листок. Это оказалось вдвое сложенное письмо без конверта. Просто чье-то короткое послание. Но уже первые строки подсказали, кому оно принадлежало. «Мне очень страшно домой я больше не приду. Извени. Я взяла деньги с заначки там больше ничево нет. Только не злись хорошо? Я вернусь чтобы забрать сына и долг тоже отдам.» Перечитав записку несколько раз, Лестер оглянулся на входную дверь, а затем опять вернулся к найденной бумажке. Перечитал, снова и снова. — Блять, ну и что мне теперь… Так он стоял, наверное, около минуты, не зная, что ему чувствовать и нужно ли это делать вообще. Когда в двери послышался щелчок замка, он быстро смял письмо, запихал в карман и тут же свалил в свою комнату, заперевшись. Эвансу оставалось только надеяться, что он не оставил после себя следов, указывающих на то, что он рылся в отцовских вещах. С другой стороны, его отцу и повод не нужен. *** — Лестер! Среди гула мелкотни, вываливающейся из школы, Эванс сразу узнал своего. Сал с радостным воплем врезался в друга со спины, крепко обняв его всего на секунду и тут же отпрыгнув на пару шагов. От Эванса знакомо пахло сигаретами и чистотой, запах, который Сал любил. Его здоровый глаз сиял нехорошим блеском, а уголки рта растянулись от уха до уха из-за громкого хохота. От недавней обиды не осталось и следа, несмотря на его предрасположенность к злопамятности. Маленький упыренок крепко ухватился за рукав Лестеровской рубашки и сквозь смех вещал: — Ты был прав, ты был прав, они реально ничего не могут мне сделать. Ни-че-го! Впервые за два года Сал пришел в школу без протеза, чем окончательно добил общественность. Все знали, что он урод, и под протезом скрывается что-то отвратительное, но на самом деле мало кто видел, что именно. Теперь увидели все. Как ни странно, почти весь день его сопровождало гробовое молчание, словно все только и ждали, что он вытащит нож или еще что-нибудь и набросится на одноклассников, как бешеная псина. Он, конечно, был из тех, кто мог бы провернуть подобное не нося с собой непонятные побрякушки в виде складных ножиков. То ли это было влияние Лестера, то ли природной склонностью, но Сал предпочитал драться на кулаках, кусаться и царапаться, не прибегая к подручным средствам, так что никаких ножиков не было, только голимый энтузиазм и возможность наконец-то оторваться на обидчиках. Ни стыд, ни страх не преследовали Фишера больше, вместо этого появилось чувство диковатой свободы. Его тело теперь принадлежало только ему, а не этим пустым говорящим болванкам. Лестер потрепал его по голове, молча похвалив. Он стряхнул чужую руку с себя и, несильно ухватив Салли за шкирку, толкнул его вперед. — Пошли уже. У меня кое-что для тебя есть. Глаза Салли загорелись, он робко спросил: — А что? Это подарок? — Как посмотреть. Может обрадуешься, может нет. — Лестер усмехнулся и покачал головой. — Не подарок, скорее… информация для размышления. Но прикол знатный. *** Сал сидел на краю трехэтажной заброшки, покачивая ножками и хмурясь. Его мозг всегда медленно соображал, но сейчас он отчаянно пытался уложить все факты по полочкам. — Короче… я так и не понял, что там с твоей мамой, но твой отец… он типа состоял в банде плохих людей, которые думают, что они э-э… как-то связываются с Дьяволом. — Ага, сектанты. — И у них было послание о том, что я нарушу какие-то их там планы и меня нужно убить. — Ну… не именно ты, но под горячую руку попался ты и теперь у тебя еблет раскрошенный. И мать мертвая. — То есть… — Сал пошкреб ногтями по штанинам и поджал губы, ощущая вновь нарастающую обиду. — Они это сделали, не зная точно. Убили маму, потому что им показалось, что я и есть какое-то там Дитя Мерзости. Он помолчал еще немного, а потом резко обернулся к Лестеру. — И че ты молчал тогда? — А я-то тут причем? — Эванс скрестил руки и повел плечами. — Мне о каждой хуйне, которую батя делает, нужно помнить? Мне было тогда сколько… мало, короче, я сам нихера не помню, пришлось порыться, чтобы хоть что-то найти. — Ну ладно. — Обиделся, что ли? — Нет. — Вот и отлично. Лестер достал сигарету и закурил. Он почему-то редко носил с собой всю пачку, вечно у него валялась парочка мятых по карманам и зажигалка. — В общем, это было в апартаментах Эддисона. Я не знаю точно, где именно они собираются и как называются. Может у них и вовсе тусовка в другом месте проходит. В интернете и газетах я не смог найти ничего о похожей секте или например о странных убийствах с религиозным подтекстом. Как будто их не существует, ну или очень хорошо шкерятся. Сал склонил голову набок, стараясь внимательно его слушать. По два раза одно и то же ему повторять не будут, поэтому нужно было сосредоточиться. Он очень хотел повыламывать себе пальцы или хотя бы покрутить что-нибудь в руках, но Лестера это сильно раздражало, поэтому он только болтал ногами и то старался не дергать носком в разные стороны. — Понял, не? Сал вздрогнул от резкого голоса и чуть не свалился с крыши, но рука сзади крепко ухватилась ему за шкирку и вернула равновесие. Оказывается Лестер уже как с полминуты молчал, пока Сал был занят тем, чтобы контролировать свои пальцы. — Да понял я, не тупой. — Поговори мне, когда ссаную таблицу умножения опять забудешь. — Ну, это другое. — Отмахнулся Сал. — Да я скоро поседею и охрипну из-за тебя и твоих мозгов. Тебя прибить легче, чем заставить думать. — Так сам предложил помочь. — Я из тебя человека делаю вообще-то. — Ну спасибо. — Как-то не сильно благодарно ответил Сал, за что получил подзатыльник. Весьма ощутимый, потому что Лестер в свои шестнадцать выглядел нихрена не на шестнадцать, и рука у него была тяжелая. Лестер докурил и, потушив бычок, запульнул его в свободный полет. — Короче, инфу я тебе дал, что с этим делать, решай сам. Помог, чем смог. Сал уже знал, что собирается сделать. Был ли он искусен в пытках или убийствах? Нет, он ничего об этом не знал. Жаждал ли он всей душой причинить боль сопоставимую с его болью? Еще как. Или даже больше. Поскольку его взгляд на мир был наивным и детским, совершенно незапятнанным учениями о морали и о том, что не все так однозначно, как хотелось бы, он со всей искренностью желал этим людям мучительной смерти. На больший анализ его мозг был не способен и возможно уже не будет способен никогда. *** В этот день Лестер вернулся домой очень поздно, они слишком долго шарахались вместе с Салом по разным местам, что разошлись только к ночи. Постояв на лестничной площадке перед собственной дверью, он потянулся за ключами. Его тело словно само отступило на шаг, а руки, вцепившиеся в связку, заболели от жесткого металла, впившегося в кожу. Почему он так сильно сжал эти железки? Он сделал глубокий вдох и тихо шагнул к двери. Ключи плавно прошли в проем и бесшумно открыли замок. Он тихо скользнул в квартиру, так же незаметно закрыв за собой дверь. Коридор был темный, да и во всей остальной квартире тоже не было света. Тишина окутала дом, слышалось только тихое гудение телевизора, на котором сбился сигнал. Слишком тихо. Лестер вгляделся в темноту, пытаясь понять, стоит ли идти дальше или стоит переночевать на улице, что по непонятной причине казалось более приятным вариантом. Да почему так тихо, блять. Внезапно, словно громовой раскат, грубый, пропитый голос прорвал тишину: — Ну и где ты шлялся, выблядок неблагодарный?! Лестер, уже привыкший к мраку, смог разглядеть темную, крупную фигуру отца. Картер был крепким, рослым мужиком и ни пьянство, ни бесцельное лежание перед телевизором не сгубили его проклятое бычье здоровье. — Тебя забыл спросить. — Тихо, но твердо ответил Лестер. Картер ничего на это не ответил, он просто начал идти к нему. Иногда Лестер чувствовал, что его очень хотят убить. Сейчас было то самое иногда, когда кровь в венах стыла, а мозг начинал работать на полную катушку, так же, как и рефлексы тела. Он отвернулся от первых ударов, но пропустил последний. Внутри все сжалось, даже воздух выбило из легких — дышать стало невозможно. Паника начала подступать, но его разум всегда мыслил слишком трезво, не позволяя избегать реальности. Лестер отступил на полшага — мгновения ему хватило на то, чтобы понять, что отец чертовски пьян, сбежать — лучший выход, а завтра этот старый урод будет делать вид, что не пытался прикончить собственного сына, и все вернётся на свои места. Возможно, не стоило просто провоцировать человека, страдающего алкоголизмом и еще черт знает чем, но при всем желании Лестера этого невозможно было избежать. Он знал, что характер его целиком и полностью вылитый папашин, а от матери только черные глаза и кудри, но не больше. Видно, ничего хорошего кроме черных глаз он не заслужил, и гены, сформировавшиеся при его зачатии, образовали собой что-то невыносимое, что-то что его отец не сможет любить. — Думаешь, я не заметил, что ты как идиот ходишь, улыбаешься. Думаешь ты нужен ей, выродок несчастный? Что она придет к тебе?! Лестера пробрало аж до костей, словно все внутри замерзло в ледяную корку. Он поднял гневный, затуманенный злобой взгляд на отца и яростно выплюнул: — Она моя. Мама вернется ко мне и заберет с собой. А ты урод старый, даже не надейся. Думаешь, трахнул ее, закрепил это печаткой в паспорте и теперь у тебя невъебенные права на нее? Она вернется ко мне, а не к тебе. Ты уже старик, должен хоть немного понимать такие вещи. — Верни письмо. Это было последнее, что Лестер вообще смог запомнить в этом бесплодном диалоге. Голова звенела и ощущалась тяжелой, после череды ударов — это была первая драка с отцом, где оба перестали делать вид, что все в порядке. Он не помнил, как унес ноги из дома, сознание прояснилось, когда он уже сидел в незнакомой подвортне, до боли сжимая клочок бумаги в руке. Как ни странно сердце его было спокойным, а голова такой же трезвой как и всегда, только вот странная резь в глазах не прекращалась. Проведя ладонью по распухшему лицу, парень быстро определил, что походу его просто сильно пизданули, но зрение, к счастью, в порядке. Рубашку он даже не собирался с себя стягивать — он уже знал, что там, под этой тканью, потому что оставлял точно такие же ядреные побои на всяких придурках, которые ему глаза мозолили. Сильнее они его или слабее — к этому времени ему уже посрать было. Выдохнув, Лестер развернул бумажку. «…вернусь чтобы забрать сына…» «…вернусь чтобы забрать сына…» «…вернусь чтобы забрать сына…» Он шмыгнул носом. Еще раз. Резь в глазах усилилась — непривычная, он такую не помнил. Зажав себе рот и плотно зажмурив глаза, он старался не издавать ни звука, и у него получилось, только толку от этого не было. Плакать все равно хотелось.