Соседи

Ларри медленно возил кистью по холсту, он, как и обещал, рисовал Диану Фишер. Нормальный портрет у него не получался, поэтому пришлось следовать желанию нутра и рисовать в своей психоделической манере, которую к тому же одобрял Салли. Дело шло медленно, а все потому, что его ненаглядный вел себя странно. Имеется ввиду, страннее, чем обычно. — Так ты говоришь, узнал дату? — Спросил Ларри. — И книгу можно больше не расшифровывать? — Да. Можем забыть про нее. Там всякая чушь про эту их «веру». — Безучастно ответил Салли. Он почти медитативно ковырял кожу на лице, смотря при этом в потолок, а вовсе не на того, с кем разговаривает. — А этот ритуал… «Казнь Бога» проводится всеми участниками в ночь с тридцатого апреля на первое мая. По-моему, это нагло спизжено с мифов о Вальпургиевой ночи, но им виднее. Границы у них там истончаются. В этот раз еще пизже будет, напрямую с Богом встретятся или кому они там молятся. Клоуны, бля. Ну и где радостное скакание по комнате, подумал Ларри. Сал скатился с кровати и медленно, по-кошачьи, подошел к холсту, за которым велась работа. Черты лица проглядывались словно через толщу света, мягкие, знакомые, но все еще не имеющие четкости. — И ты прям по моему лицу смог понять, как выглядит моя мама? Ларри пожал плечами. — Ну да. Ты… ты не обижайся, но ты реально немного на девочку похож. Поэтому легко было представить. Сал скосил на него здоровый глаз. Его голос был медленным, когда он отвечал, словно все еще пытался сориентироваться в разговоре и вырваться из своих мыслей. — Обижаться? Старушка Розенберг уже почти как год уверена, что я и есть девочка, ну и ладно. — Тебя это не парит? — Нет. — Сал опять коснулся лица, но тут же отдернул руку. — Но ты ведь о чем-то беспокоишься сейчас? Да? — Осторожно спросил Ларри. Сал ответил не сразу, он молча рассматривал картину, пытаясь соотнести то, что нарисовал Ларри, с образом матери, оставшимся где-то на уровне ощущений. К своему пятнадцатилетию он практически уверился в том, что у него всегда было искареженное лицо, мама существовала только в воспоминаниях и никогда в реальности, а присутствие отца в жизни нужно просто перетерпеть. — Сал, просто скажи, что не так? Салли застыл, его челюсти казались напряженными. — Я не знаю. Я думал о том, что не так, и почему мне не прикольно, а как-то… дебильно. Знаешь? Просто дебильно. — Ну а… дебильно — это на что похоже? Ты вообще как себя чувствуешь? — Как я себя чувствую? Откуда мне, блять, знать, как я себя чувствую, я этого никогда не знал! — Ты злишься? — Спокойно спросил Ларри. — Нет. — Расстроен? — Нет. — Тревожишься? — Нет. — Сал устало сгреб волосы на макушке и вымученно поднял взгляд на Ларри. — Что за херней мы сейчас занимаемся? Какая разница, что я чувствую, главное — как это убрать. Это лишнее. — Может растерян? — … Сал возмущенно вперился в него и всплеснул руками. — Я смотрю ты не сдаешься. Это не важно, вот и все. — Да как не важно, мы же про тебя говорим. — Мне это мешает. — Так, слушай… Ларри взял Сала за руку, усадил на кровать и сел рядом. — Сначала ты перестаешь делать всякую мелочь, ну, знаешь, дергаться, качаться, щелкать пальцами, вертеть мелочь в руках… С каждой новой подробностью, Сал съеживался и отводил взгляд, отчего начинал выглядеть, словно маленький воробушек, — Теперь ты отрицаешь, что что-то чувствуешь. Ты куда исчезнуть собираешься, а? Так можно бесконечно себя на части разбирать. Нахера? Ну попсихуешь ты, поплачешь, потревожишься, окей, дальше что. Мир не порушится, секта не разбежится, ты сам продолжишь существовать, готовый разбираться с чем угодно. Ты не можешь просто выкидывать из себя то, что принадлежит тебе. Под конец тирады у Ларри сбилось дыхание, настолько он хотел донести до Салли хоть что-нибудь. — Ты придурок. — После долгого молчания отвечает Сал. — Но ты как будто… Не желаешь мне ничего плохого, когда говоришь мне это. Странно… Он опять отводит взгляд и цепляется пальцами за шершавое покрывало. — Какая тут взаимосвязь вообще? — Не догнал Ларри. — Я сам пытаюсь понять. Во-первых, мне непонятно, с чего бы ты хотел, чтобы я делал всю эту ерунду, которую ты перечислил. — Да дело не в том, что я хочу, а в том, что ты это обычно делаешь и вдруг перестал. Выглядишь скованным. Это, случайно, не из-за Лестера? О, Джонсон вообще о нем не хотел говорить, но хотелось добраться до сути. — Нет, почему? — Соврал Салли. — Это очевидно. — Ерунда. — Буркнул Салли и свернулся в клубочек. — Мне просто не нравится чувствовать всякую хрень, поэтому все так… по-идиотски. Не понимаю, как это вообще связано с Лестером. Сквозь стену отрицания пробиться было еще сложнее, чем продираться сквозь непринятие эмоций, поэтому тема зашла в тупик. — Ну… если захочешь, можешь потом рассказать мне, что случилось. А можешь и вообще не рассказывать, раз уж… Тебе кажется, что так лучше. Я просто не хочу, чтобы ты что-то там в своей голове непонятное переваривал в одиночку. Сал развернулся к Ларри, когда тот опять встал у холста. Он молча смотрел за тем, как другой человек рисует, и это немного приводило его в чувства, но не объясняло всего вороха незнакомых эмоций, с которыми он столкнулся. Во всяком случае… то, о чем говорил с ним Ларри, хоть и бесило вначале, но теперь, когда его оставили в покое, смутно казалось, что все это имеет смысл, просто Сал не может найти эту ниточку, ведущую к этому самому смыслу. Когда он по привычке начал накручивать волосы на пальцы, ему захотелось глупо улыбнуться. Глухой огонек внутри он смог распознать и внутренне не собирался это отрицать. *** Хоть Ларри и предложил поговорить, если нужно, Сал не считал, что в этом есть необходимость, потому что проблему с дебильными чувствами он собирался решить более простым путем, а именно припереть Трэвиса к стенке и просто выдрать из него признание во всех грехах, тогда и внутренних противоречий не будет. *** — Милый домик. Трэвис замер на пороге собственного дома, боясь проходить дальше, в то время как Сал вполне себе уверенно скользнул внутрь, лапая все, что стояло неровно. — Эм, Сал… — Ага. — Тот широко улыбался и смотрел на Трэвиса. В руках он вертел и корябал крест, который сцапал с полки. — Я рад, что ты зашел ко мне в гости, просто, — в этой ситуации Трэвис понятия не имел, как ему блефовать так, чтобы Сал отъебался от него с любыми странными вопросами, которые могут у него возникнуть. А ведь так и будет. — Просто… Трэвис уже видел разницу между тем, как выглядят дома всех остальных людей и его. Небо и земля, он бы и сам себе вопрос задал — какого черта, если бы не жил здесь. Низкие потолки, затхлый запах ладана, воска и ветхости, иконы с изображениями святых, ладно бы обычные, но нет, к ним нужно было приглядеться. За слоем замасленной поверхности находились неизвестные символы и мелкие уродства, которые сразу не разглядишь — неправильное количество пальцев, тонкие полоски шрамов на шее, зашитые рты… Одним словом — грязь, которую он с детства впитывал. — Что? Что-то не так? Почему я не могу быть здесь? — Отец не любит гостей. — О, правда? И где он? — Сал оглянулся и с хохотом выкрикнул, — ЭЙ, ЕСТЬ КТО ДОМА?! Я хочу поздороваться! Трэвис подлетел к нему с испуганными глазами и заткнул рот ладонью: — Помолчи, Бога ради, Сал. Затем с вскриком отдернул руку — на ладони остались отпечатки зубов. — Ты же сам сегодня сказал, что твоего отца не будет три дня или что-то такое. Чего трясемся? — Сказал… — И в чем проблема? Сал прошелся по кухне, заглянул во все шкафы, в то время как Трэвис, почти серый от напряжения, наблюдал за ним, боясь сказать хоть что-то. — Негусто. Мне сразу детство вспоминается. Только у вас чисто, и тараканов нет. — Хочешь, налью чай и… — предложить к чаю было нечего. — Да ладно, хер с ним с чаем. Ты лучше скажи, почему твой отец чуть мне бошку не прострелил? — Ха-ха… — Трэвис заглотнул воздуха, но зря, тут же закашлялся. Салли внимательно смотрел на него, продолжая ковырять крест. Один из инкрустированных камушков отлетел от металла. — Ну ты не торопись, подумай. Могу подсказку дать — это было примерно… Так, это было шестнадцатого августа, восемьдесят четвертого года. Он все знает. Трэвис прислонился к стене, боясь не удержаться на ногах. Он знал, что рано или поздно это произойдет, но все же до последнего надеялся, что судьба убережет его от разговора, к которому он совершенно не готов. — Сал, я не знаю, как объяснить… Сал отправил крестик в свободный полет и подошел к Трэвису. — Ага, то есть ты реально знал об этом? Я просто думал, вдруг ты у нас овца невинная, не в курсе, что твой папочка по выходным творит. А ты знаешь. Интересно. — Не совсем так… Дай мне объяснить. — Попросил Трэвис дрожащим голосом. Ком подкатывал к горлу, ему хотелось плакать от той горечи, которая поднималась из глубин его ребер к горлу и чуть ли ни на языке ощущалась. — О, правда? — Сал резко взмахнул руками, — объяснить, да? Что тут объяснять, ублюдок? Что твой папаша, гореть ему в аду, продырявил моей матери живот так, что на меня кишки вывалились? — Сал… Трэвис хотел сделать шаг назад, но отступать некуда, он уже упирался спиной в стену. — Ну так что? — Салли дернул его за шиворот к себе. — Хочешь сказать, что я что-то там должен, блять, понять и принять, или может забыть, что с моего лица слезла кожа? Знаешь, что мне сказали? Что мне мой отец сказал?! Что меня и маму покусали собаки и виноват в этом я сам. Хер там, я всегда знал, что какой-то ублюдок был там и я должен его замочить. Сал надрывно выдохнул. Он ладонью провел по правой стороне лица. — Я, конечно, могу жить с этим лицом, насрать мне, какое оно, плевать. Но почему… При чем тут я и моя мама?! Взгляд его глаза, здорового и человеческого, был искажен от сильных эмоций, капилляры налились кровью, бровь заломилась. Сал не чувствовал в себе желания набить Трэвису морду, но ему казалось, что он с ума сойдет, если не избавится от этих непонятных эмоций, которые распирают его изнутри. Настолько противные, что ему хотелось выть и орать, лишь бы это чувство ушло. Губы Трэвиса приоткрылись, он проглотил все слова, которые хотел сказать. — Что ты там мямлишь? — Мне жаль… что это произошло. Салли недоверчиво замер, уже серьезно раздумывая, стоит ли положить конец этому нелепому разговору привычным насилием. — Что мне твоя жалость?! Себя пожалей, когда сироткой останешься. — Если тебе нужно убить его, — Трэвис поднял глаза к небу, прячась от взгляда напротив и пытаясь хоть на секунду найти настоящего Бога. — Убей. То, что сделал Кеннет Фелпс, мой отец — было бессмысленной, ничем не оправданной жестокостью. Мне жаль, что безумие моего отца коснулось других людей. Трэвис осмелел и коснулся изуродованной стороны лица Салли. Провел пальцами по шрамам, все еще боясь, что его оттолкнут навсегда. Что ему не позволено даже малейшего прикосновения. Никакого подтекста в этом не было, Трэвис не думал о своем безнадежно больном сердце, страдающим любовью к не тем людям. Он думал только о том, что уродливые поступки совершались его отцом, а всю тяжесть его действий жертвы волочили на себе. — Мне жаль, Сал, мне так жаль, если бы ты только знал. Губы Салли растянулись в нелепом, недоверчивом оскале. Эти робкие прикосновения к его коже, которые он даже не чувствует, заставляли его тело замереть. Он боролся с желанием сбежать, порожденным пугающе инородной, ненормальной ситуацией, в которой он оказался. — Ты что несешь? Задницу свою спасти хочешь с корабля, который к херам собачьим ушел под воду? Так не пойдет. — Дай сказать мне о том, что чувствую, потом делай, что хочешь. — Трэвис как раз не собирался спасать свою задницу, как выразился Сал. Он действительно был готов гореть в аду вместе со своим отцом. — Я не знаю, как ты все это пережил. Я ненавижу своего отца за то, что он позволял себе уродовать и забирать чужие жизни. Твою жизнь. Я не понимаю, почему так вышло, почему его больные идеи касались других людей, которые вообще не были в это вовлечены… — Заткнешься ты, блять, нет? — Чем больше Сал слышал это отвратительное «мне жаль», тем сильнее он чувствовал резь в глазу. — Руки убери. Его голос, всегда ровный, сорвался на последнем слоге. Это было нехорошо. Сознание дрейфовало от пустоты к шторму, Сал словно был в двух мирах: там, где тихо, пусто и стерильно, там, где не существовало ни ярости, ни гнева, ни обиды, ни радости, но что-то вырывало его в ад, которого он всю жизнь избегал. Он всхлипнул. Дрожь в руках делала его слабым, но вцепиться он мог только в Трэвиса, который и сам не отпускал. Сал хотел бы что-то сказать, например, что слезы совсем не его, и что он никогда не плачет, потому что… Потому что он такой. А это просто мелкий срыв. Но не получалось. Если бы он начал объясняться, то чувствовал бы себя настолько жалким ничтожеством, что после празднования кончины секты он бы и сам застрелился. Дела всегда в приоритете, социальный позор он мог отложить на потом. Трэвис крепко прижал его к себе, и они вместе осели на пол, ноги уже не держали. — Прости, я правда хотел с тобой дружить, а все это… Правда о моем отце и твоем прошлом, я не сразу узнал ее. Я сам недавно только понял, что на самом деле происходит… — Прошептал Трэвис и крепче обнял Сала, — и я хочу помочь тебе. Допустим, до Фишера это дошло. Допустим, по какой-то причине, он не чувствовал себя отвратительно, когда его так обнимают. Он знал, что он плохо чувствует эмоции, и он знал, что не понимает или очень даже намеренно игнорирует состояния других людей до такой степени, что в его сознании им присваивается статус цветных, говорящих картонок, только не настоящих людей. Но почему-то он нуждался в этом искреннем тоне голоса, словно его боль распаковывают, достают и делят пополам. Что это? Как это называется? Мир прекрасным образом сузился до крохотной точки, в которой его обнимают, рассказывают такие слова, которые он ужасно хотел слышать, и он замирал и впитывал каждый звук и громкий, испуганный стук чужого сердца. Он мог забрать себе все это, эгоистично и нагло, как и всегда, без единого слова благодарности, а может требовать больше, говорить ужасные вещи в ответ на поразительно-наивную доброту Трэвиса, и ничего ему за это не будет. Сал сам себе казался отвратительным в этот момент. Он плавал между желанием выразить благодарность, потому что действительно, впервые в жизни чувствовал, что хочет это сделать, и желанием разорвать их взаимоотношения сейчас же, чтобы больше никогда в жизни не гнаться за сентиментальной, ненужной ерундой. Он хотел надавить на Трэвиса в попытке сломать его, и хотел обнять крепче и чувствовать себя ребенком, к которому наконец-то пришел волшебник, о котором он мечтал, и сделал жизнь терпимей. Он не хотел ломать магию, но и отступить от своего испорченного характера не мог. — Я убью его. — Бесцветно сказал Сал. — Я знаю. Ого, как все легко. — И че, не предупредишь своего папеньку? — Нет. — Хорошо. — Сал вздохнул. Его тело полностью расслабилось. Он отодвинулся, все еще не собираясь вставать с пола и уткнулся лицом в согнутые колени. Что ж, все прошло хоть и дебильно, зато предельно ясно: союзник есть, крысить не собирается, видимо, уперевшись в высочайшие моральные принципы или что там у Фелпсов на роду было заложено. Поплакал впервые за несколько лет, проорался уже по конкретике. Ну да, он скучает по маме или по тому ее образу, который он представляет. Ну и плевать, пусть знают. Далеко не факт, что Трэвис осмелиться открыть свой рот, но даже если бы эта истерика бы стала общественным достоянием, то Сал все равно не чувствовал себя ущемленным. То, что три слезинки скатилось, не значит, что он резко разучился бить. — Так, обобщим. Ты сын главы секты Кеннета Фелпса, который и был тем чуваком, шмалявшим из ружья? — Ну… да. — И как много ты знаешь? — Не особо. В дела меня не посвящали. — Проехали тогда с подробностями. Ты вообще можешь быть нам полезен, раз уж так распинался, как хочешь вместе с нами грохнуть Кеннета? Трэвис кивнул. — Ну вот и славно. Скоро будем штурмовать придурков. Ты мне чай обещал, кстати, наливай. Они сели за деревянный стол, давно потерявший цвет, чай был разлит по кружкам, с белыми донышками — Трэвис всегда внимательно следил за чистотой вещей — и пили чай. Молча. Сал попросил еще кружку. Трэвис не знал — это такой метод саморегуляции или над ним изощренно измываются. Сал ничего не говорил первым, а из них двоих он всегда был именно тем, у кого изо рта, как из рога изобилия, темы сыпались с такой скоростью, что не на всякую даже выделялось время, и тут же сменяло что-то новое. Он все смотрел на него и смотрел, как будто смотреть на человека, по отношению к которому ты испытывал смертельное платоническое притяжение, уже и не так опасно. Даже сейчас, когда пелена зарождающейся влюбленности спала, сменилась тихим, скромным и спрятанным обожанием, Фелпс все равно не видел ничего уродливого. Ну что он мог сделать? Ладно, хорошо. — Ты мне нравишься, Сал. Я, наверное… Может я даже люблю тебя. Сал поковырял трещинки на деревянном столе и, не блистая чувством такта, ответил: — Понятно. Мне Ларри нравится. — Я знаю. — Чего тогда? — Просто сказал. Я просто… Хотел сказать тебе. Не потому что что-то хочу от тебя. Просто это честно по отношению к тебе, и я устал прятать это. — Ладно. — Ладно. — Выдохнул Трэвис. Вот и все. Это было в триллиарды бесконечностей раз проще, чем он думал. Огромная гора с его плеч спала, даже дышать стало легче. Он мог идти дальше. *** Дверь щелкнула и распахнулась, выпуская удушливый, заветрившийся запах наружу. Компания подростков чуть ни уписалась от счастья, наблюдая сие великолепие — открытая бабкина дверь. Ну чем не пик счастья? Лестер галантно открыл дверь для малолетусов и пустил их внутрь. — Что ищем? — Прогнусавил Тодд. Он сам не понимал, как здесь оказался, но что поделать, внутрь уже его затолкали тощие и цепкие саловы ручонки. — Есть предположение, что что-то не доглядели. Строилось оно на том, что странно разделывать всяких бедолаг здесь, а не на ферме. Допустим, завести сюда живого человека легко, но выносить этого человека по частям обратно на ферму, чтобы делать колбасу, — Сал цыкнул языком и покачал головой. — Что-то не сходится. Пакертон каким-то образом прямо отсюда должна иметь доступ к «чему-то». Это мы и ищем. — Логика, как ни странно, есть. Тодд с любопытством осмотрел квартиру, в которой произошло реальное преступление, еще и прямо под носом у местных. В голову закрадывались невольные сомнения о моральном компасе этих самых «местных». Чарли оказался убийцей, Пакертон — серийной убийцей, дальше что? Интересно, что вся мебель и вещи остались на месте. Видно, никто, включая владельца апартаментов, не утруждал себя освобождением квартиры, кто знает по каким причинам. Трэвис зашел внутрь последним. Он чувствовал себя не совсем в своей тарелке, но Сал вел себя так, как будто того самого разговора между ними и не существовало вовсе. Он и не должен был вести себя иначе, просто Фелпсу нужно было немного времени привыкнуть к реальности, в которой Сал знает о его чувствах, а мир не горит в огне правосудия, никто его не осуждает, не тыкает пальцем и не забивает камнями до смерти. Наверное, с самого начала так и должно было быть, просто казалось, что то, что он чувствовал, никаким образом не могло разрешиться так мирно и просто. Он себя практически до трясучки доводил, кусок в горло засунуть не мог, сутками не спал и все ради того, чтобы ему сказали «ладно, услышал, родной, ай-да со мной в бабкину хату играть в следопытов». — Не стоим, — Лестер подтолкнул его в плечо, отчего Трэвис подпрыгнул на месте, и, под чужим, неуютным взглядом, шагнул вглубь квартиры. Эшли, как и остальные, осматривала стены на наличие тайных дверей. Тодд не утруждал себя тщательным анализом задрипанных обоев на предмет подозрительных неровностей, а просто простукивал стены. Ларри бродил поблизости рядом с Салом, смекалкой они оба не особо отличались, но старались как и все. — Ребята! — Крикнула Эш, — Сюда. Она отодвинула картину, за которой скрывалась кроличья нора прямо внутрь апартаментов. — Не помню, чтобы в планировке здания было подобное, — хмыкнул Тодд, — Зато это объясняет, почему стена как будто толще, чем нужно. Эш заглянула внутрь, но ее тут же вытянули за шкирку обратно. — Наебнешься. — Кратко резюмировал Лестер. — Я же не совсем дура, не собиралась я туда прыгать. Тот пожал плечами. — Может и не собиралась. — Нам все равно нужно туда попасть. — Со сломанной шеей можно и к Иисусу попасть, если тебе интересно мое мнение. — Так предлагай, что делать, умник херов. — Эш скрестила руки и отвернулась. В первые в жизни она столкнулась с настолько циничным и насквозь предвзятым придурком. Она представить не могла, что кто-то действительно мог считать ее идиоткой, готовой прыгнуть в неизвестную дыру. Спустя пятнадцать минут был сооружен канатный спуск в непонятный лаз, а также найдены фонари. — Вперед и с песней, — Прокомментировал Сал и исчез в апартаментовой дыре. Остальные присоединились к нему, как только услышали глухое и далекое «все в порядке». *** — Какого хера, — прошептал Тодд. Не сказать, что остальная компания не была впечатлена, просто Тодд уже и так высказал всеобщее мнение. Полуготическая постройка с примесями разных стилей, в основном невежественного закоса на средневековье, все это время была прямо под апартаментами вполне себе обычного американского городка. Сал посветил фонариком вокруг. — Да вы только гляньте, это же то место с пленки. Арки, ритуальный стол. — Он взглянул вверх. — Крюки под потолком. Чин по чину, только гниющего мученика не хватает. Сал резко обернулся. — Трэвис. Тот зажмурился, когда яркий луч света ударил прямо в глаза. Как на допросе. — Да? — Ты был здесь? Знаешь, как тут все устроено? Где выходы? — Нет, если честно. Меня не пускали сюда. Пока что. Все, кроме Лестера, которому было интереснее изучить обстановку, обернулись к ним. — Что значит «был»? — Спросил Ларри. — Ну… это… мой отец, он… как бы сказать, — Трэвис замялся под взглядом стольким глаз, явно желающих услышать, что за херня от них скрывается. — Его отец, — бодро продолжил Салли, — как ни кстати, оказывается, и есть глава сектантов, и бедный Трэв, представьте себе, очень, — он выделил это слово, — очень мучается от этого знания, и, даже несмотря на возможные жестокие последствия своего предательства и желания идти наперекор семье, готов нам помочь. Все молча застыли, переваривая информацию, свалившуюся на них, как гром, среди ясного неба. — Так, это правда? — Первой спросила Эшли. Трэвис кивнул: — Правда. — И ты все знал? О Сале? — Нет, нет, конечно, я сам только недавно начал все понимать. — Видя в глазах ребят нерешительность и появившееся недоверие, он почувствовал себя загнанным в угол, — Я что, по-вашему, совсем мразь конченая? Я может быть и нес херню, но я… Я бы никогда не поддержал решения своего отца убивать людей, просто потому что ему «голос» в голове это сказал. Я не такой. Лестер вздохнул с раздражением. У него-то уже был момент с «ты все знал и ничего не сказал», и второй раз он это слушать не собирался. — Так, закончили. Кеннет — уебан, Трэвис — невинная овечка, родившаяся вот в такой конченной семейке. Между прочим, мой отец бывший сектант, коллега Кеннета, и ничего, нормальным вырос. Глубокие, задушевные разговоры на тему того «как да почему» оставим на потом. Эш и Ларри поспорили бы с этим утверждением, но только мысленно. В реальности рот открывать не хотелось, хотя Эш была на волосок от этого. — Закрыли тему. Принимаем все за чистую правду. Мы, включая Трэвиса — Дартаньяны, все — пидорасы. Пока что это единственное безопасное утверждение, доказанное опытом. Все нехотя кивнули, пусть вопросы и были. — Главная задача сейчас вот в чем. — Начал Лестер, — мы, по сути, уже нашли место, которое нам нужно. Оно было на кассете, и оно очевидно подходит для проведения масштабных ритуалов. Вход, — он посветил фонариком на ту дыру, с помощью которой они забрались сюда, и которая выполняла функцию быстрой доставки мяса из апартаментов прямо в ритуальный зал, — вход в принципе есть, но это полная туфта, если честно. Нам нужен нормальный выход для побега, потому что, когда начнется реальное месиво, нихера нам эта дырочка не поможет. — Я слышал, — робко начал Трэвис, его голос стал сильно тише, но в огромном, пустом зале, даже полушепот было отчетливо слышно, — что вроде как отсюда несколько выходов. Один из них — это туннели до церкви моего отца. Еще один ведет на пустырь за апартаментами. Это то, что я знаю, но как его найти… — Этой информации достаточно. Я почти уверен, что архитекторы-долбаебы ничего впечатляющего тут сделать не могли. — Как ты это понял? — Спросил Сал. — Тут все такое навороченное. Для понтов, видимо… — Дилетанты, — Лестер пожал плечами. — Долго объяснять, может твой дружок-художник потом расскажет тебе, почему тут вся архитектура проебана? — Да чтоб я в таком разбирался, — пробормотал Ларри. Эшли посветила фонариков вокруг. Из ритуального зала было несколько выходов. — Пойдемте тогда искать. Это единственный вариант. — Десять очков за смекалку, Эшли. — Лестер не удержался и прокомментировал. Он сам не знал, почему ему так хочется съязвить, но как будто сам черт за язык дергал, когда Эш говорила что-то благоразумное, но очевидное. — Себе оставь. Он цыкнул. Ответ раздражал, но и нечто привлекательное в этом было. *** Спустя два часа скитаний, свежий воздух и огромная пустая поляна, заросшая полусухой и безжизненной травой, казалась раем. Вход внутрь был незаметным, засыпанным землей и успевший зарасти зеленью. Если бы они не открыли его изнутри, то никогда бы не нашли, если бы искали снаружи. — Итак, господа, — объявил Салли, — у нас есть карта местности, у нас есть дата… — Осталось сочинить убедительную для копов историю, на всякий случай, — продолжил Лестер. — И закончить начатое. — Сердце в груди Сала билось живо и сильно, будучи на пороге самого большого счастья в его жизни, — Пора уничтожить эту свору собак.