Соседи

Девушка в его руках горячая, податливая, и Лестер в очередной раз удивляется, что девчонки, у которых он оказывается в постели, настолько пластилиновые куколки. Впрочем, когда он жаловался. Он продолжает вбиваться между ее ног, на лице расползается насмешливая ухмылка, когда она кончает во второй раз, он чувствует это по тому, как дрожат и сокращаются ее мышцы снизу, и, так уж и быть, замедляется, двигая бедрами плавнее, но глубже, потому что он, на минуточку, бывает джентльменом. Он не знает почему, но ему всегда мало, всегда хочется больше, и он понятия не имеет, что им движет, когда он легко находит в толпе ту, которая точно даст ему. Поэтому сейчас он здесь, где пытается зацепиться за то, чего ему постоянно не хватает. Он все не может уловить это нечто, оно постоянно ускользает, исчезает после оргазма и сменяется отвращением. Раздается противная вибрация телефона, он даже не смотрит, кто ему звонит, но девчонка, как же ее там зовут… Валери, Вэл? Вроде бы Валери — она сцапывает его телефон с края тумбочки и проверяет вызов. Ее глаза полуприкрытые от неги, она немного покачивается в такт его движениям, потому что Лестер все еще внутри нее. Девушка тихо смеется, ее голос хриплый и довольный. — Тебе мама звонит… Я скину. Он вырывает телефон из ее рук, прежде чем она успевает что-либо сделать и затыкает ей рот ладонью, когда с губ слетает возмущенный звук. — Мам? Эванс медленно убирает ладонь с лица девушки, когда убеждается в том, что та не будет верещать. Валери одаривает его непонимающим взглядом, но ничего не говорит. — Подожди… зарплату не выплатили? Из-за… схуяли? Нет… Иди пока что домой. Не парься, иди домой. Ты меня слушаешь, нет? — Он молчит некоторое время. В трубке слышится беспокойный, неразборчивый голос женщины, которая скачет с английского на испанский. — Это несложно. У тебя есть документы, понимаешь? Грин-карта… Я сам разберусь потом, ок? Mamá, todo está bien. Он хочет бросить трубку, но Деми добавляет что-то еще и он тихо матерится. — Это не так работает. Подожди тогда, скоро буду. Валери приподнимется на простынях, ее круглая, полная грудь так выглядит еще лучше, но не находит в чужом вгляде влечения. — Эй, что ты имеешь ввиду? Ты не останешься на ночь? — Вэл, заткнись ради бога. Он быстро заканчивает, оргазм ему не нравится, все скомкано и по-идиотски, к тому же на недовольную морду этой девки ему смотреть не хочется. А она очень недовольна. Лестер фыркает по себя и, уходя, уже не может скрыть отвращения по отношению к ней. — Эй, придурок, ты даже номер не взял! — Он не оборачивается, даже когда она кидает в него какой-то хренью с тумбочки. — Ну ты и урод. *** Его мать работает горничной в отеле, который считался не самым пропащим местом, его даже можно отнести к среднему классу, а значит трудоустройство и вся остальная макулатура официальная. Но хули толку, когда его мать продолжают считать за недалекую иммигрантку, которую можно кинуть на деньги. Впрочем, она такая и есть. Не самая умная, если мягко выразиться. Лестер иногда чувствовал ноющее отчаяние, когда она в очередной раз вляпывалась во что-то, с чем ему приходилось разбираться самому. Начальство вполне среднестатистическое — разжиревшие мужики. Когда Деми дрожащим голосом бормотала что-то о том, что ее сын приедет и поможет ей разобраться в том, что происходит, кто-то даже не мог сдержать смеха. У такой молодой женщины наверняка ребенок еще совсем малявка. В их глазах мелькает удивление, когда Лестер все же появляется: они ожидали увидеть мальчишку намного младше. Удивление в любом случае сменяется ухмылками. Сын Деми, в их понимании, еще один сброд, пусть даже он оказывается высоким и крепким парнем, это все равно не было большой проблемой. По авторитетному мнению некоторых добросовестных работодателей — мексиканцы обычно очень туповаты, когда дело касается работы и условий труда. Предвзятость подпитывает чувство вседозволенности. Но, всегда было чертово «но»… Этот парень сходу забрасывает их юридическими терминами и практически готов подавать заявление в министерство труда, в местные органы, да хоть в суд, если потребуется. — Ты это откуда знаешь, а? — спросил один из менеджеров, к этому моменту ему было искренне любопытно, к тому же мужчина вспомнил, что когда Деми устраивалась сюда, то вместе с ней был парень, который крайне дотошно проверял документы, которые она будет подписывать. Тогда казалось, что это ее брат, ну или бойфренд, но никак не сын. — Книжки читаю по выходным, обожаю свод федеральных регуляций и закон о трудовых стандартах, — выплюнул Эванс. — Мне не сложно вашу контору вытрахать. Если хотите таскаться по судам, то пожалуйста, но готовьтесь к тому, что придется заплатить гораздо больше, чем за два сраных месяца ее зарплаты. Его уверенная ухмылка и холодное спокойствие в глазах говорят о том, что нифига он не блефует. На самом деле Лестер уже чувствует, что дело далеко не только в просроченных выплатах. Он видел взгляды этих жирных боровов, которыми они окидывали Деми. Блестящие глаза были наполнены похотью взрослых мужиков, которые привыкли считать таких женщин, как она, за доступных дур, которыми можно попользоваться, задержать зарплату или навалить сверхурочной работы, не входящей в обязанности. Хер это случится, пока он живой. Когда они выходят из здания, Деми выглядит виноватой, но ничего не говорит. Лестер даже думать не хочет о том, что она, возможно, успела пообжиматься с каждым из тех уродов, и теперь они считают вполне нормальным указать, где ее место. Его трясет от злости, но он боится, что Деми воспримет это на свой счет. Глубокий вдох немного сбрасывает пелену эмоций. — Мам, ты можешь уволится, если хочешь. Я найду тебе другую работу. Она качает головой, и Лестера передергивает от бессилия и толики презрения. И все же, когда она начинает плакать, он обнимает ее за плечи и стоит с ней рядом, пока та не успокоится. — Все хорошо. Я не злюсь на тебя, правда. Зарплату тебе выплатят. И никто из них тебя даже пальцем не коснется, ты это поняла? — Да… Спасибо. Я правда не знала, что делать, спасибо, что помогаешь мне. Gracias…no sé qué haría sin ti. Он хмыкает. — Не за что. Я всегда на твоей стороне, мам. Даже если ты не самая… черт, мама, как ты можешь быть такой… Больше, чем мамину тупость, он ненавидел мысль о том, что она спит с какой-то грязной тварью, что ее используют. Он прекрасно знал, совершенно точно, что она занимается сексом, наверное, ей это даже нравится, но ему хотелось размозжить голову каждого из тех, кто посмел раздеть его мать. Он отвозит ее на мотоцикле домой, и даже дома, когда проблема уже решена, она все еще выглядит растерянной. На ней снова это выражение лица, когда она пытается думать, и это его подбешивает. Лестер все еще чувствует себя на взводе. Он встряхивает волосы и устало садится за кухонный стол. Ему ничего не хочется. Мама ставит перед ним стакан воды и молча опускается на стул рядом. — На домашний сегодня звонила та девушка… Эви. Просила тебя перезвонить. — Кто это? — Глухо спрашивает Лестер. Он ковыряет край стакана, не понимая, про кого она вообще говорит. — Ты пару раз приводил девочку со светлыми волосами. Эви. Лестер закатывает глаза. — Что ты ее вообще выслушивала? Обычная давалка. Забудь. Деми напрягается и отводит взгляд. — Мам… — Да? — Прекрати дергаться. И… — Челюсти напрягаются, когда ему приходится сказать об этом. — Ты хорошая. А они… у них нет права. Ты не обязана спать ни с одним из тех уродов. Если тебя шантажируют, угрожают, как-то давят… я разберусь. Она молчит. Раздражение в его крови раскипается только сильнее от этого молчания. Если бы она начала оправдываться, он бы поверил, даже если бы это звучало как самая нелепая ложь. В карманах кожаной куртки зажигалка и пачка сигарет, он нервно достает их и закуривает, отвлекаясь от идиотского диалога с матерью. Лестер знает, что она не любит, когда он курит. Его отец тоже курил, но, если бы не сигареты, Эванс не был уверен в том, смог бы он вообще оставаться в адекватном состоянии. Ему только семнадцать, а одной пачки в день уже начинает не хватать. Нужно что-то делать с этим, но он не знает как. Его успокаивают только три вещи: секс, сигареты, драки. Он не собирается отказываться от того, что удерживает его на плаву. Лестер искоса смотрит на мать — та не знает, чем себя занять, молча перебирает четки в руках и нервничает. Черт возьми, да что ему сделать, чтобы она хоть раз была расслабленной в его присутствии? Он почти с ревностью думал о том, что даже в руках толстопузого, рыхлого мужика ей было спокойнее, чем рядом с ним. Что бы он ни делал. Иногда Лестеру хотелось закричать на нее, чтобы она убиралась туда, откуда пришла, потому что он и без нее прекрасно справится, но, когда он действительно думал об этом, холодный пот скатывался по его спине. Он прекрасно понимал, что чувствует почти животный страх, думая о том, что она снова оставит его. Он бы первым на коленях умолял ее остаться. Даже если это иррационально. Он сильнее, умнее, гораздо изворотливее и наглее ее. Он умел зарабатывать деньги. Он знал, что получит любую работу, какую захочет, будет жить там, где хочет и делать, что хочет, в отличие от нее, которая тряслась каждый раз, когда сталкивалась с проблемами, даже с самыми пустяковыми, которая не умела отказывать, и которая совершенно не разбиралась в людях. Дым заполняет легкие и сознание на миг становится тише, мягче. Все-таки он очень любит Деми, какой бы она не была. Он хочет называть ее мамой, пусть она пропала на несколько лет и оставила его с больным человеком. Когда мама появилась в его жизни снова, он плакал прямо в больничной палате, лишь увидев ее лицо. Да, оно размылось в памяти, но стоило ей появиться перед ним, он не мог не узнать ее. Так могла выглядеть только мама. Тогда он хотел услышать от нее все: как она жила, где была, что с ней случилось за это время… Разговоры пришлось отложить, потому что после выписки из больницы ему пришлось разгребать бардак с ее разводом. Она все еще была замужем за Картером Эвансом и не могла развестись с ним. Точнее, не знала, как это сделать. Тогда, будучи младше, он изрядно задолбался разбираться с этим, но избавить мать от психопата, который из тюрьмы умудрился добиться суда по поводу развода, стало чуть ли не жизненной целью. Ему было пятнадцать, он был крайне недоверчив и к тому же самонадеян, поэтому отказался от государственных юристов, которые могли представлять интересы Деми Эванс в суде бесплатно. На таких придурков полагаться нельзя. Так, за крайне короткое время ему пришлось разобраться в некоторых законов, касательно брака, гражданства и задеть смежные сферы, которые с этим связаны. Второй раз ему пришлось повоевать опять же против собственного отца за завещание, которое оставили его бабушка с дедушкой. Он их в глаза ни разу не видел, но те почему-то все наследство оставили именно ему, а не Картеру. Лестер не мог нормально спать от радости и даже пожелал старикам удачи на том свете, потому что за всю жизнь на его долю не выпадало такого везения, как целая собственная квартира. Что-то, конечно, досталось и Картеру Эвансу, но Лестеру было плевать. И теперь он живет спокойно, можно сказать в долбанной сказке, когда отец в тюрячке, мама рядом, у него есть квартира, подработки, девки, деньги, все есть… Только вот хули толку, счастливым он почему-то себя совсем не чувствует. К тому же он совершенно не хочет знать, как именно справлялась его мать, после того как сбежала из дома. Он тяжело вздыхает, поворачивается к ней и говорит: — Мам, сходи завтра со мной в школу. — Что-то случилось? — Нет… просто оставишь подпись на бумажках. Ничего важного. Она полу-испуганно смотрела на него этими большими, блестящими глазами. В тридцать два года она невероятно красива — черноглазая, чернобровая, с густыми, кудрявыми волосами, тонкой талией и фигуристым телом. Он прекрасно понимал, почему она нравится мужчинам настолько легко. Ее глуповатое, наивное выражение лица только ухудшало ситуацию. Она умудрялась сделать и сказать все, чтобы о ней думали, практически как о проститутке. Он сгорал от злости, когда думал об этом. А больше всего его крошило от мысли, что он не смог убить отца в тот день. Он правда хотел тогда это сделать, но ребенком, он не мог полноценно дать отпор взрослому, огромному мужику. Сейчас, встреть он его снова, почти наверняка попробовал бы убить еще раз, даже не боясь, что точно сядет в тюрьму. Лестер до сих пор помнит, как впервые увидел год рождения матери, когда разбирался с ее документами. Он был в таком ступоре, что ему было даже стыдно с ней разговаривать, когда до него дошло, что она родила его в пятнадцать, а разница в возрасте его родителей была практически двадцать лет. Но стыдился он себя и отца, а вовсе не того, что она так рано забеременела. Тогда он практически пришел к мысли, что он и Картер — два урода, которые испортили ей жизнь, когда она была еще совсем девочкой. Ему, конечно, удалось убедить себя, что виновен только старикан, эта похотливая, мерзкая тварь, в его-то годы, захотевшая обрюхатить, по сути, ребенка. Да, он бы убил его. И всех мужиков, которые хотят коснуться Деми. *** Когда на школьном дворе послышался звук мотоцикла, по всей видимости того самого, часть школоты прилипла к окнам. — Ого! Это тот парень… еще и с какой-то красоткой! — Его девушка? — А может быть… — Не, сестра, наверное. Похожи сильно. Один из одноклассников присвистнул: — А че, я бы с такой замутил. Может номер спросить? — Ага, она, наверное, только твоего номера и ждет, придурок. Ты себя видел вообще? — Да с чего…? Разговор перебили. Кто-то сзади резко развернул одного из парней за плечо. — Эй. Это был Сал Фишер. Его голос потерял привычный мягкий и даже почти девчачий тон, став жестким и сухим. Все сразу обернулись к уроду, который уже давно начал ходить с открытым лицом. Видимо, ношение протеза первые несколько недель было чем-то вроде благотворительной акции для особо чувствительных. Ну что поделать, привыкли. С другой стороны, каких только укурков и убогих не существует на свете, так что некогда достопримечательность в виде Фишера вскоре стала частью обыденности. К тому же у него была своя компашка, которую он терроризировал своим существованием, и все молча молились, чтобы эта славная компания двигалась в том же духе товарищества и дружбы, и к нормальным людям не лезла. И все же игнорировать этого уникума себе во вред. — Ну что? — Фыркнул одноклассник Сала. Он не особо горел желанием с ним общаться, но так уж вышло, что в социальной иерархии упырь занимал почетное «никакое» место и общался с кем хотел, когда хотел. Стоять так близко к Фишеру было некомфортно, особенно, когда все узнали о том, что правый глаз искусственный. И Сал, как назло, только наклонился ближе, больно сжав плечо. — Это его мать. Лучше заткнись, а то без зубов останешься. — Чел, все. Понял. — Одноклассник вскинул руки, давая понять, что не намерен разгонять тему. — Ты типа знаком с ним? — Да. Считай, что из добрых намерений это сказал. — Добрые намерения были у Сала только по отношению к себе самому, потому что ему не особо хотелось иметь дело с раздраженным Лестером. Несмотря на безапелляционный тон, слова все же вызывали сомнения, но спорить никто не стал. — Эй, Сал, — робко спросила одна из одноклассниц. Фишер не помнил не только ее имя, но и внешность тоже. — А… ты умеешь играть на гитаре, да? Это тот парень научил тебя? Сал почувствовал, как у него мозги расползаются в стороны, потому что вообще не вкуривал, спрашивают про него или про Лестера. — Чего? Одноклассница, у которой было вообще-то имя — Норма, сама немного застопорилась, натыкаясь на недопонимание. — Я в интернете нашла видео, ты играл что-то на гитаре, классно получилось. А тот парень на байке похож на того, кто играет… Ты сказал, что вы знакомы… — Так. — Сал терпеть не мог, когда ходят вокруг да около и сбивают его с толку. — Во-первых, Лестер терпеть не может музыку никакую вообще, тем более бряканье на гитаре. Во-вторых, если хочешь познакомиться с ним, то ты не в его вкусе. — То есть? Не красивая? — Рот Нормы обиженно приоткрылся. — Я понятия не имею, красивая ты или нет, просто плоская. Сал сказал это, словно факт, не имеющий никакого значения. Лицо девушки вспыхнуло, и все разом вспомнили, почему не пытались завести диалог с ним. Мало того, что приходиться смотреть на обезображенное лицо с неприятной, резкой мимикой, так еще и терпеть невероятную бестактность. — Иди ты, а. — Ты спросила — я ответил. А не хочешь ответов, так и не спрашивай. Сал фыркнул и вернулся на свое место. Его проводили недоуменными и снисходительными взглядами. Один из одноклассников повернулся к Норме, которая не знала, куда себя деть после идиотского диалога, и жалела о том, что вообще решилась поговорить с придурком Фишером. — Норма, не обижайся, ты красотка. А дыньки еще вырастут. — Заткнись. — Буркнула Норма и уткнулась в учебник по истории, делая вид, что ее это не задело. Но щеки горели. Весь этот чудесный инцидент в очередной раз напомнил людям о том, что в бездну смотреть нельзя и разговаривать с ней тем более. Неприятно и к тому же бессмысленно. *** Правдивость слов о том, что урод и «тот парень» знакомы, подтвердилась на первой же перемене. — Деми! — Сал радостно крикнул это с другого конца коридора, как только увидел ее. Лестер вышел сразу же вслед за своей матерью из кабинета директора и махнул Салу, а заодно и остальной компании. Женщина тут же развела руки и крепко обняла Салли, который мгновенно подлетел к ней. — Как в новой школе, все хорошо, Сал? — Ага. Тут классно, у меня есть друзья. — О, это же так хорошо. Деми улыбнулась Эш и Ларри, те синхронно смутились. Эш была ошеломлена, что настолько красивый человек может существовать в реальности, а добрая и мягкая улыбка заставила смутиться даже ее. Ларри тоже чувствовал себя странно, столкнувшись с ней настолько близко, а, случайно наткнувшись на взгляд Лестера, недобрый, приценивающийся взгляд, и вовсе застыл на месте. Боже, он ведь не собирался делать ничего странного, у него и мысли не было лезть к матери Эванса, это был бы нереальный сюр и тупость высшего уровня, просто он впервые столкнулся со слишком красивой женщиной. По крайней мере стало ясно в кого Эванс лицом вышел. — Парень тоже есть, — Сал указал на Ларри. — Парень? — Деми оглянулась на Лестера, предполагая, что не поняла контекст. — Novio, — Фыркнул Лестер. Ему хотелось поскорее увести мать отсюда. — А-а, — Деми медленно улыбнулась, не зная, как на это реагировать. На такой случай у нее была беспроигрышная стратегия — не думать слишком много, если сталкиваешься с чем-то непонятным. В компании бравых ребятишек не хватало одного рейнджера. Еще одного крайне странного парня, чьи нервные заскоки вызывали подозрение. — А блонда ваша где? — Спросил Лестер. — Э-э, Трэвис? — Сал склонил голову вбок и быстро оглядел пространство, как будто Трэвис мог внезапно появиться где-то. Левый глаз шустро двигался, в то время как протез едва мог повторить те же движения. — Не знаю. С утра вроде был. Трэв опять стал пропадать… Странный, но вроде… Сал мотнул головой. — Ничего. Мне иногда кажется, что что-то не так, но он хороший парень. Проблемы дома, наверное… *** — Стены не порть, не видишь, здесь люди в любви признаются. Трэвис испуганно обернулся на голос Лестера. На стене красовались надписи примерно следующего содержания: «Джесси шлюха», «Николь дала Джасперу», «Сосните у меня»… В общем весь потенциал активного молодого поколения, которое достаточно смелое, чтобы свободно выражаться и проявлять себя. Уважаемо. Потом Фелпс взглядом вернулся на свои обрывки из молитв на латинском и подумал, что действительно есть в этом что-то похабное. И дело не в неуважении к церкви, а просто в соседстве этих надписей. Зря он, наверное, присоединился со своей меланхолией к молодым и очень смелым авангардистам, оставивших уникальный культурный след в истории монументального искусства. — Из всех слов в мире ты выбрал слова молитвы. Ты забавный. — Ты знаешь латынь? — Уточнил Трэвис, стараясь не слишком краснеть при человеке, который все еще вызывает в нем чувство крайне сильной влюбленности, насыщенное по своей сути, но в этот раз не испачканное тем же чувством страха смерти в адском огне, как это было с Салли. Влюбленность все еще была неестественной и нежеланной, но по крайней мере, не рвала его на части. — Нет, конечно. Откуда мне. — Тогда как…? — Мне, по-твоему, нужно знать латынь, чтобы понять, что именно может калякать на стенах хорошенький мальчик? В голосе слышался отчетливый сарказм, почти едкий, но сердце Трэвиса забилось сильнее, а в животе мучительно вспыхнуло то самое чувство легкого возбуждения, которое он старался избегать. Вспыхнув, он закрыл лицо руками и резко осел к стене. — Ты дышать не забывай. Медленно. — То ли Лестер дразнил, то ли реально хотел помочь, не ясно. Трэвис к этому моменту уже отчетливо понимал, что у Эванса башка соображает быстро, что ему все очевидно и более того, он даже не скрывает того, что давно распознал эту глупенькую влюбленность. А не скрывает он потому, что ему все равно. Может поэтому у Трэвиса все же получалось как-то общаться с ним. Может получится стать друзьями… — Кстати, — в голосе Эванса появилось что-то неприятное, что заставило Трэвиса напрячься. Он слышал расчетливость, словно к нему прицениваются, разбирают на части и ищут сердцевину, которую можно будет раздавить голыми руками. — Как тебе кассета? Ты, кажется, испугался. Испытал отвращение, неприязнь… Боишься крови? — Нет… — А чего тогда? Эванс встал прямо перед ним, закрывая пути к отступлению. Будучи и так меньше и уж явно не настолько физически развитым, Трэвис отчетливо понимал, что его просто хотят загнать в угол. Он несмело задрал голову и столкнулся с пустым взглядом черных глаз. Фелпс инстинктивно дернулся, но его плечо жестко, больно схватили и швырнули на место. — Что не так с кассетой? — Еще раз уточнил Лестер. — Я просто… — Зрачки испуганно метались из стороны в сторону. — Не хотел смотреть на расчлененку. Лестер тяжело вздохнул. Он напряг ладонь и сжал ее в кулак, но уже через мгновение расслабился и почти лениво сгреб пшеничные волосы Трэвиса и развернул его к себе. — В глаза смотри. Трэвис смотрел. Дрожащими зрачками. — Есть два варианта. Я заставляю тебя сказать правду, при этом есть большая вероятность, что останешься инвалидом. Срать в мешок для отходов будет очень забавно и увлекательно. Второй — ты открываешь свой рот и прекращаешь пиздеть мне в лицо. Трэвис тяжело сглотнул. Рассказать правду равносильно практически самоубийству, но вариант с партизанским молчанием тоже имел не радужную перспективу. Лестер добавил: — Если эта правда хоть на полпроцента связана с Салом… Он узнает. У ребенка с головой проблемы, ты не заметил? Ты думаешь, он не разберет тебя на суповой набор из костей? Разберет. — Он улыбнулся. — У Сала отсутствует кое-что очень важное. Пауза. Трэвису на мгновение показалось, что он оглох. — Он не может соотнести себя с человеком. Тяжело ему. Чувств не понимает, а только притворяется и обманывает самого себя, что может понять. Он не понимает, что такое сочувствие. Он не может поставить себя на место другого человека. Он просто животное. А ты ему угрожаешь. Как думаешь, что с тобой будет, если Сал все-таки узнает, что ты прячешь? Трэвис хотел бы поспорить насчет этих убеждений, но его волосы корепко так сдавили, и он вспомнил, что этот диалог вообще не про Сала, а про него. Про этот чертов секрет, который он охраняет. — Я не могу… — Простонал Трэвис. У него заболело сердце от страха, и он вцепился в ткань свитера, боясь, что может умереть прямо сейчас. — Я на вашей стороне, я клянусь, что я с вами… Что еще нужно? — Ты знаешь что-то ценное и косишь под дурака. — С нажимом добавил Лестер и все-таки отпустил его волосы, выпрямляясь. — Трэвис, подумай хорошенько, что ты сейчас делаешь. У меня терпение не резиновое. Руки вспотели, свитер ужасно колол кожу, а пот, липкий и холодный скатывался по спине и груди… Он чувствовал себя грешником. Может все-таки не нужно? Просто ничего не говорить, продержаться и сбежать куда-нибудь. Мысли об обретении свободы навязчивым табуном заполняют голову. Он хочет сбежать далеко-далеко. Свобода близка, в двух шагах, нужно только вырваться. Но эта чернота в чужих глазах придавливает к месту. Тело становится тяжелым, мышцы наливаются свинцом и кажутся неподъемными. Отсутствие хоть малейшего тепла, сочувствия, человечности в чужом взгляде лишает желания сопротивляться. Трэвис сдается. — Челов-к в с-с-собачьей шк…у…ре… — Голос сел, звуки с трудом формировались в гортани. — Э-т… э-т-тот… ч-человек, он… Слова превратились в бессвязный лепет, в глухой свист, в подражание звукам. Начать биться головой о стену еще не поздно? Фелпс уже задыхался: страх умереть стал настоящим. Воздух заканчивался, а вдохнуть все не получалось… Почему-то легкие не работали, как надо. Трэвис обнаружил, что не помнил, как дышать, совершенно не помнил. Нужно как-то раскрыть легкие, но все не получалось. Не получается… не получается… не получается… От нехватки воздуха больно умирать? Наверное больно. Что-то с легкими… Жжет. Ад после смерти. А что станет с отцом? Встретимся в аду. Я заслужил только… — Эй, не отключайся. Трэвиса встряхнули за шкирку, как куклу, с такой легкостью, словно он ничего не весил. Связь с реальностью выхватывалась обрывками. Руки. Теплые руки. Кожа. Он вцепился в чужие запястья, пытаясь хоть как-то вернуться в реальность. Лестер почти с отвращением скинул с себя его руки и ударил ладонью по лицу. — Я сказал не отключайся. Ты здесь, а не в своей бесполезной голове. — Это мой отец. — Выпалил Трэвис. — Что твой отец? — Не врубился Лестер. Замешательство спало через секунду. — Ты гонишь сейчас? С головой все в порядке? — Да, черт возьми, отъебись. — Оскалился Трэвис. Поняв, с кем разговаривает, он съежился, но извиняться не стал. Пульс все еще был бешеным, Трэвис прижал ладони к груди, как будто мог помочь сердцу. — Я в порядке, я прекрасно понимаю, о чем говорю. Мой отец, Кеннет Фелпс, — глава культа «Пожирателей Бога», человек, который носит ритуальную одежду из собачьей шкуры. И он… Ох, как у Трэвиса заболела голова. Он вцепился правой рукой в волосы, заныв от наступающей мигрени. — Он убил мать Сала и… Он… он… изуродовал… его. Несколько мгновений Лестер молча обрабатывал информацию, а затем присвистнул. — Ты понимаешь, что Сал тебя убьет? Трэвис медленно кивнул головой. — Я не хотел, чтобы он знал об этом… Я не хотел. Всего этого. Все, что мой отец сделал… — Он сгорбился и вцепился обеими руками в затылок. — Это так страшно. Лестер закатил глаза. — Как много ты знаешь? Трэвис не сразу его услышал и Эвансу пришлось повторить вопрос: — Вынырни из головы, потом убиваться будешь. — Он пошарил по карманам, достал сигареты, прикурил одну и сунул ему в рот. — На, успокойся. Трэвис зачем-то, он сам не знал зачем, вдохнул дым и закашлялся, вынимая сигарету и резко вдыхая чистый воздух. — Ты не курил ни разу, что ли… Я почему-то думал, что вы все что-то покуриваете. Кроме Сала, его и так прет будь здоров, похлеще нарика будет. Трэвис сдавленно урлыкнул. Смех и слезы. Он покачал головой и сжался еще сильнее. Тлеющая сигарета болталась меж пальцев. Все же он попробовал затянуться еще раз. — Отвратительно на вкус. — Прохрипел он. — Ну нихера себе, мои приличные сиги ему не по нраву, барон нашелся. — Фыркнул Лестер. — Ну так что? Трэвис откинул голову и уперся затылком в холодный бетон. — В том и дело, что ничего. Я ничего не знаю. Я знаю только как молиться. Знаю… Как бы философию этой веры. Что иногда жертвы необходимы, чтобы прийти к настоящему и подлинному. И… — Он глубоко вздохнул. — То пророчество, в котором говорится о том, что появится Дитя Мерзости и станет оно порождением ереси, лжи и уродства, и устремится разрушить Истину… — И что с этим пророчеством? — Я с детства знал о нем, но оно похоже на рассказ о втором пришествии Христа или что-то вроде того. Вроде как все знают, верят, но… Это пророчество всегда где-то за гранью, далеко от нас. Про Дитя Мерзости я думал также, но как-то много лет назад отец сказал, что «сверг» и его и мать этого порождения. Я даже не понял, что он говорил о настоящем человеке. Мне кажется, что я во сне все это время жил. А сейчас в кошмаре. — Без поэтики. Вопрос религии сейчас отставим, мне плевать во что ты веришь. То есть, твой отец.? — Кеннет Фелпс. — Напомнил Трэвис — Твой отец Кеннет уверен, что Дитя Мерзости в данный момент не существует? — Да. Он уверен, что убил его. Мне кажется, он даже не узнал бы Сала, если бы увидел его. На лице Лестера отразилось явное недоумение и даже презрение. — Допустим. То есть он даже не убедился в его смерти или что там порядочный глава секты должен сделать? — Ну… — Трэвис и сам замялся, и на его лице отразилось идентичное недоумение. — Я не знаю. — Что еще от нариков и алкашей ждать. Впрочем, это хорошо. — Наверное. — Тускло согласился Трэвис. Ну и что ему теперь делать. Наконец-то мир складывался в единую картинку. Все просто, получите, распишитесь: ваш батенька аморальный урод, прикрывающийся религией, а может даже действительно верящий, что все делает правильно. — Ты на нашей стороне? — С явным скептецизмом уточнил Эванс. Трэвис поднял взгляд. Ответ был очевиден, хоть и приносил ему горе. — Конечно, да… Я же не тварь конченая. Просто, я только недавно понял, кто мой отец на самом деле. — Так ты не знал про то, что Сал — это и есть тот самый, из пророчества, пока он не затащил тебя в своей кружок юных мстителей? — Да… не знал. У меня чуть крыша не поехала, когда я все понял. Но дело в том, что у меня нет для вас информации вообще. Отец с детства учил меня послушанию, молитвам, дисциплине, но во что-то действительно важное не посвящал. Я даже не знаю, где конкретно проводятся собрания и как. И какие люди входят в секту. В лицо я никого не видел, все носят маски, так что я мог только догадываться, кто есть кто. — Понятно. Лестер небрежно поправил воротник рубашки. — Зря ты с ним связался. С Салли, я имею ввиду. Трэвис удивился резкой сменой темы. — Почему? Я хочу помочь. — Да потому что… Нормальный ты парень, просто тебе не повезло в дерьмо попасть. Не нужно тебе с больным человеком общаться, я серьезно. — Но он не такой, ему просто нужна помощь. — Нет. — Грубо оборвал его Лестер. — Ничего ему не нужно. Не залазь в болото. Хороший совет даю, прислушайся. — А ты-то ему что помогаешь? — Ну я вроде как ему… — Лестер развел руками. — Так вышло, что мы заодно. К тому же мой отец состоял в том же культе. Кто знает, не будь он там, может все по-другому бы вышло. Я не против развалить там все к чертям, хотя куда больше мне бы понравилось увидеть отца мертвым. Он оттолкнулся от стены и кинул Трэвис пачку сигарет и зажигалку. — Тебе, подгон. Если грустно будет. Будь начеку, если у Сала поедет крыша, а именно это и случится. Лучше беги. *** Сал болтал ножками, пил колу и лениво листал книжку культистов. Нужный обряд он уже нашел, и, к его неудовлетворению, он проводился поздней весной, то есть через несколько месяцев. Уже наловчившись в чтении книжонки, он от скуки пролистывал страницы, которые по его мнению были прикольными. По большей части он находил только полную ахинею, написанную больным человеком, считавшем себя профессионалом в черной магии. Ну а Сал в свою очередь считал себя профессионалом в налаживании собственной жизни, и автору, или соавтору книжки жить осталось недолго. Если говорить об убийстве, то, естественно, он никогда таким не занимался, но ему казалось, что это не особенно сложно. Главное — всеми способами избежать правосудия, которое вполне, по мнению и опыту Салли, могло встать на сторону «пострадавшей» стороны, то есть несчастного убитого, у которого, вообще-то, например, была семья и собака, и все соседи отзывались о нем, как о добропорядочном гражданине. Сал невесело фыркнул. Интересно, а каким он сам бы предстал в новостях? «Обезумевший школьник с уродским лицом, вот, посмотрите поближе, убедитесь в том, что на это невозможно смотреть, так вот, обезумевший школьник зашел в своей мести слишком далеко и убил бедного дядечку, который всего на всего был травокуром и, возможно, колол козочек по воскресеньям, поливая их кровью пентаграмму на полу. С сожалением сообщаем, что пострадавший сдох к чертям собачьим в реанимации. Отметим, что преступник обезобразил тело несчастного до неузнаваемости, и, уже будучи задержанным ,перегрыз зубами решетки и скрылся в неизвестном направлении вместе со своим котом, напоследок обоссав участок и написав неприличные слова прямо на захрапевшем полицейском…» Салли рассмеялся. — Гизмо, вопрос жизни и смерти. Гизмо поднял на него флегматичный взгляд и мяукнул. — Если меня задержат, а я сбегу, ты будешь меня ждать? И я еще не придумал, что делать с Ларри. Наверное, буду посылать ему открытки из Кубы или Чехии… Кот утвердительно мяукнул и перекатился к Салу поближе. Редкое проявление симпатии, но Сал невероятно ценил это. Чем меньше он получал, тем радостней было получить эту капельку расположения к себе. Может поэтому он так обожал этого вредного кота. Он погладил шерсть между ушек и мягко ткнул в мокрый нос, а затем вернулся к чтению. — Оп-па… А это что? На одной из страниц книги была короткая заметка. «Родился сын» Она была написана еще более неразборчиво и как будто неосознанно. Рядом непонятное имя, начинающееся на букву «Т». Сал пролистал еще несколько страниц и идентичные записи периодически находились в разных частях толстой книги. Частично она стала личным дневником человека, который ее дописывал. Потому что, как выяснилось, книгу писали двое, точнее кто-то ее дописывал, дополняя коллективную шизофрению личными записями. Возможно, этот кто-то не рассчитывал на то, что книга когда-либо ускользнет из его рук. Сал подозревал, что раз этот кто-то был уверен в том, что его личную информацию, почти никак не связанную с самим культом, читать кроме него никто не будет, значит книга хранилась только у него, а если это было так, то этот человек и был главой культа, а не просто каким-то особо посвященным в детали оккультной деятельности. — Отлично! Сала очень обрадовала собственная догадка, ему было приятно считать себя сообразительным. «Чтобы познать Истину, настоящую и необъятную в своей мощи, нужно отринуть страх и все земные ценности и сделать это» «Марла пожертвовала жизнью во имя величайшей цели. Моя скорбь ничто перед долгом, ибо Его я люблю больше.» Сал фыркнул. — Ну-ну. Марле было бы очень приятно знать. Хотя, если у нее та же придурь в башке… Марла же его жена, да? Гизмо ничего не ответил, он мирно сопел рядом и не пытался разобраться в биографии неизвестного культиста. «Это непросто, это совсем не просто. Сын не задает вопросов, но он словно знает, что именно произошло. Где-то глубоко внутри в его глазах я вижу сомнения, и эти сомнения и вопросы тревожат мою бесмертную, но верно и грешную душу. Задачей моей стоит избавить моего отпрыска от сомнений и направить к истинному. Путь должен начинаться с малых лет.» — О-хо-хо, представляю, что сынишка этого придурка слушал вместо сказок на ночь. «Малыш, а сегодня я расскажу, как я твою мамочку разделал, орала она будь здоров, но это во имя великой цели. Спи, детка.» Сал злорадно похихикал, очевидно, не испытывая сочувствия к ребенку, и продолжил читать. «Оно было уничтожено. Мерзкое создание, пришедшее извратить умы… Плоть и кровь его такие же, как у людей, но нутро истинно мерзко этому миру. Пророчество побеждено, Дитя Мерзости никогда не встанет на пути «Пожирателей Бога», ибо…» — Бла-бла-бла, ибо оно издохло в поле вместе с матерью и явно не корчилось от боли и жары чуть ли не сутки. Ахуенное пророчество… — Проворчал Салли. Его недовольная гримаса сменилась вполне удовлетворенной, пока он искал продолжение заметок. Заодно он неразборчиво напевал под нос: — Мама-мама, скоро я все сделаю. Мама-мама, подожди немного… «Мое имя войдет в историю. Кеннет Фелпс — избавитель рода человеческого от лжи и пороков.» — Ух ты блять, как хорошо мы о себе думаем. Посмотрим, как ты это повторишь, когда кровью харкать будешь. Сал потарабанил по книге рядом с именем. На его лице расползалась уродливая улыбка, полная счастья и радости. — Кеннет Фелпс. Отлично, теперь и имя есть. Он радостно подпрыгнул с дивана и начал описывать круги по комнате, прищелкивая пальцами. — Кеннет. Фелпс. Кеннет Фелпс…. Когда до него дошло, он едва не споткнулся. — Фелпс?! Блять… У Трэвиса такая же фамилия? Или нет? Или да… Да, такая же! Он замер, на лице одновременно отражалось озарение и ступор. Сал замер посреди комнаты, чувствуя, как тело деревенеет, а ощущение триумфа исчезает. Голова мгновенно опустела и Салу пришлось молча простоять на одном месте несколько минут, оглядываясь по сторонам, словно где-то пряталась подсказка. Взгляд прилип к раскрытой книге, но мысли не спешили появляться, он только больше ступорился, не понимая в какую сторону ткнуться. — Трэвис… — Сал медленно качнулся в сторону. Рукой он медленно проводил по лицу, нащупывая зажившие шрамы. — И его отец. Убить обоих? Сал медленно сел на пол и покачался из стороны в сторону, затем поковырял паркет, продолжая раскачиваться. — Все спуталось. Он приложил руку к груди. Там было ощущение черного и неприятного — это он ненавидел Человека в собачьей шкуре. Хорошо, это понятно, это знакомо. Возможно, Кеннет и Человек-пес были вообще разными людьми, и все равно прибить хотелось всех. Провел ладонью ниже. Кишки скручивало, но на страх это не было похоже. Это ощущение было неразрывно связано с Трэвисом, но Сал не мог его определить. — Я убью и его тоже, вместе с папашей. — Улыбка, озарившая его лицо всего на мгновение, сразу померкла. Что-то не сходилось, он не ощущал радости от того, что приблизился к совершению мести. Когда он думал о Трэвисе, о том, стоит ли его разделать, как и его мудака-отца, то мысли углублялись куда-то в прошлое, когда все это случилось. Он пытался понять, к кому и в какой степени испытывает ненависть и в итоге это все приводило его на чертово дно, из которого он с таким трудом старался выбраться много лет назад. — Не-е-ет. — Протянул Сал и спрятал лицо в ладонях. — Что за бред. Вместе с непростыми мыслями вернулось то ужасное, чего он старался избегать. Это был стыд. И этот стыд волнами накатывал на него, словно он был тем маленьким мальчиком, бежавшим по коридорам от одноклассников. Сал зарычал. Он ведь думал о Трэвисе, а вовсе не о дурацком прошлом, которое предпочитал игнорировать. Нескольких минут хватило, чтобы он полностью погрузился в ощущение отвращения к себе и мучительного стыда за то, какой он. И все это вперемешку с мыслями о Трэвисе, о том, как он неловко улыбается, дрожит и спотыкается в словах. Салу зачастую приносило почти садистское удовольствие ставить его в неловкое положение. Иногда ему хотелось провернуть что-то подобное и с Эшли, заставить ее испытать отвращение или поставить в тупик и посмотреть, как она будет мяться, пытаться подобрать слова и отводить взгляд куда угодно, лишь бы не смотреть на его лицо. Но… он так и не смог. Сначала ему казалось, что это потому что она девчонка, наверное даже красивая. Он так решил, потому что у Эш были длинные волосы и она пользовалась косметикой. В общем, с Эш не получалось… От нее было ощущение сестры и безопасности, и Сал этим внаглую пользовался, когда хотел. Зашибись… Сал обозленно впился ногтями в лицо, в нем отчетливо бурлило желание соскоблить кожу с лица. — Надо… Но ведь он не сумасшедший. Сал уцепился за эту мысль, как за спасительную соломинку. Он не хотел приписывать себя к этим конченым уродам, которых он так ненавидел в детстве. Конечно, сейчас он вполне способен на то, что никому из тех ребят и в кошмарах не снилось, и он считал свою жестокость оправданной, но этот случай требовал большего, чем просто разбить голову Трэвиса об асфальт. — Надо узнать от него больше. Он расскажет мне все, а потом решу, что с ним делать. Гизмо, я хорош, а? Сал ухмыльнулся коту, стараясь не обращать внимание на дрожащие пальцы и отвратное ощущение на коже лица. Кот что-то мурлыкнул ему в ответ. Сал вспомнил, что Гизмо на удивление хорошо относился к Трэвису, а это о чем-то говорило. Поскольку Гизмо был его доверенным лицом во многих сферах жизни, Сал, к некоторому даже разочарованию, пришел к мысли, что попробует обойтись без кровопролития. Но! Он использует искусство дипломатии, что в переводе на человеческий означало обращение к психологическому террору.