Солум: (Не) Одинок

С тех пор прошло четыре года. Гилберт порядком привык к стройке, обзавёлся лицевой маской от пыли, неплохими мышцами, лёгкостью к привычному тяжёлому труду и некоторыми товарищами по работе, среди которых был, естественно, дядя Иннокентий, и Хью — тот парень, чьё имя он всё-таки узнал, когда тот нехотя отдавал ему проспоренные деньги. После Хью решил устраивать соревнования в силе рук, тоже на деньги, чтобы как-то отыграться, и первые два года Гилберт стабильно проигрывал, скрепя зубами. Однако когда ему исполнилось тринадцать, состязание переломилось в его пользу, и спустя множество побед, Гилберт впервые осознал, что не слаб. Казалось, что его жизнь шла на лад: в свои пятнадцать у него уже была хоть и небольшая, но стабильная зарплата. Теперь проходя по бедным улочкам своего района он и сам иногда бросал монетки босоногим детям, которые смотрели на него с восхищением. В холодильнике стабильно что-то было. В школу он так и не ходил, ибо не видел в этом смысла. Раз в два месяца дядя Иннокентий приглашал Гилберта на семейный пикник, далеко за городом, куда они приезжали на его старенькой машине. Поначалу Гилберт жутко стеснялся, что усублялось тем, как подозрительно смотрела на него жена дяди, но невероятно активные сын и дочка дяди быстро подружились с ним. Или же нашли себе в нём жертву для щекотки и игр, чему Гилберт, впрочем, был только рад. Дядя Иннокентий интересовался, как у него дела в школе, и Гилберт сочинял истории по памяти из тех четырёх лет, что проучился. Дядя не раскусил его обман, и каждый раз довольно посмеивался с его историй. Иногда Гилберт сильно жалел о том, что скрывает свой возраст. Когда видел, как дядя обнимает своих детей, позволяет им всякие пакости, позволяет быть детьми. Когда же Гилберт за компанию уподоблялся их глупым увлечениям, дядя всякий раз отговаривал его от этого занятия, напоминая, что тот уже большой. Слёзы застывали в горле, когда Гилберт в очередной раз соглашался: а ведь сын дяди был всего лишь на год его младше… До совершеннолетия Гилберту полагалось работать не больше шести часов официально, поэтому когда его под бодрящие возгласы провожали со стройки, в остальную часть дня, он подрабатывал кем придётся: маляром, уборщиком, обувным мастером, почтальоном, и даже сиделкой за стариками, немощными, или наоборот, детьми. Никакая работа не тяготила его так, как ощущение одиночества без своих товарищей. Впрочем, с другими людьми он и не спешил сближаться. Однажды он подружился с ребятами того же возраста, что и он, из соседнего, такого же бедного пристоличного района, и они предложили ему подуть в странную трубочку, свёрнутую из листьев, с травой внутри, которую они зачем-то подожгли с одной стороны. Им почему-то было весело, когда они дули в трубочку, а затем вдыхали в себя этот странный запах, и подкидывали эту горящую и рассыпающуюся траву в воздух. Гилберт не понял, что в этом весёлого, но на следующий день почувствовал, что больше всего на свете хочет вдохнуть этот запах снова! Прообщавшись таким образом некоторое время, Гилберт понял, что ему надоело это занятие, и что это время можно было бы потратить на зарабатывание денег, что его больше прельщало… Однако от «травки» отказаться больше не мог ни дня. Ещё одной проблемой были периодические проверки государственных инспекций. Едва заслышав об этом мероприятии, благодаря быстро распространяющимся по районам слухам, Гилберт заранее заставлял «дядюшку» проспаться и привести себя в порядок. А для этого нужно было сначала поймать горе-опекуна и притащить домой! Благо, что он работал в нескольких районах, и имел возможность подготовится. Чёрт возьми, скорее бы ему вырасти! По поддельному паспорту через полгода он был бы уже волен жить самостоятельно! В тот день на кладбище лил дождь и строгий человек в чёрном пальто взял его за руку и отвёл к незнакомому мужчине, который, как оказалось был двоюродным братом отца, специально приехавшим на похороны из другого города. Строгий человек сказал, что всё формальности уже решены, и что «теперь он будет в порядке». Незнакомый мужчина крепко сжал его ладонь в своей, как бы в подтверждение этих слов. Гилберту не оставалось ничего, кроме как поверить. Но спустя две недели, в которые «дядя» ещё готовил ему завтраки перед школой, которую он ещё посещал через силу, он обнаружил новоиспечённого родственника в глубоком запое. В дверь снова постучали. Теперь этот родственничек, периодически просивший у него денег, которого Гилберт пару дней назад макал головой в таз с холодной водой в ванной, смотрел на него с какой-то умиротворённой улыбкой, пока его глаза прятались за отросшими волосами. Словно недоразвитый. — Ты так вырос, — сказал он вдруг, смотря на него снизу вверх. Поморщившись от злости, Гилберт ещё раз поправил его накрахмаленный белый костюм и зачесал его волосы назад мокрой расчёской. Затем взял другую расчёску и быстро зачесал свои волосы назад. — Да, да, здравствуйте, проходите! — радушно открыл он дверь в их однокомнатную квартиру в приглушённом свете. Инспекторы в защитных масках на лицах несколько поморщились и прошли внутрь. Гилберт чувствовал, как им не нравится его скромное убранство, и это его раздражало. Неважно, как сильно он прибирался в комнате, для этих чинушей из правительства все бедняки были одинаковы! — Почему ты нас встречаешь, а не твой опекун? — строго спросил один из инспекторов в маске, скрывающей всё, кроме глаз, с большими синяками под ними. Гилберт пожал плечами и принялся улыбаться: что-то, а выкручиваться он научился. — Так ведь я был ближе к двери, вот дядушка и попросил меня! Инспектор посмотрел на него сурово, но не нашёлся ничего больше сказать. Комиссия собралась вокруг дяди, довольно сидящего на стуле. Гилберта всегда поражало, как «дядюшка» преображался, стояло нагрянуть проверке: его связную речь он слышал довольно редко! Но сейчас он прямо пестрил умными словечками и почтительностью. За одно это он был ему благодарен. — Почему он не в школе? — спросил тот же строгий инспектор. Дядя выкрутился и тут: мол он приболел, и попросил племянника присмотреть за ним. Гилберт в самом деле подумал, не семейная ли у них способность к вранью. Пробыв с час, комиссия удалилась по другим делам. Гилберт плотно закрыл за ними дверь и выдохнул. Не хватало ещё идти в школу и пропускать из-за этого работу. — Знаешь, иногда ты бываешь толковым, — сказал он дяде, который уже завалился спать на диван. — Только не пойму, как ты можешь всё время пить, да и откуда у тебя на это деньги. Попрошайничаешь? — внезапно поинтересовался Гилберт. Он спрашивал и раньше, но дядя всегда профессионально уходил от ответа. — Кто ищет, тот найдёт. Что найдёшь, а что потеряешь. Такова жизнь. Все мы в потоке бесконечного сознания, и ты, и я, — снова заговорил тот метафорами. Псевдофилософ. Гилберт хлопнул себя по лбу рукой. — Ну да, не стояло спрашивать. Пока, — быстро попрощался он и, схватив свою плечевую сумку с инструментами, вышел за дверь и заспешил на работу, куда уже несколько опаздывал. Быстро пробежав по грязным и узким улицам под приветственные крики детей — местных «бандитов», он вышел за пределы лабиринта одинаковых улиц и оказался у огромной машины стройки, вдыхая загрязнённый воздух полной грудью. Теперь эти серые огромные постройки казались ему великолепными, а это место, источающее облака пыли, играющие разными цветами благодаря внезапно появившемся на небе солнце, — свящённым. Никто не посмеет отнять это у него, нет. Заворажённым этим зрелищем, Гилберт неспеша пошёл навстречу своей рабочей команде. — Ты опоздал, — сказал дядя Иннокентий непривычно недовольно, пока Гилберт раскладывал инструменты и натягивал на себя защитный костюм. — Так ведь проверка, — пожал он плечами и, как ни в чём ни бывало, принялся помогать другим таскать кладку. — У вас что, какие-то проблемы? Раньше она проходила быстрее, — заметил зачем-то дядя Иннокентий и громко постучал лопатой о пол, отряхивая её. Гилберт снова пожал плечами. — Всё как обычно. Просто они сами пришли позже положенного. Дядя Иннокентий внимательно посмотрел на него, и Гилберту этот взгляд не понравился, поэтому он заставил себя подумать, что ему показалось, и продолжил работать. Наступило время обеда и Гилберт вместе с остальными пошёл умываться к водному кранчику, накачивающему воду из земли. Умывшись бодрящей холодной водой, он присел на готовую кладку за баррикадами передохнуть. Отчего-то он сегодня устал больше обычного. Быть может из-за этого напряжения во время проверки. И только он вспомнил об этом, как с открытой стороны стройки стал раздаваться чей-то новый голос, показавшийся знакомым. Гилберт спрятался за баррикадами и взглянул одним глазком: ну точно, тот строгий инспектор, пришёл прямо сюда! Бежать, нужно бежать, но куда?! Опасно просто так бегать по стройке. Он всё же поднялся с места и сделал шаг назад. — Гилберт, дорогой, к тебе пришли! — раздался вдруг громогласный и строгий голос дяди Иннокентия. Гилберт проклял и его и себя, и нехотя вышел из тени. Инспектор всё в той же маске, доходившей до глаз, усмехнулся при виде него. — Расскажешь мне, как ты успеваешь и в школе учиться, и ухаживать за опекуном, и подрабатывать здесь? — спросил он, обводя взглядом стройку. — Какая ещё подработка, он официально устроен, — вступился за него дядя Иннокентий, разминая кисти рук. — Вот как! По-вашему он похож на будущего выпускника школы, практически совершеннолетнего? — всплеснул руками инспектор. — Меня очень заинтересовал этот случай, поэтому я собрал все данные, — сделал он особое ударение на «все». — Соседи говорят, что с утра до обеда он работает у вас, а с обеда до ночи подрабатывает где придётся! Да, именно подрабатывает! Иначе мне придётся вас всех засудить за то, что вы позволили «официально» три года работать мальчику, которому только год назад! — прокричал он, указывая пальцем на Гилберта. — Исполнилось четырнадцать! И который уже четвёртый год как ни разу ни посещал школу! Гилберт хотел провалиться сквозь землю от стыда. А ещё, чтобы этот допытливый инспектор тоже провалился сквозь землю. Сказать такое, да ещё и при всех! Как он их обманывал всё это время, особенного дядю Иннокентия, который был так добр к нему! Начальник смены, Иннокентий Шниперс, покраснел до корней своих редких коротких волос и сжал руки в кулаках. Неужели он был настолько слеп? Или глуп? Парень, конечно, возмужал за это время, но и сразу выглядел не маленьким. Не таким, каким он его считал… — Вздор. Мы видели его паспорт, — сказал Иннокентий низко и жёстко, чуть опустив голову. — А я видел его свидетельство о рождении, которое он вам, конечно же, не показывал, — возразил инспектор, протягивая ему бумагу, которую Иннокентий тотчас вырвал из его рук. В строке «мать» запись отсутствовала, как Иннокентий и думал, в очередной раз вспоминая бранным словом Майера, наверняка связавшегося с какой-то проституткой. Всё, как и говорила жена. Вздохнув, он взглянул и на дату рождения пацана. Какой же он идиот! Стояло наведаться в дом к пацану и убедиться, что всё так, как он говорит. Но ему всё было некогда: работа, забота о детях и жене, сборы с мужиками за кружкой старого доброго после трудного рабочего дня… И так день за днём. Знай он, что тот так мал, всё было бы иначе… Иннокентий поправил ворот формы, как если бы она его задушила. — Мы как-то можем решить этот вопрос? — спросил Иннокентий у инспектора, возвращая бумагу. — Разумеется, затем я и здесь, — сказал испектор, убирая документы в свой кейс. — Мальчика я сейчас же забираю в приют, где он получит должное внимание, и какое-никакое образование. С псевдо-опекуном разберутся в суде позже. Как только моя машина освободится, мы уедем. Если вы, конечно, не заходите усыновить его по доброте душевной. Гилберт впился руками в штанины и смотрел на взрослых, теперь так очевидно отделявшихся от него, смотрел как бы исподлобья из-за того, что спрятал голову в плечах. Последняя фраза, казалось, задела дядю. Он помрачнел и покачал головой. — Забирайте его, — сказал он, не раздумывая. Что-то кольнуло в груди у Гилберта. Инспектор дал ему ещё немного времени попрощаться, уходя к машине, и он, чувствуя, что сейчас расплачется, бросился сквозь толпу недовольно ворчащих взрослых за резко удаляющейся, такой широкой и любимой спиной… — Дядя! Почему вы так быстро согласились?! Пожалуйста, подумайте ещё раз! — прокричал он, хватая его за жилет. Дядя резко отцепил его руку от своего жилета, не поворачиваясь к нему лицом. — А ты как думаешь?! — крикнул он так, что Гилберт задохнулся и встал чуть поодаль. Невидимая стена выросла между ними и он больше не мог пройти сквозь неё. Дядя вздохнул, возвёл руки к небу, хлопнул себя по голове, словно втирая небесную манну в голову, и повернулся к нему с грустным лицом. — Потому что я не твой отец. И не смогу им быть. Я думал, что ты уже довольно смышлённый малый, у которого не всё так плохо в жизни, чтобы работать «где придётся»…Тебе нужно образование и забота. В приюте всё это будет. Гилберт не верил своим ушам. — Разве…разве вы не отлично ладили с моим отцом? И вы позволите, чтобы меня забрали в то ужасное место? И тогда мы с вами больше не увидимся? — заикаясь, спросил Гилберт и больше не мог сдержать слёз, казалось, вся его жизнь рушилась на глазах. Мягкий и усталый взгляд больших карих глаз дяди сменился на строгий и прямой. Снова как ко взрослому! — Нет, не ладили. Мы с ним скорее ненавидели друг друга, но к тебе это не относится. — Тогда почему вы были ко мне так добры?! Просто пожалели меня, да?! — выпалил Гилберт, сжимая руки в кулаках. Уж этого он не мог стерпеть! — Послушай… — Не хочу ничего слушать! Читайте нотации своим детям! И любите их! Сказав это, Гилберт развернулся и пошёл прочь, в сторону машины. Нет, побежал! Бежал и бежал, надеясь, что услышит крик позади, что ему надо вернуться. Но ничего не услышал. Убежал бы на край света, если бы перед лабиринтом улиц его не остановила группа инспекторов, заставив его согнуться пополам от удара поддых. В другой ситуации Гилберт дал бы сдачи, но сейчас у него не было ни сил ни желания бороться. Его подвели под руки и усадили в машину на заднее сиденье. Гилберт облокотился головой к окну, чтобы немного охладить её. Но чувство предательства разъедало его изнутри. Он верил, что сможет заслужить любовь этого человека, который назвался его другом и другом его отца… Теперь было ясно, что он все эти годы напрасно надеялся, не захочет ли этот человек его усыновить! Одинокая слеза скатилась по щеке и упала на дверцу машины. Небо вдруг разразилось грозой — редкой летом. Инспектор залез в машину и подсел к нему на заднее сидение. Гилберт украдкой стёр слезу. Как бы его не придушить от досады! Это им был разрушен его прекрасный мир! И плевать, если это был мир грёз! — Ты наверное считаешь, что я испортил твою счастливую жизнь? — спросил инспектор и приторно улыбнулся сквозь маску. — Это и понятно. Тебя одурачили. Уж не знаю, почему ты решил пойти по стопам своего отца в таком юном возрасте, а не попытался привлечь внимание инспекций, чтобы попасть туда, где о тебе позаботятся — то есть в приюте. — Привлечь внимание? Вы — первый, кого взволновала моя ситуация. Пока бы я дождался вашей помощи, сто раз бы умер с голоду! — мрачно процедил Гилберт. — Если бы ты привлёк внимание комиссии, а не утаивал своё положение, то знал бы, что государственный комитет столицы выделяет твоему так называемому дяде приличные деньги на твоё содержание. И которые видимо тратились на усугубление его алкогольной зависимости. Гилберт покрасел, как рак, от гнева. — Вы лжёте! Этого не может быть! С чего бы вашему государственному комитету выделять деньги дяде на моё содержание, когда моего отцу не давали на то же самое ни копейки?! Он работал день и ночь! Инспектор покачал головой и снял маску, из-под которой показалось испещрённое рытвинами грустное лицо. — Это совсем разное. Если бы ты до сих пор учился в школе, то знал бы, почему. Гилберт уязвлённо отвернулся к окну. Выходит ему следовало продолжать ходить в школу в соседнюю деревню, затем только, чтобы упасть там в обморок от голода, и тогда бы испекция точно им заинтересовалась! Или унижаться и рассказывать учителям про свои невзгоды! Да он лучше откусит себе руку. «Если бы учился, то знал бы, почему!», — раздавалось эхом в его голове. Да уж, если б он знал, то дядюшке было несдобровать! Машина в это время как раз ехала по его улице, и Гилберт увидел, как возле его дома из красного дерева дяде скручивают руки полицейские. «Так тебе и надо, мразь!», — подумал Гилберт, наблюдая, как тот мучается от боли. Скорее бы покурить! Интересно, можно ли достать сигареты в приюте? Выпускают ли они вообще детей играть на улицу? «Если бы учился, то знал бы…», — далёкий гром на небе, казалось, слился в одно целое с этой фразой, которая поразила его также сильно. Улицы за окном размывались дождём. Он потратил так много времени в погоне за тем, что не принесло ему никакого счастья: за деньгами и мнимой любовью. И только теперь понял, как узок его кругозор. Он знал до мельчащих подробностей, как класть кирпич, отмерять размеры и выравнивать высоту, как меньше тратить сил, используя рычаг, и тонкости во всех других работах, на которых он старался заработать. Но он уверен, что не сможет написать грамотно ни строчки, ни оценить красоты какой-нибудь поэмы или пьесы или картины. Он не знает, откуда берутся деньги у государства, и почему эти деньги раздают так несправедливо. Он столько всего ещё не знает, о чём его сверсники из приюта, должно быть, давно знают! — Да ты не волнуйся, — внезапно поворошил его волосы инспектор, улыбнувшись во весь рот, наполовину которого занимали серебрянными зубами. — К приюту быстро привыкнешь. Я тебя, должно быть, сильно озадачил, вижу по лицу. Гилберт хотел убрать его руку со своей головы, но почему-то не смог. Он отвернулся к холодному окну и усталость за все напрасно потраченные годы вылилась по его щекам. Ему даже не было жаль тех скопленных денег, которые он прятал в матрасе своей кровати. Или было. Две пачки крупных пейеров. — А мне не вернут деньги, которые я оставил в доме? — всё же спросил он. Инспектор убрал руку и улыбнулся сдержанно. — Они тебе больше не понадобятся, мы тебя всем обеспечим. Гилберт взглянул на него с сомнением, но инспектор быстро отвернулся к переднему стеклу машины, таинственно улыбаясь и еле заметно потирая кисти рук. «Понятно», — подумал Гилберт. Лучше бы он не говорил. Теперь они перевернут весь дом, но найдут его деньги, чтобы изъять их и присвоить себе. Взрослые отвратительны. Дождь всё лил и лил, и вскоре Гилберт погрузился в сон, облокотившись головой об окно. Этот сон был больше похож на глухую темноту, в которой периодически раздавались чьи-то возгласы… Громогласные крики со стройки, жалобы покупателей в обувном, получателей телеграм на дом, детские непослушные крики, претензии старшего маляра к его работе, похвалы дяди Иннокентия…