Солум: (Не) Одинок

Жизнь в пристоличном приюте «Номер пять» следовала строгим правилам: когда вставать, когда есть, когда гулять и когда спать. Гилберт уже привык к строгим правилам на стройке, где серьёзная ошибка могла стоить жизни, так что подчиняться здесь ему не составило труда. Но это была скучная и однообразная жизнь. Все воспитатели поголовно были женщинами, но не такими, которые могли бы подарить настоящую заботу. Они были явно недовольны своей жизнью, своей работой и этим местом. И Гилберт, наверное, мог бы их понять, но всё равно внутренне сжимался всякий раз, слыша их крики на «всех дармоедов». И иногда ему сильно хотелось их ударить. Еда в приюте была отнюдь не вкусная, но отчего-то очень сытная. И когда раз в год проходили медицинские осмотры Гилберт стал замечать, что как-то набрал веса и вроде стал ещё выше. Таких больших, как он, в приюте было меньшинство: только он и ещё один парень, которого всего считали больным на голову, и Гилберт не мог не согласиться, видя, как тот ест мел и устраивает истерики на пустом месте. С остальными же ему почему-то не составило труда подружиться, и он снова прослыл авторитетом для молодёжи, как для тех ребятишек, что подворовывали деньги у прохожих на своей улице. Детдомовские слушали его рассказы про стройку с большим интересом, и всякий раз просили его рассказать ещё. А Гилберт каждый раз начинал грустить после такого расточительства души. Ему хотелось обратно. Пусть даже его недостаточно любили, но там было его место. А здесь он просто существовал, плыл по течению в ожидании чего-то другого… Тот строгий инспектор, что забрал его из дома, с тех пор ни разу не появлялся в приюте. Но спустя два года, проведённых в приюте, Гилберт случайно услышал от воспитательниц, что тот умер во время пьяной драки. «Вот так номер», — подумал тогда Гилберт. Несмотря на то, что приют находился на окраине самой столицы, денежных средств им явно не хватало: однотонно выкрашенные в бледно зелёный цвет бетонные стены особенно подчёркивали одиночество постояльцев и, вообще, «видали виды». Последнее выражение Гилберт подцепил в книжке. Деревянные кровати и двери в комнаты также нуждались в ремонте. Однажды ночью его кровать проломилась под ним, и Гилберт оказался на полу. Не в силах терпеть это убожество, Гилберт поднялся, разбудил воспитательниц и потребовал чемодан с инструментами, хранившийся у них про запас для нужд сантехников. Затем потребовал у перепуганных работниц ключ от приютского склада, где хранилось всевозможное барахло, и, заперевшись там на ночь, сострогал себе цельную панель на кровать. Он ещё бегал в комнату и замерял размеры рулеткой, подсвечивая фонариком, чтобы не будить остальных, но рука у него была давно намётана, так что к утру он уже имел новую рабочую кровать. Воспитательницы также оценили её, поэтому с того дня взяли его в оборот: если что -то сломается, у них «мальчик починит». Мебель, чайники, карнизы, проводка. Это Гилберта не напрягало, но и не вдохновляло: к бесплатному спасибо за свой труд он не привык. Главной его загвоздкой было достать курево. Детдомовских отпускали гулять два раза в день под строгим надзором, хотя рук воспитательницам на всех всё равно не доставало. Гилберт продержался без сигаретки месяц-полтора, надеясь, что обойдётся и без этого, но потом начал придумывать и подстраивать всякие приключения с детьми, помогая воспитателям их потом искать. И всё с тем, чтобы достигнуть своей цели: магазина на дальней стороне улицы, где они гуляли максимум раз в неделю. Благо Гилберт выглядел взрослее своих лет, и продавали ему всегда без проблем. С деньгами было сложнее: приходилось просить своих маленьких подопечных попрошайничать в тот момент, пока он с воспитателями якобы их ищет. Зато когда Гилберту наконец хватило на первую пачку, он не стал пускаться во все тяжкие, а максимально экономил, наслаждаясь каждой сигареткой. Ему было особенно приятно оттого, что то был результат их общего дела. Правда, приходилось хорошенько прятать эту заветную вещь от «молодых» — так сильно им хотелось тоже попробовать! Дурачки. Гилберт предпочёл бы вообще не знать этой вещи никогда. Надежда на получение обещанного образования рухнула почти сразу, как Гилберта разместили в приюте. Учить его было откровенно некому: воспитательницы всегда были в своих бытовых заботах. По утрам приходил седой учитель из приходской школы и учил самых маленьких грамоте, примитивному счёту и почитанию Императора. Грамоту Гилберт вспомнил, на удивление, быстро, потому эти занятия ему быстро наскучили. Единственный плюсом детдома была довольно большая библиотека разнообразных книг. Когда Гилберту не нужно было ни с чем помогать, а маленькие не доставали его с расспросами, он брал из платяного шкафа книгу за книгой, садился у окна и читал. Поначалу читать было очень сложно: всё-таки свой навык он как-то растерял. Но делать было всё равно больше нечего, и Гилберт заставлял свой мозг складывать слоги в слова, а слова в предложения. Через два месяца он так освоился, что уже спокойно мог прочитать целую книгу за обеденный перерыв и сонный час. Спустя год у него сформировалось некоторое мнение о книгах. Гилберт терпеть не мог волшебные сказки и любовные истории, для него это было сродни одному и тому же недостижимому мифу. К весёлым приключениям Гилберт относился скептически: это ему хотелось бы попробовать, но только с людьми ответственными и надёжными, а вовсе не со странными и недалёкими типами, которые часто становились героями таких книг. Исторические книги ему нравились больше прочих, особенно про различные битвы. А словари с другими языками — церанским, таврийским и критским — он вообще не открывал, хотя те и были достаточно распространены в мире. Гилберт считал, что всё равно он вряд ли когда-либо окажется за границей. Кроме столицы и её окраин он нигде не бывал за всю свою шестнадцатилетнюю жизнь. Книги про математические науки были нереально сложными, исписанными длинными столбиками непонятных символов, и Гилберт не понимал, зачем они вообще находятся в этой библиотеке. Зато ему очень нравились книги про шахматы. Про эти выдуманные, но такие невероятные баталии! Среди оборванных плюшевых медведей, железных конструкторов и прочих «игрушек» на складе Гилберт нашёл себе одну старенькую шахматную доску с фигурами. И играл сам с собой. Разыгрывал партии, решал задачки. Порой ему казалось, что авторы насмехаются над ним, говоря, что «это задачка подойдёт детям младших классов», хотя он решал её далеко не с первого раза. Ребятишки рано или поздно заметили его новое увлечение и потребовали научить играть и их. Гилберт был строг: если ученик начинал баловаться или, что ещё хуже, кидаться фигурами в случае неудачи, то больше он его не учил. Ну или пугал тем, что больше не будет учить, и звал следующего. Так или иначе постепенно за два года все детдомовские, коих было человек с пятьдесят, уже умели прилично играть в шахматы. Даже тот, чокнутый «большой» парень — ему неимоверно понравилась эта игра. Гилберт в душе очень гордился своими подопечными, но самим им говорил только, что ещё есть куда стремиться. Самого его никто не мог обыграть, сколько бы не пытался. И из-за этого ему было как-то неловко. Время шло. Приближалось время его выпуска. Гилберт чувствовал только что сыт по горло этой бедной жизнью. Да и жизнью вообще. Полгода назад в приюте случилась эпидемия гриппа. Ему сильно повезло не заразиться, но почти половина ребят тогда тяжело заболели, а семнадцать из них вовсе скончались. С тех пор в приюте настал траур. Гилберт хотел забиться в постель и плакать там в одиночестве, но только и делал, что помогал ухаживать за больными, а после выносить их тела, потому как приезжие из столицы врачи боялись к ним прикасаться. Словно к каким-то диким зверям. Теперь когда он смотрелся в зеркало с трещиной, то ему казалось, что смерть смотрит прямо из его тёмно-карих, практически чёрных, глаз. И преследует его. Воспитательницы внезапно стали лояльнее. Когда они вместе похоронили последнюю партию ребят на заднем дворе приюта, они вдруг пригласили его к себе в кабинет «на чай». Гилберт был в таком изнеможении, что выкурил при них, не стесняясь, четыре сигареты. Все молчали. Это был кабинет с застеклёнными толстенными окнами голубого оттенка и серым освещением. Когда вскипел чайник, Катрина, что была постарше остальных, налила всем по кружке. Все пили и молчали. — Ты уж извини, что мы тебя загрузили, — внезапно сказала Мари, та, что обычно больше всех наседала на него по мелким делам, будто он был им всем обязан. — Да ничего, — коротко ответил Гилберт. — Мне для них ничего не жалко. Было. Самая молодая воспитательница, Фила, лет тридцати, кого Гилберт ещё мог бы назвать немного доброй, вдруг залилась горькими слезами. — Как это всё ужасно! — высказала она то, о чём все думали, но не могли сказать. — И за что нам все эти испытания? Бедные детишки! Другие воспитательницы принялись утешать её и гладить по голове, приговаривая что-то. Гилберт сидел за столом напротив, подперев голову рукой и смотрел на это зрелище так, будто оно ему чем-то нравилось. Будто ему уж не нужно плакать, если он просто посмотрит, как кто-то делает тоже самое. — Спасибо за чай, — бросил он, уходя, как только зрелище закончилось. В пачке ещё было много сигарет, которые можно было выкурить без всякого предосуждения! Гилберт договорился с воспитательницами, чтобы на приют выписали несколько столичных газет и общегосударственных. Денег теперь хватало даже на это, так как людей в приюте стало заметно меньше. Газеты приходили каждую неделю или даже чаще, и Гилберт штудировал каждую, надеясь найти хоть одну статейку или заметку о том, что произошло у них в приюте. Или в других учреждениях. Или какое-либо упоминание об эпидемии гриппа. И не находил ничего! Все заголовки и все газеты пестрили одним и тем же — в столице готовится революция! На императорскую семью совершено нападение, маленькая принцесса Киёра в критическом состоянии после нападения! Революционеры, совершившие нападение схвачены! Но какие ещё потрясения ждут столицу этой весной? Правительство всеми силами пытается подавить революцию, угрожающую жизни и здоровью граждан! Будет усилена охрана императорского дворца, столицу будут патрулировать отважные солдаты, а гражданам настоятельно не рекомендуется связываться с опасными террористическими группировками! Гилберт сплюнул прямо в урну, отправив туда очередную газету. Конечно, куда им до их «маленьких» проблем, когда нужно спасать свои задницы! До бедных вечно никому дела нет. Или может это так только в Эсперии? В этой великой стране? Может революционеры не так уж и неправы? В тайне он стал обдумывать, не присоединиться ли ему к ним. Но Гилберт понятия не имел, как с ними связаться. Для начала нужно было выпуститься из приюта. И он ждал дня своего совершеннолетия. И вместе с тем думал, что не сможет ничего сделать для революции, если будет по-прежнему таким же бедным и никому не нужным человеком, не имевшим ни одного родного человека. По старому телевизору, и в газетах всё чаще стали появляться предложения поступить на службу в армию. Дескать, укрепляют войска, в связи с нарастающей мощью страны соседа — Церы. Обещали баснословную зарплату. Гилберт долго ходил вокруг да около. И всякий раз обольщался на эту сумму. Десять тысяч пейеров. Да каждый месяц — с ума сойти! Гилберт даже спать по ночам не мог. Что бы он сделал с этими деньгами? Первым делом бы отправил в приют. Чтобы перекрасили стены, отремонтировали проводку, и позаботились о своевременной врачебной помощи детям. Думая об этом в последнюю ночь перед выпуском, Гилберт впервые за долгое время смог заплакать. Закрывая локтём лицо и рыдая навзрыд. Это было словно освобождение. На следующее утро его немногочисленные вещи уже были уложены в два небольших чемодана. Две пары брюк, три пары рубашек, две футболки, вторая пара обуви, спальный мешок, предметы гигиены. Шахматную доску он решил оставить в приюте, чтобы его «ученики» продолжили его дело и научили ещё кого-нибудь этой занимательной игре. Хотя ему и очень хотелось взять её с собой. — Ну и куда ты теперь подашься, Гилберт? — спросила Катрина, помогая ему донести чемоданы и останавливаясь с ними у порога приюта. Синевато-серая округа была наполнена слабым светом, пробивающимся сквозь тучи. По расписанию приехал автомобиль. Приличного вида, серый. Гилберту что-то напомнил этот скрип колёс по гравию. — Не знаю, — сказал он неопределённо, не глядя на Катрину, хотя ответ и вертелся у него на языке. — Ну ты заходи иногда. Мы будем рады, — сказала воспитательница неожиданно тепло. Гилберт повернулся, чтобы посмотреть на неё. — Я пойду на службу. Заработаю денег и отправлю вам сюда, чтобы… — Гилберт не договорил, потому что внезапно оказался в крупных, грубых, но таких тёплых объятиях Катрины. Она даже заплакала. Гилберт верил с трудом, но всё же похлопал её по спине. — Я ещё зайду, — пообещал он. Пышная фигура заплаканной воспитательницы удалялась по мере того, как какая-то модная машина увозила его вдаль от приюта. По закону при наступлении совершеннолетия ему как детдомовскому полагалась личная однокомнатная квартира, несколько тысяч пейеров на первое время, и сейчас Гилберт не хотел ни о чём думать. Они промчались мимо каких-то цветных прилавков внутри столицы, невероятно больших улиц, заполненных автомобилями, и даже небо казалось тут каким-то более светлым, чем в пригороде. Но Гилберту было плевать. Голова кружилась от этого многообразия цветов и образов. Добравшись наконец до своего законного жилья и получив ключи от инспектора, Гилберт завалился на шикарную заправленную белую кровать и закурил прямо в ней, не снимая обуви, которая почему-то свисала с края кровати. А потом уснул, как убитый. На следующее утро он собрался и пошёл в военкомат, ни о чём не беспокоясь. Баснословная сумма, как оказалось, полагалась только офицерам, а рядовым, как он, платили только две тысячи пейеров. Но это всё равно было намного больше, чем у воспитательниц в их приюте, насколько они ему поведали. И Гилберт согласился. Дал расписку в собственном использовании, и получив указания насчёт формы, отправился закупаться в находившийся неподалёку военный магазин. Таких вообще было много по городу. Продавец вовсю нахваливал его будучи в форме рядового и говорил, что такое занятие подходит молодым людям, вроде него. Гилберт смотрел в чистое зеркало в полный рост и не понимал, когда он успел так вырасти. Он едва помещался в изображении, и так походил теперь на отца, особенно в этом непривычно красивом костюме тёмно-синего цвета. Не хватало только отрастить волосы и зачесать их назад. — Беру, — сказал он наконец, так твёрдо, что продавец сначала вздрогнул, и только потом обрадовался и снова принялся заискивающе улыбаться.