Солум: (Не) Одинок

      По прибытию в столицу Гилберт поступил в распоряжение майора Майнса. Тот почти сразу вызвал его к себе в кабинет, уставленный дорогущей мебелью.       Там майор первым делом рассказал ему об ужасном третьем взводе из новобранцев, который никто не может усмирить, и который «пора бы давно разогнать». Гилберт внимательно слушал и отдавал честь, соглашаясь с ним, а сам пытался понять — не вешают ли ему лапшу на уши — он не мог себе представить, чтобы кто-то в его роте позволял себе такие вольности.       Затем, как какое-то плёвое дело, майор подсунул ему заранее приготовленную бумагу и приказал расписаться. Прочитав её, Гилберт понял, что тот самый непутёвый взвод достанется ему.       — Ты уж перевоспитай их, Майер, — подбадривающе постучал его по спине Майнс, после того, как Гилберт расписался. Однако в его оскале жёлтых зубов Гилберт прочитал насмешку.              Увидев молодого, бритого лейтенанта, не сильно старше их самих, рядовые заулюлюкали и издали другие неприличные звуки. Однако, когда Гилберт заговорил низким и спокойным голосом, их впечатление резко пошатнулось.       — Лейтенант Майер, с этого дня ваш командир, — представился он, оглядывая тридцать «разгильдяев», как выразился майор. — Рад встречи, третий столичный взвод!       Толпа умолкла, но никак положительно не реагировала.       — Хорошо, вижу, с дисциплиной у вас и правда всё плохо, — Гилберт заложил руки за спину и принялся ходить взад-вперёд перед строем. — Не важно, что за человек в форме перед вами. Пока вы носите ту же форму, вы должны подчиняться её законам. Иначе вам нечего здесь делать. За каждый просчёт я буду наказывать сурово. Если вы сейчас же не встанете ровным строем, все отправитесь на уборку сортиров. Всё ясно?! — гаркнул он в конце и посмотрел на толпу без страха.       — Есть! — раздались нестройные голоса, и спустя несколько минуты построение всё-таки было сделано. Теперь на него смотрели с презрением, но хотя бы с некоторой опаской.       — Долго, — констатировал Гилберт. — Вас что, не научили даже построению? Или вы необучаемые?       Кто-то сзади в толпе засмеялся.       — Товарищ лейтенант, да доколе! Нас все уже намуштровали с этим построением! Мы хотим пострелять.       — Могу прописать солевую пулю под задницу. А ну марш на полигон, бежать десять кругов! Я засекаю пятнадцать минут, — объявил Гилберт, глядя не на толпу, а на свой рукав, на котором, кстати, не было никаких часов, но никто этого не заметил. Взвод нехотя двинулся рысью к полигону под звуки ворчания.       После маршброска Гилберт провёл проверку физической подготовки, и с удивлением отметил, что все были в прекрасной форме для такой плохой репутации. Тогда он дал вольную и отправил взвод на обед. Вслед за усталыми вздохами последовали быстрые шаги в направлении столовой.       Гилберт решил переждать в офицерском корпусе, от волнения он не хотел есть, и направился к зданию, когда внезапно за ним увязался солдат, отставший от строя.       — Товарищ лейтенант! Разрешите обратиться! — кричал он, теряя на ходу сапоги.       — Не разрешаю. Вернись в строй! — бросил Гилберт через плечо и ускорил шаг, однако солдат догнал таки его перед поворотом.       — Гилберт! Вы ведь… Гилберт Майер? — выкрикнул он, запыхавшись. Гилберт заставил себя повернуться: незнакомец одухотворённо взирал на него снизу вверх, с блеском в светло-карих глазах.       — Что за обращение не по уставу! — одёрнул его Гилберт, с удивлением глядя на него. Рядовой тут же прижал ладонь к козырьку.       — Виноват, товарищ лейтенант! Сержант Александр Шниперс! — отчитался он, как положено и добавил смущённо, — сын Иннокентия Шниперса.       Гилберт приоткрыл рот от удивления — сын Иннокентия? Неужели это тот самый Сашка, с которым они бесились на семейных пикниках на природе? Как-то он прохудился за прошедшие семь лет: здоровый румянец на щеках превратился в сухую болезненную серую кожу. И ростом тот теперь едва ли доходил ему до плеча. Не представься он ему, Гилберт ни за что не узнал бы его, и теперь растерянно рассматривал старого друга.       — Вот как. Давно не виделись, Александр, — протянул он ему руку. Александр с чувством пожал её.       — Как я рад тебя видеть! — призрак из прошлого весь светился от счастья, чего нельзя было сказать о Гилберте, в котором пробуждались старые болезненные воспоминания.       — Ты уже здесь командир, неудивительно! Я всегда знал, что ты самый умный! Слушай, может как-нибудь поболтаем за чашкой чего-нибудь? Ты бы знал, как я по тебе скучал, Гил! А как у тебя… — заметив его хмурый взгляд Александр осёкся. Гилберт молча высвободил свою руку. На лице сержанта отразился страх — наверное, подумал, что зря затеял этот неформальный разговор, и сейчас ему снова влетит от командира. Гилберт смягчился.       — Хорошо, я вызову тебя в конце недели, поболтаем. А теперь иди к остальным. Нечего тебе выделяться в первый же день, — наставил его Гилберт. На самом деле он жутко боялся, что не завоюет никакого авторитета у непослушных солдат, а за дружбу с ним Александру ещё и достанется.       — Есть! Командир! — отдал честь Александр, улыбнувшись по старой манере во все тридцать два зуба.       К концу недели ничего значительного не произошло. Солдаты хорошо тренировались, и он пообещал выпустить их «пострелять» на следующей неделе. Майор интересовался его успехами, и услышав про некоторый успех, только усмехнулся. Гилберт начала подозревать, что тут что-то не чисто. Но на выяснение уйдёт много времени.              Часов в девять вечера он отправил рядового вызвать к нему сержанта Шниперса.       Теперь, в свете ночного светильника, и под пару рюмок столичного Баеварского, Александр показался ему совсем таким, как раньше: счастливым, довольным и розовощёким. Удивительно, как он и сам повеселел от пары рюмок и рассказов о былом, которые они вспоминали по очереди.       — Ну а как сейчас мать, отец? Сестра? — поинтересовался он, надеясь услышать что-то хорошее. Александр вдруг побледнел и закашлялся.       — Как раз об этом я и должен был поговорить с тобой наедине, — сказал он, и налил себе ещё рюмку, сразу её выпив. — Мать немного приболела в последние годы. Но это ничего. Сестра вышла замуж и помогает ей. Я устроился в армию и посылаю им средства и письма. А вот отец загнулся. Уж не знаю, из-за чего. Но год назад он умер.       Гилберт опустил руку под стол и что есть мочи схватился за его ножку.       — …Из-за чего? — спросил он, опустив глаза вниз.       — Врачи сказали, от сердечной болезни. Но я им не верю. Крепкий он был…не… — Александр говорил всё налегке, словно это его не касалось. Может хотел держать лицо. Но на последних словах маска треснула, и он залился слезами и затрясся телом. — Не был он никогда слабаком! Всегда тащил всё на себе! А в последние года и работы стало меньше, и нагрузка не такая. Он должен был ещё жить и жить…       Гилберт с трудом подавил желание разрыдаться рядом. Только не перед ним! Он его настоящий сын!       Гилберт положил руку на его плечо.       — Это точно. Он был ещё молод. Мне очень жаль, — проговорил он сдержанно. Александр долго не надрывался, только кивал головой на его слова, а затем убрал руки от лица, хотя глаза были ужасно красными.       — Знаешь. Отец всегда жалел, что не усыновил тебя тогда! И мы с Морганой были совсем не против! Матушка бы согласилась, она нас любит. Но родители не смогли найти тебя ни в одном приюте ни в нашем районе, ни в соседних. А ехать далеко, не зная куда — не стали. На том и успокоились. Я если честно, думал, что ты давно умер. Что увезли тебя не туда, и там…в общем… Любил тебя наш папка. Сокрушался долго. И мы тебя… Помнишь ведь?       По мере рассказал Александра, Гилберт всё больше косился на оставшуюся половину бутылки. И когда тот кончился, приложился к горлу и выпил всё.       — Гил… — опасливо проговорил Александр.       — Помню, — сказал Гилберт твёрдо, и почувствовал, как мир плывёт перед глазами. ___________________       Друг детства, почти брат встал из-за стола и резко отошёл к окну, внимательно рассматривая улицу и полигон снаружи.       — Не пойму, снег пошёл или дождь, — проговорил он задумчиво, тщательно подбирая слова. Александр почувствовал, что дело неладно: ведь за окном было черным-черно, и синоптики сегодня обещали очередной удушливый от жары вечер.       — Мне…мне так жаль, — проговорил он тихо. Молчание повисло в воздухе, оба не двигались с места. Наконец, Гилберт повернулся, лицо его было белее снега, когда он сказал:       — Ты можешь идти. У меня сегодня ещё много работы.       Александр поднялся с места с тяжёлым сердцем. Он чувствовал себя виноватым. Наверное, не стояло рассказывать всё это… Но такова была воля отца перед смертью. В последнюю ночь он только и делал, что вспоминал о Гилберте, лишь изредка утешая своих детей.       — Рад был повидать тебя! — сказал Александр на прощание, легонько помахав рукой.       — И я, — проговорил Гилберт загробным голосом. ____________________________       Когда дверь закрылась, Гилберт зашёл в узкую уборную, открыл кран, хотел просто умыть лицо холодной водой. Но слёзы пролились в его сердце, и теперь он уже не мог остановиться…       «Любил тебя наш папка». Будто он не знал! Слёзы душили его, обжигали лицо. Ну как он мог уйти так рано! Как мог «сокрушаться» о каком-то чужом ребёнке! Даже искать его!       Гилберт не понимал и оттого плакал ещё горче. Он так долго его ненавидел, пока не отпустил это воспоминание. Ненавидел и любил. И снова был вынужден потерять отца… Снова…       На рассвете Гилберт смотрел в окно из своего крохотного кабинета. Жёлтый свет пробивался сквозь утренний туман. Он не сомкнул глаз всю ночь. Всё думал. О том, как глубоко он ошибался. И в людях, и в своих чувствах. Ему казалось, что он совсем не вырос с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать.       Но поздно плакаться. Через полчаса начнётся строевая. И ему надо успеть покурить и прийти в себя. Чтобы снова играть того самого взрослого, которого от него все ожидают. Скрепя сердцем, Гилберт надел беретку и вышел в коридор.