Вечер бала

Шторы аккуратно завязаны лентами, сложившись и томясь, ожидая своей надобности, они легонько покачиваются, коль пролетает юркий сквозняк. В самой комнате, довольно просторной и обустроенной подстать человеку, встречающему в ней ранее утро и уходя иногда в тоже время в гости к Морфею, картин, да диковинных вещей по коллекциям эпох и мастеров, тут слегка меньше чем в гостиной, для своих глаз предостаточно и большой картины маслом, занявшей место у комода с достижениями литературного мира, энциклопедиями, да прочими сборниками и научными статьями. Письменный стол, в творческом, или уже не совсем, беспорядке, и несколько посредственных предметов интерьера, за который не цеплялся взгляд. Под согревающим одеялом, на пригретом за несколько часов местечке и развалилась чужая для этих стен персона, новый объект пробовал перина на удобство, укутавшись по нос, сопя и неохота понимая, что уже почти не спит, хватаясь за последнюю ниточку заманчивых грёз, что не чувствовал так давно, от чего те казались слаще мёда, мягче перьевых облаков, да вот только до них не коснуться, проваливаясь на землю, в излюбленные реалити. Теперь уж, когда проклятый, хитрый мозг, обмануть и заманить обратно не удалось, остаётся только нежиться, ворочаясь с боку на бок, да потягиваясь, совсем не предавая значение кто он и где позволяет себе хозяйничать. Белобрысые завитки расплылись по подушке волнами, наконец лицу стало душно и оно решило показаться из под ткани, в писательской комнате, лежал служащий довольствуясь покоями как собственными, но это пока, пока юноша всё ещё бродит в голове жмуря глаза и не пуская в сердце происходящее. Туловище медленно приподнимается, оказываясь полностью обнажённым, когда покрывало спадает, складываясь вниз, сонные, мутные очи стараются проморгаться, настроившись на обычный ритм, заспано зевая, Гоголь, опускает голову разминая шею и заглатывая пересохшим горлом, как чудесно он выспался, давно бы так, как странно паяц себя чувствует, то ли после сна, то ли что-то правда в новинку, разминая суставы, разноглазый потянул руку вверх, скрестив пальцы в замок, ему нравилось рассматривать произведение искусства, у художника явный талант на пейзажи, от недавнего похода в галерею в фотографической памяти осталось много ярких моментов, стоп... Галерея, картины, лестница, он. Дыхание перехватило, хлопая глазами в оправе белых ресниц, парень словно онемел, по отрывкам, будто пазл, приходили всё новые запчасти, сколько выпил? Что вчера было? Глупый, скорее риторический вопрос к своей совести. Вскочив взъерошенный белобрысый хотел было рвануть из комнаты, но сразу же занырнул обратно в бункер под одеялом, на нём вообще ничего не было, даже куска одежды, какой стыд, а впрочем, разве не должно быть всё равно, что такого то, лишиться девственности в таком возрасте, но чёрт с другом! Кто авантюрист? точно гетерохромик, тут и памяти не надо, он и сам это уже подытожил, да обосновал, полез и не остановили, значит шансы есть? Ох, боже, какие ещё шансы, о чём только думает, тут единственный шанс, так это голышом в снег из окна, вот тут они есть и неплохие. Первая паника с горем пополам начала смягчатся здравым смыслом, развалившись на кровати, раскинувшись звездой и выдохнув, был сделан выбор не принимать радикальных мер, репутация отбитого и без того обеспечена, тем более от подобного клейма, местный клоун отряда никогда не бежал, а принимал как должное, почему же теперь его всё так заволновало? Неплохой вопрос для того лишь бы отвлечься, логика враг подобного человека, но иногда заклятую подпускают слишком близко, достаточно для того чтобы вновь понять как она ненавистна. А дальше что? Так и сидеть в четырёх стенах, пока не опомнятся? Тревожить возможно не будут и вовсе, думая, что паяц после выходок отсыпается.Чем длительнее маялся, копаясь в мыслях будь они точно коробка с двойным дном, тем более, обширно, фрагменты соприкасались между собой, становясь чем-то сложенным, от чего мелкие нюансы и так легко предугадать без точного прочтения каждого закоулка, сначала полную тишь разорвал смешок, но следом проглоченная с душным воздухом смешинка, разразилась бурей эмоций внутри, радость, стыд, смятение, да юмор над самим собой, хохочет в подушку, да и всё, а кажется, направил фонарь куда раньше и не додумывался. Не привычно, но видимо подобный шторм способен вызвать желание знать на себе хоть каплю, немного того блаженства полноценного спектра, охотно им же подавляемым за другими лицами, штиль и рядом не стоял, разве сравнимы ночи без сна в давящей тишине, с этими катаниями по длине кровати, закрывая лицо подушкой, лишь бы не буянить громко, так хочется довести себя до ещё какой нибудь идее, подметить что нибудь абсурдное, срочно требуется кислород, но кажется, разноглазый его на зло не берёт, теперь белобрысый пьян гораздо больше, это не вино, а похуже, настоящая, его, не к месту, но горящая перевозбуждёность в порыве открытой, но не до конца осознанной радости. Не ясно, сколько бы эти раскопки золотого настоящего ещё продлились, если бы высокорослый, спустя столько данных привилегий ничего себе не отбить, всё же ни свалился кувырком на пол, звук был отчётлив, и снова воцарила тишина, вскочил Гоголь молнией, даже не ойкнув, пусть ушиб останется, но с этим служащий как нибудь, да разберётся, будет не плохо, положить начало найдя одежду. Двинувшись к шкафу, как предполагалось по виду, подразумевающим в себе нахождение одежды, боковым зрением, блондин ещё раз нервно кинул взор на разбросанные бумаги с потёкшими чернилами, подле стола, решив сделать вид, что в упор его не видит, пусть совершенно на едине с собой, распахнув дверцы, предположения оказались верны, официальные костюмы, однотонные, облачные рубашки в ряд, гардероб скупился на экстравагантный выбор, но, как бы там ни было, а нацепить что-то следует, верх прикрыть возможно и одной из близнецов, напялив ткань, белобрысый фыркнул, жмурясь от подступившего умиления, размер не его, рукава слегка короткие, а низ не хотел прикрывать даже торс до конца, всё же Достоевский и впрямь миниатюрный, лёгкий, остролицый, ну точно кукла из фарфора, зачем же снова о нём! Сначало вещи, сначало вещи.. На поиски самой удлинённой и наверняка великой её владельцу настолько, что запряталась вещь в самой окраине белоснежного строя, ушло пару минут, скорее больше потратилось для того чтобы всё поправить в идеальную симметрию, читался чудаковатый перфекционизм, ведь казалось в своих творениях, у брюнета не хилый развал, поражало, в этом аду кромешном, из завитков мелкого почерка, писатель мог быстро найти фрагмент, иль отрывок, зачитывая не готовое романы лишь Гоголю, что забрёл за новым разговором, пожалуй, он прекрасно понимал свою способность слушать до издательства, ему нравилось подобное преимущество, о чём на прямую беловолосый таил, похваливая повороты, да метафоры, с небольшой опаской на свои комплименты, но сильным удовлетворением после получения заветного кивка и слов благодарства воодушевлённого, но тихого учителя, радость же можно легко уловить, совершенно не в лице, а лишь обратив внимание на руку держащую перо, что будет писать гораздо отрывистее и более крупней. Пока мелкие, но значительные детали просыпались в паре с мебелью и чувствами, занесёнными в этот дом ещё белыми ночами, после светских мероприятиятий, надоевших танцев и переигравших с попытками стать лучшими, путями опрокинуть себя, забыв обо всём негласном, среди полностью идентично таких же, по воле собственной, особ с голубой кровью. Теперь же, в более приличном виде, Николай постарался сделать на голове хотя бы ветер, а не ураган, пальцами не получалось ничего толкового, фаланги путались и тянули пряди, оставалось только примостить капну назад, нахальная и дерзкая вьюга уже через пару шажков вновь оказалась на лбу и плечах, на что парень недовольно поморщился, шаг за шагом подступая к двери, а затем резко развернулся, размахнув не запертое окно, естественно нырять в снежные перина, гетерохромик, расхотел, да и не стал бы уже на холодную голову, наверное, возможно полностью остуженной, та не бывает никогда, всего-то следует умерить себя, слегка, возможно придуриться серьезным, как обычно получается с образом болвана, а вдруг это тоже не лучшая тактика, следует ещё полежать в раздумьях и стратегиях. Спокойной ложась туда, откуда всё началось, блондин постарался впасть в мысли, но его догнали не они, первым к финишу явилось нетерпение, тараканы забегали кто куда, разъедая издёвками и глумясь, торопливость, отдающиеся даже в животе, начихав на всё и психуя, длинноволосый метнулся стрелой к выходу, в этот раз немедля дёргая за ручку, переступив порог и себя в том числе. Тяжёлая конструкция отлетела к стене, столкновение произошло неизбежно, от чего та отскочила обратно, подобная неуклюжесть в остроте поступков, притупляля изначальный настрой, белобрысый словно солнечный зайчик, запрыгал перескочил туда обратно несколько раз, пока не раздался тихий, привлекающий долю внимания кашель, в кресле у окна сидел никто иной как размеренный и собранный юноша, то самое зеркало, от которого прыгало непоседливое пятно света так долго, брюнет слегка приподнял уголки губ и прикрыв очи занавесой нефтяных ресниц, негласно поздоровался кивком, как будто всё повседневно и обычно, может сочинитель ничего не помнит? Тогда откуда такое невозмутимое спокойствие во всём нём от того, что знакомый по диалогам, чуть не выломил проход из спальни? Не понять, пока не спросишь, а тёмноволосый этого и добивается, чтобы Гоголь первым масло в огонь подливать начал, а может и сразу, опрокинув всю бочку скорым залпом. Подступая к приятелю, белокурый сверился с настроением по первому взгляду и сел на стул, поставив его напротив обитого тёмно-пастельным, зеленовато серым оттенкам, и выглядящего подстать фигуре Достоевского, кресла, он будто украшал собой это место, игра с мрачным светом, письма перебираемые в руках, всё контактировало между собой составляя вдохновение натуре со спящем внутри художником, иль ценителем искусства, Николай набрал воздуха в лёгкие, пропитан пергаментом, как и сам литератор, начиная как ему показалось из далека. - Мы, ведь, выпили да? - Мхгу.. Одобрительно кивнув, Фёдор положил своё недавнее занятие на стол, просто отодвигая, не удосужившись хоть для вида сложить, вылепилось неуклюжая постройка, посмотрев сверху вниз, оценочным взглядом, пройдясь по телу, вызвав ёрзанье и паузу у служащего, которого от игры в молчанку в смех потянуло. - Это.. это ведь моя рубашка? - А чья ещё, такая мелкая! Мог бы хоть одежду оставить. - Я ведь не знал, что ты так рано вскочишь, тебе бы ещё часиков до одиннадцати, есть возможно вздремнуть. - А мне казалось уже так поздно! Ого. Белая макушка повернулась в поисках часов, его ужасно раздражал надоедливый, повторяющийся из раза в раз и отдающий в висках звук, но, в комнате он не слышал ничего подобного, видимо их там просто не наблюдалось, от чего было гораздо лучше, пора задуматься и снять уже наконец эту громоздкую штуковину и из своих покоев, сейчас же, в промежутке комнат, похожим на зону отдыха и работы одновременно, тикальник отыскался очень скоро, на показателях времени только девятый час, может выработался режим, всё равно нелепо упускать шанс полениться, да потянуться подольше, но, с другой стороны, разве сейчас до постели дело есть? - Ну, как знаете, будите что нибудь? Видимо, ему уже запредлогали что-то на подобие завтрака, но гость замотал головой останавливая привставшего Достоевского, взяв за край рукава и без приличия пялясь. Гляделки могли бы продолжаться без ожидающего конца, дуэль в познание сквозь радужку, способность к телепатии, не имея даже намёка на таковую, сколько бы могли сказать без слов эти двоя, сколько уже было ими сказано, даже сейчас, спасали лишь внутренние терзания, буря кроющая рассудок, надвигалось то, что следовало огласить, казалось недосказанности пропалали, как только их пожелалось выстроить заново, всё в щепки, теперь уж врага своего не остановить, язык сам завертелся в вопросительной манере, в желание прямолинейности и возможно укора ведущего за собой ценное действительное, хотя кто знает, да зачем настоящее, так и не понять, может другой рассудок зацепиться за недостающую частицу? Обретя полноценность, возвращая себя. - У вас ничего не болит? Переборов по новой, обретая это состояние какой раз за утро, Гоголя оборвали первым, может перестав накалять тишину до предела, или заметив как любитель театральности, сгущает краски, стараясь сделать немыслимый ход, а на самом деле начать с того, что клеил при первой же возможности, Достоевский заново присел, ногу на ногу, руки в замок, не торопя ответ, словно наслаждаясь возникшим шоу на месте основного и почетного зрителя, в добавок, участника, в том числе выбирающего действия не меньше главного лица возникшей драмы, забавно ли? Пожалуй. Помешкавшись, белобрысый беспрестанно перебирал пальцы, топая носком не обутой стопы по ковру, ему изрядно надоело подобное состояние, ох, случилась бы возможность, заполучить свободу от всех грызущих поворотов бестактных прутьев, не мнимую, ту которую ощутить свершится без оград и прочего людского, клеймо человека, чувств и кажется более не так полно страсти, а привязанности, платонической подобно, что же теперь, он всё ещё любит? Действительно ли это то? Раньше стремлений в объятия, да что-то сковывающие не возникало, словно бы, он сам вошёл в решётку с током по краям, но ему нравится? Теперь, кажется что жизнь будет люба только в худощавых руках. - Нет, я в полном порядке! С чего вы так волнуетесь? - Всё потому, что я не желаю причинять вам боль, Николай Васильевич. - Но продолжаете делать это безучастием. - Я не наблюдаю поводов для беспокойства, если что-то тревожит вас, я внимательно слушаю. - Только где моя одежда. - Планируете снова убегать, душенька? Николай уже вскочил и набирался идти, в как ожидалось, заданном направлении, но смутился и затормозил. - А вы здоровы, Фёдор Михайлович? - А вы точно в порядке, Николай Васильевич? - Я уже сказал! Да! - Ну так я тоже. - Вы вообще ничего не сказали! Брюнет бросил "многозначительный" взгляд, приподняв острую бровь. - Не начинайте! - А вот сейчас то, я совершенно молчалив. - Кажется мы оба свихнулись! - Не утрируйте, не оба. - Успокоили! Выходя из комнаты, явно с намерением перерыть всё что на глаза попадётся, блондин хотел захлопнуть дверь, но в последнюю секунду остановил неизбежных, как могло произойти, грохот, просунув руку от чего та солидно получила от деревяшки, поместившийся в кресле и пальцем не пошевелил, словно наблюдающий родитель, когда чадо само перебесится, выдохнув с тяжестью, в то же время с какой-то непривычной нежность, что наконец, спустя столько времени, желанное "чудо" носиться у него, выражает не только натянутую улыбку, с неискренним смехом, может почувствовать себя обычным, кем-то другим, отклеив повадки клоуна, что кажется отодрать сложнее чем кожу. Фёдор легонько улыбается от таких доводов, его распирает собственная победа, но не стоит раскрывать секретов фокуса, не тому ли "шляпнику" этого ни знать ? Паяц, как ему кажется ругается тихо, но шажки и не из приличный, слова разгуливают по всему дому, всё же он возвращается без оставшийся упёртости, интересуясь. - Где они!? - На столе, пх Блескнула только куча бумаг, хотя может он плохо рассмотрел, или вообще не осмотрел, как оказалось, на самом предмете не было и намёка на вчерашнее, а вычурные тряпки подобно тем что за дверцами, собраны и сложены в наировнейший прямоугольник, когда успел? А может это гетерохромику следует во снах не растворяется? Алкоголь, да недостаток его получение, но, отрицать бессмысленно, что он не обрёл приподнятое самочувствие, раз есть такой дух к расставлению приоритетов. После эталонного квадрата, остались прямые, будто по линейки, вмятины, потрепав штаны, на перекор безукоризненной точности, белобрысый выдохнул, взваливая на плечи анализ своего поведения, не хотелось выходить обратно, стоять не хотелось, сидеть не хотелось, пришлось идти к флегматичному дружку, а то съесть себя не оставив и крошки, занятие пустяковое, пожалуй, интереснее когда это делает другой, словно укус, оставляя следы своих зубов, можно точно предугадать когда остановиться, сделать гораздо сильнее чем надо, есть знание, что этого оскал и добивается, но догадаться, насколько глубоко клыки иного раздерут рану, не из простых, ставить ставки будет сложнее, зная, что не знаешь заложенный функции, кажется блондин вновь разгулялся, ему нравится строить догадки на ходу, пугать и убаюкивать почти одновременно, а теперь пора просто коснуться, так просто, аж не верится, может, он просто спит? Уже подле спинки кресла, Гоголь обходит и садиться на колени, сложив руки на подлокотник, пряча за ними голову, единственное чем гость удосужился объяснить лёгкий эпатаж, так это промямлив. - Я устал. Что-то холодное коснулось белоснежных нитей, волны цвета морской пены, за ночь изрядно спутались, но всё такие же непослушные, прямо буйные, ни то слово. Это рука творца, она водила неспеша, усмиряя не только грохот молний, да ветров на макушке, а самого разносчика хаоса, блондин пригрелся моментально, его одурманили, чему без слов довольны двоя. - Значит решили походить так? - А? У служащего и вылетела главная задача, ему вполне замечательно и в этой молочной накидке, подстать его патлам, которые бережно присваивал своим ладоням брюнет. - я - Я так и не оделся, да? - Именно, друг мой. - И всё же, я друг. - Конечно, вы мой самый близкий друг.. Рука потопала кончиками пальцев, крутясь на макушке и сползая к запрятанному лику, протискиваясь через преграду охраняющих локтей, поднимая на себя подбородок потерянного весельчака. - Вы друг моего сердца, моих чувств и сокровенных мыслей, не думаю, что будут важны красноречивые названия, но если вы жаждите знать и ушами, то я готов любить вас, Коленька.. Молчание, но не тяжёлое, хочется расхохотаться, смешивается недоверчивость и эйфория, блондин отстраняет от лица фаланги, потащив родное тело к себе за занятье, обхватывая в объятия с такой силой, словно душит, затягивает в сети, старается отключить, равновесие пропадает, нет опоры под собой, кресло опустело, прилипнув к Достоевскому повалив его и себя не специально, но точно, лодыжкой заделся неповинный стол, конверты и так выстроенные Пизанской башней посыпались вниз к прилипшим к друг дружке "лучшим друзьям", Гоголь и сам не заметил, как начал впиваться и зацеловывать губы, нехватка воздуха не смущало, захлебнуться, поддаться, быть одним целым, стать его кислородом, это куда нужнее, отстраняться, даже думать немыслимо тягостно. В тумане, какое чудесное затмение, зачем они лежать и смотрят на белый потолок, неровно дышать и переводят взгляд в глаза друг друга, живые, будто переродившиеся, говорят всё за них, Фёдор берёт чуть-чуть скомканный листок неподалёку, разворачивая и уютно ухмыляясь, он вкладывает голову на плечо со снова запутанными и стойко неподатливыми волосами. - Николай Васильевич, скоро нас ждёт вечер бала... *** Я твои вены зацелую Тебя душою наделю Возможно сильно я ревную И ведь к несчастью не годую От чего сильно так люблю Мне ночи светлые любимы Не от кого что нет в них тьмы Они по нраву мне все были Лишь от того что свет в них ты!