В пределах

— Открой дверь, — раздался низкий спокойный голос, — у меня есть для тебя небольшой подарок. Мужчина стал напротив входа, прижав предмет к груди. Из комнаты же не донеслось ни единого шороха. В янтарных глазах сверкнула сталь. — Я знаю, что ты меня слышишь, — с выдержкой выдохнул он, — И я чувствую твоё сердцебиение. В тишине коридора было трудно не ощутить, как сильно билось воробьиное сердце за стеной. От Властелина Камня действительно непросто спрятаться, так ведь? — Барбатос, ответь мне, — едва играющая улыбка на уголках губ растворилась, не оставив ни следа, пальцы слегка забарабанили по поверхности, — Я уже стар, чтобы ждать ещё одну вечность, не так ли? Шорох. Шелест ткани и вновь тишина, разрываемая лишь неровными стуками в груди. Царапины на стене у охолодневшей дверной ручки — не всего лишь такие же неровности материала. В памяти волей не волей сплелась порванная нить связи между двумя кривыми. Тёплый голос снова звучал совсем рядом, без приглашения проникая в самое нутро. Выворачивая его наизнанку. — Впусти меня, я хочу предложить тебе сыграть в одну интересную игру. Ты определённо мог заскучать один. — Нет. — Внезапно вырвалось в ответ. Нет — даже желания знать про неё нет. Венти наконец шумно вздохнул и прикрыл глаза, в восстановившемся затишье прислушиваясь к дыханию дракона. На долю секунды оно дрогнуло. Тот явно был несколько обескуражен и сбит. И недоволен. Пусть так — он сам однажды позволил Анемо Архонту запираться в своей комнате. Приватизировать место, в котором невольно оказался заточён. Персонализировать собственную камеру бессрочного заключения. Что же, пришло время проверить, насколько условным было данное разрешение. — Барбатос… ты не хочешь меня видеть? — тихо и несколько разочарованно, будто намереваясь вызвать толику вины за резкое неповиновение. Ох, как же он был прав, на самом-то деле, в своём любопытстве. — Ты весь дрожишь. Нет смысла скрывать от меня, когда твой разум что-то беспокоит, — Чжун Ли шагнул вплотную ко входу, положив руку на резное дерево, словно мог прикоснуться к тому, кто предпочёл укрыться за ним. Ох, бедняжка, нечто серьёзное терзает его нежное сердце, в этом нет сомнений, — Как на счёт обсудить это? Мне важно знать про твои проблемы, Барбатос, доверься мне. Немного нервно на птичьей душе. Запах крови забивает чувствительный клюв. — Венти… пожалуйста, зови меня Венти. Барбатосом его звала совсем другая душа, что пела это имя в своих милых молитвах и восхваляла его при Соборе. Такая чистая и добрая — она не способна была бы запятнать ни одно из бесконечного множества имён этого мира. — И я хочу побыть один. Будь добр, прими это и уходи. Имя Барбатос болезненно. Барбатос это не тот, кто стоит напротив собственноручно запертой двери без другого выхода, и с чьих губ срываются резкие, колкие фразы. Грубые слова. Не тот зовётся богом Свободы, кто молит другого хоть раз уйти прочь, потому что сам не может. Пусть он больше не подходит… Только не сюда, только не к этой бесконечно тесной для него одного комнате. — О нет, разве я могу покинуть тебя в такой момент, когда ты совсем беззащитен, мой ангел? — к большому сожалению, почуяв дрожь, дракон от него теперь точно не отстанет, — Доверься мне, я делаю только лучшее для тебя. Лучшее для него — там. Не здесь. Никогда здесь не будет. Звон в ушах меняется и отсчитывает церковными колоколами секунды до следующих режущих тишу тиков. Пальцы дрожью неспокойны, колени просят пуститься в бега. Ни Барбатос, ни Венти — не те, кто опускают голову перед сильнейшим. Венти и Барбатос в одном едины: коль не лететь, так бежать. Дальше и дальше — как можно дальше. Плевать, что дракон земли чувствует каждую вибрацию в своей стихии. Плевать, что стоит прямо за дверью. Он когда-нибудь выберется отсюда. Он обязательно ещё увидит парящих в небе птиц и расправит крылья вместе с ними, отлетев гораздо дальше от земли, нежели позволяет цепочка на ошейнике. И тогда полностью доверится встречным потокам, как даже ни одно живое существо не делает — ему одному так поступить не страшно. Ключ пронзительно звенит о пол. Замок по-прежнему держится на двери. — Лучшее для меня — в вольном ветре полей и высоте облаков, — сквозь сведённые зубы огрызнулся бард, выпрямляя спину. Отвратительно, Моракс, пытаться убедить бога в своей необходимости для него, — Покровительство земель погубит… твоего ангела. Тишина установила свой порядок в помещении. Дракон наконец выдохнул, отчего-то болезненно царапая когтями её всепоглощающую сущность. За тем же раздалось два шага в отдаление. Секунды покоя и миг надежды. И кажется, чёрное солнце засветило тысячелетним янтарём в мраке душной комнаты.

***

Треск. Венти сжался. Трещит ли земля? Трещат ли стены? Трещит ли деревянная дверь? — Ох, я наверняка напугал тебя, — по-прежнему раздаётся из-за преграды, и душа несказанно радуется небольшой отсрочке, — Я не хочу повышать на тебя голос, Барбатос. Ты знаешь, я ненавижу быть грубым с тобой. Трещит ли пол под ногами? Но нет — молчание, и кажется, сердце тоже хотело бы затихнуть насовсем. — Не бойся, я не зол, — длинные пальцы прошлись по лире, слегка сжимая ту, ровный голос продолжал с прежней теплотой, будто и не было удара одной лишь вскипятившейся элементальной силы, — Давай попробуем ещё раз: в твоих руках должен оказаться ключ, нужно просто вставить его в замок и провернуть. Три полных поворота против часовой стрелки, открывается вовнутрь. Заботливый тон не успокаивает, будь он хоть полон терпения всего Тейвата и ещё сотни раз снисхождения. С рамы, словно перья на ветру, осыпаются острые осколки материала. Но всё же слишком тяжелые для перьев. И слишком сильно бьётся гоняемая кровь по телу, чтобы ветер обращал на них внимание. Где-то там, на кончиках, покоится мелкая россыпь Гео пыли. — Нет причин бояться, я всё пойму. Может, в конце концов, трещат его кости? Нет — ещё нет — юноша настороженно переводит взгляд: всего лишь трещина на двери, покрытая сплошь каменной корой. Всего лишь длиной от пола и до самой верхней грани проёма. Во рту стремительно пересыхает. «Врёшь, бесстыдно врёшь. Я знаю, как ты злишься, Моракс». Всего одного умеренного толчка хватит, чтобы она окончательно рухнула. И почему-то Моракс всё ещё продолжает эту бессмысленную игру. Её ли он собирался предложить? И по той же причине Венти медленно скатывается по стене поодаль, раз за разом проходясь глазами по разломанной древесине. И каждый из них убеждается вновь: трещина — не щель. Чжун Ли сейчас не видит его. Но, кажется, даже преграда не мешает их взглядам сойтись: Барбатос не скрывает, бирюза его глаз в лёгком ужасе — в страхе на грани с бешенством. Мораксу и не нужно скрывать, его эмоции всегда было трудно прочесть. Дыхание дракона выровнялось, как если бы тот заснул, только Анемо Архонту чересчур сильно светит золото его силы сквозь нижнюю дверную щель. Мрак комнаты давно разошёлся под ней, предпочёл сойтись у закрытого плотными шторами окна. Даже тьма не в восторге. Даже она чувствует неотвратимое. Сейчас же остаётся только гадать, сколько ещё осталось скудному, слишком напоминающее человеческое, окружению двух богов. К сожалению, один из них уже давно не в том состоянии, чтобы постоять за эти ни в чём неповинные стены. — Прости, я немного погорячился, но вина всему этому в том, что я переживаю за тебя, Венти, — этот нежный тон перемешку с удушающей гнетущей силой скоро сведёт его с ума, — Ничего хорошего в высоте нет. Твоё хрупкое тело не выдержит новых падений, именно поэтому я должен всегда находиться рядом. Неужели ты видишь что-то плохое в моём искреннем желании уберечь тебя? Слишком много. Это переступает черту, что до сих пор плотно сидит где-то между лопаток и уходит к бледной шее. Обвивает её, подобно удавке, и держит крылья на своей цепи. Он видит десятки мутных образов, плывущих в танце тенями злостных мрачных деревьев на каждом рассвете. Плащ слегка шуршит, когда тот невольно ёрзает на полу. Он видит десятки ясных как день силуэтов, на чьих глотках точно такая же сверкающая золотистая удавка. Он видит, но не хочет: она тоньше, чем его собственная. Он не хочет видеть, но не смеет отвернуться, когда плеть лезвием впивается в живую плоть, а из открывшейся смертельной раны бежит пульсирующая — — Кровь, — сбивчиво шепчет бард, пряча взгляд где-то в глубине сущего мрака, — …На твоих руках кровь. Собеседник склонил голову, прищурил веки, смотря на музыкальный инструмент в своих пальцах. Напуганный голос Венти отдался эхом в голове. Сколько бы часов он не пытался смыть мерзкую жидкость с ладоней, Анемо Архонт всё равно понимал. Ну что за потрясающая чувствительность у этого крохотного птенца? — Значит вот, что тебя напугало, — без тени сомнения. Чистая холодная расчётливость, — Мне стоило это предвидеть. — совсем шёпотом, проносящимся в стывшем воздухе холодком по спине, резко выбившим из хрупкого минутного покоя разгорячённое бегущей кровью тело. Ни в его словах, ни в хладнокровном ровном дыхании Барбатос не услышал сожаления. Поперёк груди сдавило тысячами иголок. Дышать… — мимолётный взгляд на закрытое окно — так хочется просто дышать. Так хочется просто сбежать через сотни горных пиков, навсегда забыв про шесть осточерчевших стен. Только вот каплей за каплей уходит допустимый предел неповиновения. Опять. Он опять нарывается на большее, раздражая сильнее Моракса, что давно перестал боятся крови, своей или чужой. А вот Барбатос не может, не получается успокоить воробьиное сердце перед неизбежным столкновением с ней. С кровью невинной. — Я понимаю твоё опасение, но… это не причина укрываться от меня, мой милый ангел. Моракс не понимал. Никак не понимал, что именно он заставляет Венти дрожать. Для Властелина Камня страх определённо был чем-то глубоко иллюзорным. Чем-то таким, вся суть которого состояла в том, чтобы безнравственно подавить. Откинуть или разделить мощными ударами лезвием древнего копья и властвовать над осколками самых чудовищных кошмаров. Моракс действительно не знал, что такое страх. Иначе бы не выходил из тысяч сражений победителем. Иначе бы однажды не поставил на кон всё, что имел, проигнорировав собственную заповедь об азарте. — Или… мои игры не устраивают тебя? Мои подарки недостаточно хороши? Некоторые правила недостаточно понятны? Иначе бы не засыпал, держа другого архонта в объятиях, зная, что, несмотря ни на что, будет видеть свои безрадостные сны. Иначе бы не сжимал ослабевшее тело сильнее в час, когда жестокий бесцеремонный мир всеми силами старался разбить грудную клетку и вырвать его воробьиное сердце, сорвать соловьиный голос, выбить орлиный дух. Иначе не были бы эти объятия столь же болезненными, как имя Барбатос из его уст. — Не могу, — слова даются сложно, ком встал поперёк горла. Воздуха не хватает, — просто не могу. Сколько слов ещё осталось? — Я помогу тебе справиться со всем, доверься и не вынуждай меня поступать грубо. Это ведь совсем не то, чего хотим мы оба. — Чжун Ли прикрыл глаза, подсчитывая высыпающиеся секунды, словно песок в часах. Архонт аккуратно стянул с рук перчатки, присматриваясь к затвердевшей чешуе на кистях. На грани щемящей нежности он провёл раскрытой ладонью по стене, оставив яркую полосу раскалённого металла на ней. «Решай за себя, старик» — подумал Венти, выловив больно смелую мысль из глубины собственного омута страха. …всё равно никакими уловками не скрыть тот тонкий отголосок безграничной тяжести старого и нового греха, что таят эти руки. Скажи, Моракс, скажи, сколько ещё позволено? — Барбатос, — отдалось молотом по груди, выбив остатки здравомыслия. Кратко и ласково глубоким тяжелым тембром, ведь это имя в конце концов до сих пор принадлежит ему — его дорогому загнанному птенцу, — Я здесь, рядом, ты не должен дрожать. Забудь о крови, её нет, я бы ни за что не допустил, чтобы ты испачкался в чём-то столь порочном. На миг тьма перед глазами начала плыть картинами проклятого художника, подползать ближе и останавливаться перед окружающей барда линией золотистого света. Венти поспешно зажмурился в попытках зачерпнуть ещё немного родной стихии, царапнув пол напряжёнными пальцами. «Кровь… это же не божественный ихор, что до сих пор живёт в твоих венах. Это чужая кровь, кровь смертного, невинного смертного…» Жар чужой мощи вскружил голову, гуляя где-то на уголках сознания первородным мандражом. Но через секунду, через две и через три, оставив тонким барьером границу перед холодящей тенью, пылкость спала. Покой и такое нужное пространство стоит непомерно дорого. Кому, как не Анемо Архонту знать, что затишье бывает только перед бурей. И потому он отчаянно пользовался тишиной, чтобы насытить лёгкие рваными глотками. Где-то в них, в стоящих потоках душного воздуха шести стен, точилась ручейком кровь. Где-то в них кислороду уже нет места. Ужас на грани с паникой вьётся где-то между вторым и первым планом внимания. Слышатся потрескивания и за ним почти безмолвный писк копошащейся темноты. Гео Архонт всегда повторял, что её нельзя слушать. Как и пение птиц, как и шелест листьев, как и шум улиц, как и вой горных ветров. Вместо этого Барбатос предпочитал не слушать Властелина Камня, закрывал уши, отворачивался, не отзывался, не верил. — Испачкаться? — будто бы невольным потоком едва слышно срывается с губ барда. Он не хочет говорить: не с ним, не сейчас, не здесь, — Для тебя это совсем ничего не значит?.. Не здесь. Не здесь! — Оставь, оставь меня одного, так будет лучше! Прошу, мне нужно побыть одному! Последние слова выходят криком, царапая пересохшее горло. Юноша сводит колени вместе, обнимая их руками. Чутьё внутри вопит: это не закончится хорошо. Алый металл совсем юной девицы на руках Моракса, на его копье, отодвинутом далеко в подпространство. Для него это ничего не значит. Для Венти это говорит лучше любых откровений. И пусть Гео Архонт всегда повторял, точно мантру, слова, что ни за что в жизни не причинит вред тому, у кого уже отобрал значительную часть драгоценной сущности. Он продолжал не слушать его и дальше. Свобода не пустой звук для Барбатоса. Барбатос не станет бояться высоты, даже хоть осведомлёнейший из старейших и старейший из всех живых десятки раз отдёрнет его за плечи, прижмёт и уведёт за метры от края едва постигшего облака обрыва, монотонно напомнив, как это опасно. — Пожалуйста, я не прошу многого или того, чего ты не можешь мне дать. Моракс, попробуй понять меня, хотя бы… — дрожь, — в этот раз. Для ветра высота — его природа. Бог земель врал ему о ней, говоря, как она плоха, и поэтому Венти до сих пор на лезвии сомнений: Чжун Ли может врать и о том, что готов защищать его до последнего. Печать в груди нешуточно обжигает внутренности. Разом со всем окружением, стоит лишний раз погадать, сколько же осталось ему самому. И пусть это будет последним, что его на самом деле тревожит. «Моракс, я знаю, как ты злишься. В эти моменты меняются целые горные хребты. В эти моменты ставятся чернильные пятна в летописях. Записанные безумцами страницы истории вырезают и сжигают, а после разводят пепел в воде и оставляют замерзать на Драконьем Хребте. Там хранится так много ужасов, что монстры следующим веком отходят на второй план». — Я не хочу играть с тобой в игры. Не хочу никаких подарков от тебя. Венти бесшумно вдыхает, после медленно отпуская из лёгких стоящий воздух. Контроль дыхания не помогает успокоить вновь волнами нарастающий звон в ушах. Дышать здесь сложно, никакого контроля здесь и нет. Гео элемент, сосредоточенный в стенах, давит морально, а тот, что засел под рёбрами, на месте вырванного Сердца Бога, — полноценно физически. Бард сжимается сильнее, утыкаясь носом в подрагивающие колени. Иногда так хотелось, чтобы Гео и Анемо резонировали. От реакции было бы однозначно больнее — да что там, грудь бы в прямом смысле разрывало от боли, — но тогда бы плотно схватившая за душу пыль ушла! Она бы наконец ушла, и Венти вновь бы почувствовал, что значит лёгкость и дышать без усилий. Укрыться бы хоть на пару часов полотном пушистых облаков и вновь найти ритм в звоне церковных колоколов. Как надолго они стихнут теперь? — Ключ далеко от меня, я не собираюсь открывать. Прошу, Моракс, уважай замки, которые сам же и поставил. Стук. Где-то там тщетно пытается воссоздать тот самый ритм живое сердце. Почему? Почему за него должно поплатиться ничем не причастное дитя Мондштадта? Почему, Моракс, почему? — Ну-ну, какое это теперь имеет значение?

«Ты знаешь ответ, Барбатос»

Венти слабо потрепал подол плаща, вскоре теряя интерес ко всему своему окружению. Верно, Моракс, всё это не имеет значения. Откровения здесь не уместны. — Я вижу, ты вновь стал злоупотреблять моей добротой, — ласковый тон заиграл где-то на самом лезвии края, следующим шагом сменяясь неправильной колкой твёрдостью, — Что же, тогда я не настаиваю, слишком много времени это заняло, — предмет в его руках жалобно поскрипывал, — Ты испытываешь моё терпение, это не хорошо. Ох, не волнуйся, я не буду злиться за это… Барбатос… Венти, в конце концов этот омерзительный запах вскружил тебе голову. Треск, а за ним ещё один и ещё. — Как… как я могу злиться на тебя, мой растерянный ангел? Дыхание дракона раскалилось, обжигая душный воздух. — Просто хочу убедиться, что ты запомнишь свой урок. Ты ведь должен всецело доверять мне, что бы ни случилось, помнишь? Помнит. Конечно же, он помнит всё до мельчайших деталей. Поэтому смиренно прикрывает глаза и кладёт подбородок меж поджатых коленей. — Мне ничего не нужно от тебя. «Моракс, я не вчера родился. Я не ребёнок и не дурак, а ты не тот, кто теряет контроль над собственными силами в любой чрезвычайной ситуации. Мастер в установке защитных барьеров, чёртов мышелов, выросший в пожаре войны, способный отловить самых хитрых, диких и ловких крыс в бесчисленных рядах винных бочек с помощью виртуозно установленных ловушек. Я знаю, как падали твои адепты, что смели допустить мысль породниться с этими крысами. Ты слишком поздно закрыл мне глаза, прежде чем я мог видеть, как такие же бессмертные твари, как и любой из всего пантеона Семерых, задыхались в агонии. И тогда ты не был зол, Моракс. Ты просто принимал предательство, как данность. Как процент в сухой статистике. И они правда были виновны. Идиот ты, Моракс, раз думал, что я настолько слеп и упрям, чтобы не заметить, как изгибались горные склоны, по которым ты меня водил за руку. Прошло пять веков с тех пор, как ты являл свой гнев. И мы с тобой уже не те могучие боги, но он по-прежнему подобен губительной лавине. Нельзя знать, как проявят себя твои эмоции без привычного контроля. Непредсказуемость, жажда крови и сила — это нарастающая буря, жестокая и бесцеремонная со всем, с чем сталкивается и что тщетно пытается беречь. Это землетрясение высшего балла, превращающее города в труху и считанные руины. А как давно я вновь отдался ветрам в полёте со скалы при тебе? Тогда меня поймал не ветер, не земля, не вода. Это была чистая пустошь, Моракс, дрогнувшая, подобно разорванному в клочья осиновому листу перед бесконтрольной древней силой. Думаешь, я не замечал крови в воздухе, когда ты возвращался втайне от моего ведома? Врёшь ты, бесстыдно врёшь, говоря, что нисколько не зол».

***

Секунды вновь тянутся вечностью. Взгляд слоняется по мрачной клетке, то бездумно, то метко выискивая выход. И десяток и один раз спотыкается об хорошо ощутимый барьер между ним и желанной волей. Всего один — теряется где-то дальше него. Бежать некуда. Сегодняшняя игра — прятки. Бежать некуда. Некуда. Время течёт до невыносимого медленно.

«Один»

Больно, душно — Венти не из тех, кто предпочитает скверное ожидание вместо скуки смертной, но мысли сами собой уходят вглубь комнаты, после разбегаясь по каждому возможному уголку прозрачной паутинкой. Он мог бы спрятаться за шторой на подоконнике, где раскрывается славный вид на горные пейзажи Обители Адептов, едва освещённые луной. Мог бы укрыться под кроватью — там наверняка тепло и укромно. Залезть на шкаф — повыше, куда его никогда не пускали. Окунуться с головой во мрак — тот давно беспомощно жался по углам, запуганный золотым сиянием. Барбатос не был запуган, больше того он был расстроен: скрыть сердцебиение живого тела оказалось в один момент так сложно. Каждое неаккуратное движение, каждый неглубокий вдох и выдох, трепет пальцев, шелест ткани одежд, стук обуви о пол — всё до малейшей вибрации слышно драконьим чутьём. И всё это — пока Барбатос здесь, в элементальной ловушке своей домашней клетки, сковавшей золотистыми незримыми цепями когда-то расправленные крылья, пока печать под рёбрами горделиво напоминала о себе меткой поверх груди, — не более, нежели попытки отсрочить неминуемое. Так его просто поймают, словно нашкодившего котёнка и… На этот раз Венти не мог предугадать своего наказания. Барбатос не был запуган… Моракс не был раздражён. Разве… он мог злиться на него? Моракс ведь всегда говорил, как не любит необходимость наказывать такого милого ангелочка за очередную очаровательную шалость. Он гораздо больше любит называть его приторными прозвищами, зная, что ангелы ничем не связаны со светом, уж тем более с чистотой и невинностью. Он любит заботливо кормить его пресной полезной для человеческого тела едой, расчёсывать, наконец приглаживая непослушные пряди, и настойчиво держать в объятиях, пока сон не настигнет обоих: сначала ослабшего Венти, у которого постепенно не оставалось выбора, а после и самого Чжун Ли, который не мог заснуть, не убедившись, что рядом нет никакой мнимой опасности. И он правда так редко сводил их к нулю. Барбатос знал. Чувствовал сквозь ускользающую дрёму, как мерно и осторожно тёплые ладони гладят по щекам, а в темноте сверкают два необъяснимо по-нежному хищных глаза. Моракс любит его — это не секрет. Может… у юноши просто отберут ключи и новая дверь будет уже без замка. Воображаемая приватность больше не будет отягощать невольную душу ветра? Может… ему подселят настоящего котёнка, что будет шкодить. Это бы закрыло и без того пленнику дома множество его ходов. Ужасное решение, но так печально, что оно тоже имело бы место быть: с котёнком он просто бы не смог подружиться — не по здоровью ему, — поэтому Моракс мог бы не переживать, что его дорогой соловей поёт кому-то другому. Может… завтрашним утром он уже не сможет стоять.

«Два»

Это… тоже небезосновательно, пусть за всё то время, что Барбатос сложил крылья в тесной для него комнате, бывший приятель ни разу не поднимал на него руку. Венти знал, как злится этот старик, и с уверенностью мог сказать: сейчас земля снова чувствует его гнев, сдерживаемый за стеной терпения, узкими развилками в земной коре направленный куда-то в прекрасный собор родного Мондштадта. Причина опять становится комом поперёк горла — он и сам рад бы её не озвучивать. Непредсказуемый, одержимый, в конце концов Гео Архонт ненавидел наказывать его. В конце концов Анемо Архонт всей своей широкой птичьей душой возненавидел мыслить этой чёртовой концепцией наказания, так смиренно принимая её неизбежность. Отвратительно. Отвратительно быть тем, кто вместо того, чтобы прятаться, раздумывает о наказании, когда его уже найдут. Мораксу удалось вселить толику этого чуждого Богу Свободы страха. С другой стороны, возможно, именно поэтому Барбатос и продолжает строить козни — против самого себя в большинстве случаев. Для него всё безмерно просто: пусть однажды ему всё же переломают крылья — он взлетит. Покинет осточертевший дом и искусственные пейзажи Обители, не думая о клятом наказании. Уведёт Моракса подальше от жилых домов невинных, лесов дикой и такой же невинной в гневе старейшего божества природы, лугов, полей, морей, рек, озёр, ветряных долин… И запутает свой след. У него уже забирали любимую лиру, его уже пытались научить бояться высоты. Его уже приковывали цепью с аккуратным ошейником на прогулках по большому миру за стенами волшебного чайника. Как-то до этого времени он успел разбежаться и прыгнуть со скалы. Барбатос ни о чём не думал — ему просто хотелось вновь безумно доверчиво отдаться воздушным потокам горных вершин. Они сильные, по ощущению жестокие — гораздо более суровые, нежели ветры долины, — но такие игривые и понимающие! Они подсказали, что есть место, где повелитель здешних земель не имеет власти. Они обещали провести Венти к нему, когда тот будет готов лететь прочь! С тех самых пор Моракс не выводит его на улицу без ошейника и цепочки. Пусть! У него есть по-прежнему два неполных метра разгона — длина звенящего поводка из чистого элемента Гео. И есть хорошие смелые друзья, которые наведываются даже сквозь печати внутрь чайника и рассказывают ему истории его милого Мондштадта. Он — бард, а не какая-то там безвольная зверушка на цепи, не знающая другой жизни, Моракс, старый дурень! Жестокий, жестокий маразматичный полоз!

«Три»

Ему виделись странные нечеловеческие образы у письменного стола. Они были темны — темнее ночи за окном и ясны — яснее неба за стеной. Он видел малую птицу в золотой клетке, чьи крылья были напрочь лишены оперения. Её пытался укрыть крылом неблагородный сокол, что держал в своих когтях вырванную из жадных лап справедливость. Морду волка, мельком выглядывающего из-под стола, он скалил клыки, но хищным не был. Гриву льва, что отражала грязный лунный свет. Он сидел рядом с соколом, смотря на барда нечитаемым взглядом. Совсем рядом — драконья шея с сорванной цепью на ней. Зверь близок, и Венти ощущает слабый восточный ветерок от него, зовущий за собой. Где-то между тем мигом и следующим показалось, будто воздух озорно шевельнулся, оставляя за собой нить тусклой, но живой бирюзы. Чарующей, волшебной бирюзы, сопровождающей знакомые, близкие и далёкие одновременно ноты, спадающие со струн, чрезмерно долго ждавших своего часа. — Прости… — на мгновение раздалось слегка хриплое, будто бы сдавленное, одно лишь слово. Пальцы музыканта едва шелохнулись в мимолётной грёзе вновь тронуть желанный инструмент. На совести крутилось так много сожалений. «Прости, не сберёг», — осталось невысказанным висеть в двойной петле где-то на едва держащейся люстре. Он смотрит вдаль — туда, где маняще сверкает луна — и прикрывает лицо ладонями. На сей раз сердце разрывает лишь неумолимая тоска, — «Простите, я мог это остановить…» Ветры отворачиваются от него, беспорядочно становясь у мутного образа раненой птицы. Наваждение сладкой мелодии рассыпалось в последующую же секунду.

«Четыре»

Чжун Ли сложил руки за спиной. — Прости, я войду без разрешения. Концы волос засверкали солнечным жаром на поверхности янтаря.

***

Венти уже не слышал столь важных и неуловимых ноток эмоций дракона. Ему было не до того, когда глаза сами собой открылись, а голова поднялась. Образы растворились в гуще тьмы. И взгляд видел не скорые обломки двери, а длинные плотные ткани, сквозь которые едва проникал отражённый свет сверкающей луны из большого мира. Мрак собрался вокруг них, так же, как и он, желающий бежать прочь от золотого сияния. И вместе они знают, что будут делать. Тьма мягко грохочет и весело посмеивается, обволакивая собой ночные виды у стекла — это их последняя попытка отвести стрелки часов назад. Плечи торопливо дёрнулись, скинув зелёный плащ. Берет следом полетел вниз, чудом зацепившись перед столкновением с полом. Чжун Ли всегда говорил, что ему не нравился образ пьяницы-барда, но, даже когда возможность была всецело в его руках, он не спешил менять его. Лёгкие и быстрые шаги мигом привлекли тьму. Она охотно прыгнула угольным шлейфом за посвежевшими потоками воздуха. Одними губами было прошёптано столь важное в глухих стенах, но мигом позабытое за ними: — Пять. Просто потому что сегодня он будет тянуть игру до последнего рубежа.