В пределах

Он хотел как лучше. Он правда хотел как лучше. Бесчисленными мелкими крошками посыпалась древесина, с излишками несвойственной ей тяжести. На стене запечатлелась ещё одна глубокая царапина, прежде чем драконьи когти скрылись под плотными перчатками. Где-то там, на дне той черты остался незваный багровый след, всюду тянущийся струйкой яда за чешуйчатым хвостом, которым Чжун Ли усердно старался отмести свою собственную неряшливость. Честно старался, пока не почувствовал крупную болезненную дрожь слишком строптивого птенца перед обманом. В конце концов он всегда хотел как лучше, пока в итоге не помотал удручённо головой со вздохом, — Оставил отвлекающие детали в комнате, но совсем позабыл об осторожности, — весь мрак до последней крошки покорно разошёлся под янтарным взглядом, предательски раскрыв просчёты своего пленника. Моракс склонил голову, внезапно оказавшийся совершенно безразличным к скудному окружению. Ненужное, бессмысленное, оно тщетно пыталось перенять незаслуженную долю внимания, пыталось заполнить своей неодушевлённостью гнетущую тишину. И лишь капля крови ярко сверкала на осколке стекла. Он ведь хотел как лучше до тех пор, пока лира в руках не оказалась пропущенной мимо малейшего любопытства её законного владельца. Может, он до сего времени хотел бы лучшего, зачарованный крохами тепла и запаха в смятом зелёном плаще, что выглядывал подле кровати. — Или не захотел, решив вновь бросить мне вызов? — со сталью в голосе предположил мужчина, сохранив прежнее спокойствие. В следующий миг его черты слегка смягчились от одной мысли о пугливом бьении воробьиного сердца, — Что за страх даёт тебе право ослушаться моих наставлений?.. Быть может, и сейчас ты просто боишься идти один за пределы? Как жаль, ты так нетерпелив, что принимаешь не самые разумные решения, чтобы обратиться ко мне с приглашением. Музыкальный инструмент растворился в золотых искрах, отливающих слабой бирюзой. Взгляд янтарных глаз скоро блуждал по комнате.

«Шесть»

На губах Архонта прослыла хитрая хищная ухмылка в момент, когда тот заметил краем глаза мелькающий берет из-за чуть приоткрытой дверцы шкафа. Чжун Ли откровенно забавляли попытки этого шустрого птенца переманить внимание на столь малозначащие детали. Чжун Ли забавляла вся его мечущаяся сущность, каждый раз отчаянно находящая лазейки, и в час-другой самоуверенно пытающаяся устанавливать собственные правила.

«Семь»

Область барьера в раме изначально была негерметична. Не было ничего удивительного в том, что божок, чаще всего прячущийся близ него, заметит это. Слабый живой ветерок доносился из разбитого окна. Архонт прикрыл глаза, прислушиваясь к его шуму. — Мой милый, — прошептал ворвавшемуся в комнату потоку Чжун Ли, — Очаровательно наивно полагать, будто я не допускал возможности, что ты воспользуешься этой слабостью защиты, — тот задержался, неожиданно оказавшийся не в силах вырвать призрачный хвост из когтей лýна, — И всё же, мой недогадливый элементаль, неужели ты и правда думал, что держал от меня в тайне столь большое преимущество в нашей игре? Пальцы разжались, и ветер глухим воем отчитал цифру — восемь. Вместо лиры теперь в его хватке рукоять вмиг воплотившегося из янтарно-багровых искр копья. Пусть бежит. Пусть прячется. Пусть… ведь, честно, Моракс хочет только лучшего. — Что же, я буду рад, если путь твой действительно окажется беспрепятственным. — Тихо прошептал с лёгким нечитаемым блеском в глазах, позволяя словам раствориться в густоте ночной тиши. Что-то в этой тишине невыносимо давило на каменную оболочку, забиралось под самую чешую и затем бесцеремонно выкрадывало один из бесчисленных осколков чистого — какого в мире уже не отыскать — кор ляписа из глубины. Разбитое стекло грубо блеснуло в полумраке, заставив навсегда забыть о своём существовании. Он хочет лучшего, и всё это кажется милой невинной игрой, а фантомные капли смертной крови на мятом плаще в его руке — совсем не важной деталью. Пусть Моракс уже слишком стар, чтобы взаправду верить поверхностному восприятию. Пусть нерадивый ветер закружит в своём малом вихре, унося крохи тепла из зелёной брошенной ткани. Чжун Ли просто разорвёт её на части и забудет вслед. И пусть тьма, опасливо вьющаяся под ногами, передаст аритмичным постукиванием камней сбежавшему бескрылому ангелу, как же звучит её голосом цифра — девять. Такими же неровными стуками отбивается гоняемая кровь по артериям живого тела. Пусть бежит, хватаясь за потоки разыгравшегося ветра, нарушая всевозможные правила. — Ох, Барбатос, ты не очень хорош в прятках, раз забываешь одну простую истину: прятаться от меня бессмысленно до тех пор, пока твоё сердце бьётся, и тело дрожит, — мужчина повернулся лицом к золотисто-зелёному лесу, что вмиг стал холоден и чернее ночной мглы, словно покорившись усталому взору, — До тех пор, мой нерадивый ангел, пока ты жив. С уст сорвалось такое одинокое в пустующей комнате, но многозначное за пределами её стен: — Десять.

—

Мрак, отчаянно хватающийся вслед за ветром, принёс с собой отголоски твёрдости камня, заставив Венти судорожно зацепиться за корни деревьев. И в следующую секунду встать, отпрянуть и броситься дальше, не разбирая дороги. Барбатос отчаянно не хочет играть. Игры с Мораксом были сродни киданию мячика в стенку. Чжун Ли никогда не отказывал поиграть во что-нибудь лёгкое, может, это можно было бы назвать даже детским. И чаще всего столь же благосклонно предлагал поиграть сам. И всё потому что Венти упрямился, только прощупав почву и границы чужого терпения. Венти совсем не забавно обижался и едва ли игриво бегал непослушным ветерком от прикосновений. И Венти было скучно. Могильно скучно ждать нового возвращения единственного, с кем дозволялось говорить, чтобы вновь скрываться от него возле полюбившегося окна, искоса поглядывая неморгающим взглядом. И даже тогда этот старик игрался с ним, в конце концов замирая и противоречиво самому себе не натянуто улыбаясь. Игры с Мораксом были сродни киданию мячика в стенку. Барбатос знал исход каждой игры, и с досадой признавал, что ему никогда не победить. Для него нет достаточно хороших жульнических уловок, иначе он бы и не видел единственным развлечением игры с кем-то, кто устанавливает для них жёсткие правила. Местами для пряток не могли быть возвышенности, где можно было бы поймать хотя бы слабый родной ветерок в отделённой от всего остального мира обители. Догонялки вдруг перестали предоставлять достаточно места, чтобы должно порезвиться. А ещё всё это так бессмысленно: в конце юношу всё равно ловят, как бы сильно он не пытался использовать правила в своих трактовках. Венти искренне ненавидел это. Гео Архонт чувствовал каждое сокращение живого сердца. Каждый вздох лёгких, обвитых элементальной крошкой печати. Может, поэтому Чжун Ли и был так снисходителен к нему в вопросах игр. Игры с Мораксом были сродни киданию мячика в бездну, в час, когда его руки пахли кровью, а взгляд наполнялся раскалённым золотом. И сейчас Барбатос бежал. Бежал, потому что часть его всё так же наивно верила в призрачный шанс не удариться головой о третий замок на пути. И может… ещё потому что точно знал, что не вытерпит больше, одолеваемый смутой. Свежий воздух в миг оказался едва ли не истинной панацеей. Разгоняясь под ногами, слабыми потоками подталкивая в спину, выветривая из головы дурные мысли, он приветливо заметал следы с сухой земли за своим Архонтом. Отражения света луны и звёзд сопровождали холодом — более того, лёгким морозом — каждую веточку и лист дерева и куста, шуршащим под торопливыми руками барда. Казалось, скоро он продрогнет насквозь, но всё это было таким неважным. Жёлтая трава на полянах сладко льнула к местам, где протекали из леса в низины ручьи. Дивные бутоны белесых цветов обвивали всю тропу, обходящую дом и сад по ровному кругу. Они выглядывали во мраке, приглашали на верную обустроенную плиткой дорожку, словно голодные блуждающие огни в бескрайнем звёздном пространстве. Чжун Ли вплетал в чёрные непослушные волосы самый лучший цветок из всех и тихо приговаривал нежные слова о красоте юноши, что был тысячи зим как мёртв. И Венти видел краем глаза, слышал, как эти ласковые лилии обещали расцвести ярче, если только до них донесётся его соловьиная песня. И поэтому бежал прочь, ведомый своей собственной тропой, пропуская мимо внимания столько мелочей, что играют с ним свои злые шутки. Но, может, бежал он, потому что цветком, ввитым в пряди, никогда не была сесилия. А, быть может, причина была всё проще, и пряталась где-то на виду, ведь в конце концов дикие птицы в клетках ни за какие блага, ни упрёки, ни просьбы не запоют. Моракс до крепких объятий любит его голос. Барбатос ненавидит. Ненавидит петь для тех, кто не слышит. Ненавидит печать, что прочно установилась вместо потерянного Сердца Бога. Ненавидит золотую клетку. Ненавидит треск ломающихся рёбер. Ненавидит тот час, когда гаснет свет, и льётся густой запах жженого металла.

***

Ему видятся миражи. Видятся образы тех, кто больше не вернётся. Его рука ведёт потерянных и утешает найденных в этих безразмерных пустошах, где нет ни ветра, ни опоры под ногами, ни пыли, ни звука журчащих ручьев. Знал ли он их? Это не имеет значения, пока его музыка вяжет свои ноты в глубине душ. Их лица не видны, и что-то слабо трепещет под призрачный вой северных ветров, что это — к лучшему. Он не помнит их. Они не знают его. Но, сводящий собственный взгляд вниз — в бескрайнюю пустоту среди звёзд — он без устали перебирает струны, и видит все их обесчещенные, плачущие души насквозь. Некоторые из них проходят мимо него, неожиданно обращая внимание. В один момент взгляд невинного приковывает его к месту. Загадочные «они» окружают вслед, и теперь он поднимает голову, чтобы увидеть их изуродованные черты. Их здесь гораздо больше, чем он ожидал, и что-то внутри завывает западным ветром, мучая сожалением его сознание. Музыка невольно стихает, а потерянные уходят в смуту, становясь новыми звёздами на бескрайнем небесном полотне. И никогда более не возвращаются оттуда, утраченные навеки, стоило мелодии дрогнуть. Лишь найденные ждут его, готовые окунуться в ритм новой жизни с пришедшими ветрами. Здесь есть только он, его голос, тянущийся хохочущий мрак, четверо из тысячи ветров, что преданно помогают ему разносить чистую мелодию в небытие. И самое главное — в оторванном месте в неизвестном времени и в пространстве сознания бессмертных воздушных потоков… есть они: утраченные, потерянные и найденные. Он продолжает петь, призывая души кружиться в медленном вечном танце. У них полно времени до следующего цикла, здесь, где их смертные сущности более не являются ограничением. Он вновь закрывает глаза, когда южный ветер пересказывает ему горький плач и безнадёжные молитвы заблудших. Это — блуждающие огни, которым он помочь не в силах, потому что он — такой же, как все они. Он — поэт ветров, что не возвышается и остаётся где-то в толпе, существующий лишь как чистый ведомый голос. На их щеках застыли чёрные дорожки от безудержных слёз, а кто-то до сих пор смотрит на него, безвинный, убитый кем-то, кто слышал последний плач и не дрожал. Их здесь много, не помнящих ничего, кроме шагов бессменного танца над простором, где никогда не упокоятся увядшие в собственных грехах — непрощённые кем-то, кто слышал их первый плач и кто пустился в мрак вместе с ними, не сумев после последовать на свет. Он узнаёт их лица. Лица тех, кто засыпает у него на коленях под тяжёлый марш, чьи разбитые мечты отрываются от астральных тел и угасают, не успев занять место среди звёзд. Бог утешает до тех пор, пока светлые души не будут спокойны. Бог берёт их за руку и длинной тропой проводит к другому краю: молодого доблестного защитника, стремившегося разогнать тучи и добиться рассвета; магистра, не жалеющего сил и отчаянно старающегося выстроить счастливое будущее; проклятого дитя, что на распутье выбрал дорогу борьбы и сражался до последнего, за то, что было дорого сердцу; усердную служанку, так и не исполнившую мечту стать рыцарем, но стоявшую до конца перед в разы превосходящей древней силой; алхимика, созданного порочным, но ясного в картинах прошлого и настоящего; Все они столь разные, они выделяются из общего хоровода. Их души сверкают несуществующими в земном мире цветами, и он запоминает каждый из них, чтобы больше никогда не увидеть. Они тоже узнают его лицо: Бога, улыбчивого смертного мальчишки, ветерка, несущего перемены к лучшему, — но у них более нет слов, чтобы попрощаться. Он поёт для тех, кто продолжает слушать, наставляют взгляды на него — в кругу неспешного танца, — потому что иначе пустоту заполнит мрак, и тишина вновь настигнет каждого из них. Упавшая на колени перед ним плачется чистая, невинная и добрая душа. Она совсем недавно в этой вечности, пусть никому из них здесь не ведомо время. Она глупа и просит прощения у него, поэта ветров, за то, что лишена голоса. За то, что не ведёт потерянных за руку, за то, что теряет надежду утешить тех, что верно остаются перед ней и гаснут, не успевая дойти до края перед новой жизнью. Её душа сияет невероятным, нежным-нежным чистым-чистым цветом пресного ручья, освещающим лица, что никогда прежде не тянулись к нему, но обратили взор на неё. Она безмолвно извиняется и одними губами произносит молитвы, а он неустанно поёт и с изумлением рассматривает лик тех, кого раньше не замечал. Между ней и ним стена, возникшая из неоткуда и уходящая в никуда. Поэт спешно кладёт руки на её призрачную поверхность, а его бессловесная песня внезапно дрожит, не смеющая прерваться ни на долю бескрайней вечности. Тьма подбирается ближе и уводит за собой потерянных, что безвольно плывут за её покойной тишиной. Художник, чья душа отливает первозданным мелом, и принц проклятых земель смело хватают уходящих за руки, неизменно сами ближайшие ко мраку. Он зовёт их. Впервые его голос на важнейший грани, готовый сорваться горящим камнем вниз в звёздный простор. Она плачет, единственная слышавшая его отчаянный зов. Она плачет и смотрит на него совсем не так. Для неё он не глупый мальчишка, не бесформенных дух и давно не её Бог. И она делает то, что встречается с тьмой лицом к лицу, отпуская родную руку рыцаря, за кем следовала до конца в прошлой жизни. Её искренняя душа разрывается и несёт тихую песню со слепой надеждой. Она до последнего смотрит и надеется на него, разгоняя собственным звучным голосом подкрадывающуюся в тишине навечную гибель. Восточный ветер скоро уносит эти миражи от его раненного сознания, и все лица вновь становятся неразличимыми.

***

Венти сбивается с пути и резко останавливается. Его мутный взгляд продолжает беспорядочно бегать по дремучему лесу, когда гнетущее затишье четвёртого часа заявляет свои права. Оно вновь его настигает — злая гончая из страшных снов. Деревья бесславно хохочут и тянут свои длинные чёрные ветви к его ногам, закрывают густой листвой небо и скрывают тусклое отражение луны. Барбатос беспокойно сжимает исцарапанными пальцами ворот запачканной рубашки. Игра не честна, её правила не честны — против Венти играет кто-то, кто имеет власть над ходом игры; кто-то, кто знает, как играть; кто-то, кто молча наблюдает и смеётся над тем, кто играть не хочет. Он не должен был участвовать в этих жутких жестоких играх, однако выйти из них уже не волен, когда перед ним пепельной дымкой возникают мельком выглядывающие силуэты жертв. Моракс уверял, что не злился, прижимая его, встревоженного и давно понимающего то, что дракон пытался тщетно скрыть. Лесные пейзажи начинают выглядеть для торопливых глаз, словно одна и та же картина ослепшего художника. Венти глубоко вдыхает и ни на миг не думает расслабляться. Прислушивается к лесу и не слышит ни звука. Где же грань? У этого маленького поддельного мирка должна быть грань, где он встретится с очередной стеной элементального барьера, что воплощает собой печать. Где же прутья клетки, Моракс? Почему только что протоптанный путь тянется вечностью? Холод выжидает удачного момента и забирается под мятую ткань, стремясь ухватить горячее живое сердце. Что-то внутри болезненно сжимается, впиваясь в лёгкие. Юноша сгибается, схватившись пальцами за грубую кору, что жадно впитывает капельки алой жидкости. Грудь разрывает всё сильнее, чем он дальше уходит от злосчастного дома. Горные ветра, пришедшие даже без зова своего бога, буйно метаются рядом. Треплют волосы, обдувают щёки, занося мороз глубже к костям. Венти ни в чём не винит их. В конце концов, лишь так они, отродясь приносившие метели, могут позволить ему вдохнуть по-настоящему свежего воздуха из большого, родного, свободного мира Тейвата. — Простите, тот, кто владеет этими землями, обманом поставил на мне клятую печать, что держит мои крылья связанными и силы ограниченными: в ближайшее время мне никак не взлететь, — ослабший Архонт невесело усмехается, провожая их неуловимые ветряные хвосты взглядом, — Я доверял ему… по-настоящему доверял, после того, как мы остались последними из пантеона. У меня немного времени, друзья, — он чувствует, где я. Ветры недобро завывают, кружляют нарастающей бурей, бесцеремонно обламывая ветви гнетущих деревьев и отбрасывая все камни в округе. Они злятся, и Венти их абсолютно понимает. Венти тоже зол, когда шею внезапно отдёргивает златой цепью. Венти тоже ненавидит, когда на первых лучах рассвета сквозь тёмные окна и туман встречает безобразные лица невинных. — Если бы вы могли мне помочь… — шепчет Барбатос и смотрит вверх, расправляя руки и поддаваясь восходящих потокам, что наполняют битые лёгкие жизнью. Брови на миг хмурятся, выражая неприятные мысли и что-то ещё, сложное и едва ли им понятное, — Но поймите, злость бессильна, это только усложнит ситуацию. Разделитесь, — худое тело подрагивает, покрываясь мурашками, но горные ветры внимают каждому слову признанного Архонта, стараясь совладать со своей давней яростью, — и узнайте, в какое время он может соизволить явиться. Венти уже ощущал, что дальше бежать попросту не имеет ни малейшего смысла. Буйные потоки безнравственно разграбили однотонную местность, оставив слишком заметные следы для преследователя. Метка на груди сжалась, так же, как ветры Барбатосу, рассказывая Мораксу, откуда исходит чужое волнение и неприкрытый страх. — Найдите их обоих, — неожиданно тихо окликнул он, — Мы не можем допустить, чтобы битва между двумя разъярёнными драконами стала причиной ещё тысячи трагедий, — в глазах Архонта пронёсся отблеск ясной печали. В прошлый раз предвестник северных холодов прорвался в пределы Обители. Совсем малый, но проворный он смог сквозь единственную лазейку в защите нашептать пленному, что Восточный Ветер взмахами могучих крыльев разогнал дымку облаков и свернул горы в поисках своего лучшего друга. Что-то в его душе тогда разбилось. И осколки легли прямо-прямо под холодное окно. Путь был совсем рядом. Только рукой подать, и верный соратник помог бы разорвать прорех в тонкой негерметичной области барьера за плотными занавесами. Барбатос не был запуган, однако никогда не выдавал своего интереса, даже когда проводил большую часть скудного досуга склонив голову на поверхность стекла, откуда безразлично наблюдал за сменяющимися днями. Путь совсем рядом, но дальнейшая его тропа сплошь укрыта туманом. У неё не было хорошего конца. Как и для него не было права на победу в чужой игре. Может, поэтому он и продолжает действовать вне её тесных рамок. Бард часто врал и тревожил Чжун Ли, отворачиваясь от него и по-прежнему общаясь с ветрами. Он врал, и пел им песни, с тяжёлым сердцем скрыто прося вести Хранителя в ложном направлении. И всё потому что в его глазах проносился отблеск печали, который верные подручные всегда путали с гневом. Определённо, у него больше не будет возможности скрыться от пронзительного болезненного внимания. Пусть иллюзорный выбор не тревожит невольный дух. И как бы то там ни было, сейчас обозлённые, сошедшие с верхушек горных хребтов, ветры так и не поспешили разойтись. Они нетерпеливо шептали и завывали, толкая друг друга. А в какой-то момент Венти заметил, что тьма в густоте ночи пустила трещину. Поспешно шагнув вперёд, Барбатос сделал глубокий вдох, и с его стороны пришёл новый сильный поток разгорячённого воздуха. Смешиваясь неуловимыми нитями с силой морозных братьев, вихрь потерялся меж зеркальной иллюзии, создав большую брешь в ней. Голова пошла кругом, но было в этом замешательстве и что-то приятное, что грозило манящей опасностью и в конце концов удерживало страхом. Живот вполне ожидаемо свело, и Архонт свалился на колени, дрожащими пальцами схватившись за грудь, подавив крик слабым воем. Дыхание сорвалось, когда печать напомнила о себе покалывающим жаром, что проходил волнами мелкого песка — осколками разбитых стекол — по каждой клеточке ослабленного продрогшего насквозь тела. «Злая грань…», «…за пределами», — наконец шепнули вразбой союзники, отогнав хищный мрак, что подбирался незаметно, устремившись выкрасть себе долю божественной крови. Бард сжал челюсти и поднял голову. Бескрайний лес действительно показался совсем другим, когда прямо за ним раскинулись крутые острые склоны вспоротой земли, грубыми узорами отражающие на себе лунный свет. Венти чувствовал, что воздушное пространство Обители ширше, нежели он мог увидеть. Всё ведь так просто: хозяину этого трижды проклятого волшебного чайника безразлично, что происходит у границ подпространства — он волен перемещаться так, как ему угодно. Венти подходит вплотную к краю поляны, где расходятся из почвы чёрные корни и под обрывом начинаются не менее враждебные скалистые пустоши. Чёртов крысолов, чёртов старик, так искусно владеющий техниками защиты и иллюзий, что веками практиковали твои подручные адепты, защитники гавани Ли Юэ, до жителей которого ты так безнравственен. Тираны рано или поздно падают, Моракс. Он искренне хочет покинуть это место, и чтобы сделать это без вмешательства адепта или давно отобранного пропуска в Обитель, придётся добраться до самой границы. Полоз. Сущий полоз и ревнивый эгоист. — Он близко, так ведь? Верные спутники вперебой шепчут разные варианты, и все из них говорят: да, властитель земель здесь, выжидает, приглушив дыхание, что горячо, как солнце. Венти отчего-то допускает мысль о его больших тёплых ладонях, и отчаянно хватается за мороз. Рывком поднимается на ноги, стряхивая пыль. На памяти — лишь запах крови. Голову вновь кружит, когда ветры стараются разогнать дурноту и подталкивают в спину. Его совсем не забавляют игры, что из незамысловатых пряток перерастают в неоднозначные кошки-мышки. Сердце бьётся с болезненной для себя скоростью, каждый раз ударяясь о сжимающую его клетку. И в одну секунду пропускает удар — из-за мрачных ветвей доносится неестественный блеск янтаря. «Боишься, что потерял драгоценный контроль над ситуацией, педантичный ящер?» Странно, но в некоторых случаях, чем сильнее Барбатос рвался к воле, тем больше он в итоге получал. На лице юноши проявляется хитрая, не предвещающая ничего хорошего улыбка. — Дальше я сам, — срывается с губ, заставляя суровые потоки разразиться неприятным удивлением. Они явно негодуют, донося до ушей осколки разбитой ночной тишины, — Даже сбежав сейчас, мы не добьёмся настоящей воли. Вместе с отзвуками лесного шума Венти слышит нечто ещё.

«Посмеешь шагнуть за край, бескрылый ангел?»

Нехотя, горные спутники один за другим разлетаются, подавляя буреносную ненависть. Желание их Архонта важнее, они доверяют ему. Как и он доверяет им и не доверяет земле, медленно, но ощутимо расходящейся под ногами. Правда, посмеет ли ангел ступить на самый обрыв? Рискует ли лишиться всего, что остаётся напоминанием о небе? Венти, точно пытливый ворон в темноте, замирает на месте, уверенный, что за ним наблюдает не менее любопытный воистину хищный змей, знающий лишь один ответ. Змей — не гадюка, змей — не кобра, змей — не полоз и не удав. Змей — Дракон Скал, кровожадный для развлечения, терпеливый для обмана и решительный для резкого броска вперёд — на самое лезвие. Венти ловит неприятную ноющую мысль: он боится его куда сильнее, нежели голодного сумрака и морозной злой природы. И сглатывает: ведомый путь к воле — не за скалами, он — в самом их сердце. Его холодные стеклянные глаза выделяются во мраке чистым золотом. Терпеливый и выжидающий, ящер неотрывно следит за каждым движением присвоенного птенца. И Венти безошибочно знает: он хочет быть ближе. Ближе, чтобы обнимать и душить, чтобы греть и ломать, чтобы целовать и впиваться клыками в губы. «До сих пор медлишь, хоть ситуация пошатнулась в твоих руках». Золотистое сияние исчезает и мешается с лучами рассвета. Барбатос бесстрашно шагает к краю, отдаляясь от мрачных хохочущих деревьев, чья грубая кора до сих пор напоминала о себе царапинами на руках. Ветры воют вразбой. «Очевидно, проверяешь сверну ли я назад, испугавшись высоты, как хотел бы того ты. Но всё это чуждо мне, Моракс. Конечно же… я понимаю твоё желание — пойми же и ты меня». …Внезапно земная опора сама собой уходит из-под ног. Венти, давя крик, шустро хватается за выступы колких корней, расцарапывая нежную кожу сильнее и окрашивая кору яркими следами. Он пожимает ноги, полностью забираясь на выступ. Под ним — жуткие каменные пики, недвусмысленно сверкающие под светом приходящего Солнца. Ветры вьются в округе, особо беспокойные, стараются поддержать. Они льнут к груди. Туда, где под потрёпанной рубашкой просвечивается метка Гео.

«Рано или поздно ты сам последуешь ко мне, когда обожжёшься о собственную пылкую свободу»

Барбатос хитро и совсем уж невесело усмехается, вдруг беспечно отпуская старый корень. Его глаза закрываются, а сознание плывёт на волнах переполнившей энергии. И в этот раз он любой ценой вырвет пару часов в большом мире Тейвата, чтобы посвятить вечному танцу теней. А вместе с ним — самый крупный и яркий осколок первородного кор ляписа.