В пределах

Образы были совсем рядом и в следующий момент отдалялись. Поет ветров не видел, но слышал разрозненный шёпот четырёх Хранителей, тысячи родных ветров. Он знал, что его ищут — и не только ветры. Он знал, что злость и месть здесь не помогут. Он осознавал эти жуткие риски. Веннесса не стала бы терпеть вида пленённого и обесчещенного Бога Свободы. Двалин не смог бы оставить лучшего друга в клетке другого дракона. Андриус без раздумий вызвал бы на бой того, кто заведомо превосходит остаток сил его духа. С тяжёлым вздохом и со вторыми лучами рассвета Венти открыл глаза. В окружении злых холодных кедров он лежал на неестественно тёплых ровных камнях, невольно положив голову на чужие колени. Моракс… Моракс игрался с ним в безобидную простую игру с единственным твёрдым правилом — никогда не пытаться переиграть создателя в ней. Церковные колокола отбивали ранний шестой час. В это время Анемо Архонт слышал сотни молитв, что благодарили ветры за ту неизвестную для них песнь, что вела души потерянных — ушедших из смертного мира. В это время он отпускал лиру во владение ветрам, а через два часа вновь брал и позволял пальцам пуститься в свою божественную игру, усмиряя жестокость и прогоняя мрачные голоса, ревущие и скребущие в густоте мироздания. …Но сейчас Венти лишь смотрел усталым взором на свои кисти, на которых полосами прижились глубокие порезы. Сможет ли он играть в таком состоянии? Сможет ли скрыть то непреодолимое волнение, когда сильные руки притянут его ближе, без сопротивления усадив на самые бёдра? И это ли — то, что его тревожило, когда шею опалило нечеловечески горячим дыханием, и даже злая природа вокруг смолкла, беспринципно повинуясь одному немому приказу? В тишине Венти покорно замер, изредка переводя взгляд то на острые ветки в высоте, где толстыми жилами бегали за неуловимой бирюзой золотые искры, то на непрекращающееся свечение у чёрных ладоней держащего его дракона. «Всё решаешь, что делать с проказным ангелом, Моракс?» — с долей иронии подумал Венти, — «Верно, не так-то просто выбрать наказание для того, кто говорит, что готов принять любое из них». Без намёка на прежнюю нежность Чжун Ли провёл пальцами меж волос, задержавшись лишь на тусклых бирюзовых прядях, стряхнув с них пыль… …после неспешно спустившись к шее, на миг зацепил золотистую ленту ошейника. Она давила, ковала сталью горло, заставляя чувствовать неизбежную принадлежность, которую раз за разом внушал ему Властелин Камня. Лесная чаща показалась далёким дивным сном — сейчас вдали виднелась такая же бесконечная цепочка из деревьев. Никаких скалистых пустошей за ними. Правда… ли они там были? И деревья теперь совсем не были мрачными — скорее просто взволнованными, недружелюбными. Почему-то бард знал — коснуться их, и уже не будет той грубости коры, что зло впивалась в пальцы. Конечно, всё это, потому что Моракс рядом. Потому что защитит его от невзгод дикого вольного мира, несмотря ни на какие жертвы. Венти вздохнул, прикрыв глаза. Стоит только ждать, подобно сбитому орлу в плену заигравшегося змея… …Когда струна дрогнет, приковав звуком всё внимание. Ох нет… нет… Лира… она правда у него. Лира Небес, её нежные струны оказались ввязаны в столь же простую ненавистную игру. Барбатос без лишних раздумий потянулся к ней, но осекся перед самым её крылом, не заметив — ощутив на коже касание. Раны высохли, перестали кровоточить, но, казалось, согретые, болели только сильнее. — Отдай… отдай её, пожалуйста. Едва слышный смешок — или просто шум бездушного ветра — разнесся над головой барда. — Как же я могу отказать, когда просишь ты, мой милый певчий ангел? — Венти не видел его, и был уверен: на его губах цвела ухмылка — или раздражённый оскал, — Но ты знаешь, что нужно сделать сперва. Да, да, он знал, что должен просто подчиниться, без ропота осознанно подпустить чужие руки к самым основаниям крыльев, с которыми позволяет себе предельно много свободы. Должен остановиться, учиться жить в тесности и покорности, забыв напрочь свой прежний мир. Он знал это с самого начала, после того, когда только по наивному доверию позволил ему подойти слишком близко в час своей слабости. Нутро сжалось, вспоминая самый первый сдавленный вдох, стоило печати приковать мальчишку к полу у ног его предавшего. — Она ведь у тебя не просто так. Откуда… ответь, прошу, откуда она у тебя. Душа завыла, тщетно пытаясь разогнать ветрами тот жаркий воздух, где витали капли первой крови. Но сил уже не оставалось. И звон церковных колоколов начинал иметь больное, колющее и режущее значение для сердца, что пропускало и подпускало к себе удары один за другим. — Конечно же, не просто так. Я искренне хотел порадовать тебя небольшим развлечением. Знаешь ли, я был расстроен, когда ты не обратил на мой подарок ни малейшего внимания, — Чжун Ли слегка прикрыл глаза, примерив инструмент прямо к груди барда. Палец его коснулся центра, куда вновь вернулась золотистая метка, — Но главное, что твоя лира снова здесь, в моих руках, всё остальное — моё занудное старческое дело, — произнёс он без заметной издёвки, которую ожидал бы услышать Венти. Что-то недоброе скрывалось за его спокойным, едва ли шутливым тоном, — Уверен, тебе это будет совсем неинтересно. — Хватит переводить тему, расскажи об этом! Нельзя попросту показать что-то ценное и умолчать про то, как это оказалось у тебя! — беспокойно возразил Барбатос, подскочив с колен и оперевшись руками на чужие плечи, — Я обещаю, что буду слушать! Барбатос замер от сдавившей внутренности печати, стараясь выловить из глубины драконьих зрачков отблеск злости. Не раздражения и твёрдости, но той самой злости, которая всегда стихала рядом с ним. Да, конечно же, Моракс никогда не злился на своего ангела, даже если тот слишком любил играть не с ним, а со своими ветрами, какими-то там смертными и такой плохой-дурной высотой. Он засмотрелся без тени насмешки или обиды, ведомый лишь слабым страхом, что вот-вот упустит что-то важное. Этим важным был крохотный шанс на его собственную крохотную победу. Маленькую, хитрую, незаметную. И спустя секунду… он поник, медленно осев обратно под прожигающим взглядом.

Трепетную, чувственную, сильную вне боя

— Барбатос… иногда любопытство совсем не к месту, — пальцы надавили на затылок, напомнив о пределах, — Сейчас один из тех самых случаев. Я надеюсь, ты понимаешь, что поступил очень плохо со своим опрометчивым побегом, — юноша слабо кивнул, внимая этой отвратительной очевидной лжи, — Прежде чем вернуться, я помог одному искателю приключений, застрявшему в горах. Нет, не беспокойся, его рана не была серьёзной, однако мне пришлось немного испачкаться, — мерными поглаживаниями, каменной хваткой, тот полностью прижал голову покорённого архонта к груди, — Но, мой глупый, разве я бы позволил, чтобы хоть одно пятно появилось на твоей одежде? Если она ещё была бы цела. Младший в его объятиях поджал губы, устремив взгляд куда-то вдаль. Там, где виднелось отражённое небо из внешнего мира, ранее солнце, неестественно тяжёлые облака и… ни одной птицы. Глупость, глупость, Моракс, сложно представить, как можно помочь человеку, чтобы на лезвии твоего оружия осталась его кровь. И зачем же ты тогда так усердно пытаешься скрыть это от его взгляда? Дурно. Тонкая струйка аромата безумно тяжкого металла неслась от ткани его одежды. Больно. Больно узнавать в ней ноту тусклого аромата упавшей звёздочки Мондштадта. Чжун Ли не стал держать юношу дольше, чем стоило дрожащим рукам впиться в грудь. Барбатос резко отпрянул. Голова кружилась, желудок вновь сводило, как тогда, когда из тела горячим порывом вышли крохи элементальных сил, чтобы вихрем прорубить брешь в зеркальной печати леса. Сейчас было иначе. Сила не выходила из тела — она таяла внутри, зарываясь вглубь печати и пропадая там насовсем. Знал ли об этой особенности сам Моракс?.. — У тебя потрясающее чутьё, мой крохотный птенец, — Венти закашлялся, на что Чжун Ли лишь неявно усмехнулся, поглаживая растрёпанные волосы, — И сейчас я понимаю, насколько же ты не переносишь присутствия грязной смертной крови, — голос его стих, шёпотом в тишине, где-то около юношеской шеи опаляя кожу. И кажется, ошейник, точно горячее золото оставлял жённое клеймо за собой, — Из ошибок непременно важно выносить то, что поможет их не повторять. Мой ангел… Венти, — звучит тягуче, леденяще, несмотря на всё тепло. Ему нравится это имя, он смакует его, каждый раз пронзительным взглядом оглядывая им именованного, — Помнишь, я говорил тебе, как нужно справляться со страхом? Неужели ты был так же невнимателен и совсем не слушал? Он прижал названного соловья ближе, вдруг осторожно примерившись явно проявившимися клыками прямиком к пульсирующей сонной артерии. Возможно, Моракс и правда не знал, что значит по-настоящему бояться. «Будь рядом со мной, чтобы хорошо чувствовать тепло моего облика. Обними меня как можно крепче. Не шевелись ни в коем случае, не уходи до тех пор, пока я не разрешу. Закрой глаза и вслух, неспешно, сосчитай до пяти. Игнорируй запахи, забудь про ветер и чужие голоса. Полностью отдайся в мои руки… К тому моменту, как я досчитаю до десяти, ты забудешь и о страхе. Он не должен омрачать твою душу, мой ангел, будь рядом со мной, и я тотчас избавлюсь от любого, кто посмеет посягнуть на её безмятежность». Венти сжался в скверном ожидании, почувствовав, как острыми лезвиями клыки проходятся по плоти, в считанных мгновениях от того, чтобы подобно тонкой золотой удавке, пустить непозволительно обильный ручей яркого-яркого алого. — Ведь не смотря ни на что, ты должен понимать, что твоя сохранность для меня на первом месте, — прошептал Чжун Ли и оставил только краткий поцелуй, слегка поглаживая барда по напряжённой спине, — Ты должен всецело доверять мне. Так будет проще нам обоим, верно? Барбатос не поднимал глаз, казалось, совсем перестал дышать. «Верно, нет дороги проще, чем та, что ведёт неустанно назад» Он не вырывался, не пытался отстраниться, словно бы действительно приняв свою участь. Однако Моракс ясно видел, что сковало хрупкое тело отнюдь не доверие, а чистый неподдельный страх. Его побелевшие губы неохотно шевелились, выдавливая такие простые слова: — Пожалуйста, прости меня. … «Пожалуйста, пойми меня». Едва играющая на устах мужчины улыбка растворилась, взгляд стал мрачен — мрачнее злой ночи. — Я всё понимаю, — повторял, уже плохо различая: для убеждения ли другого или заверения самого себя, — Подобное больше… не повторится. Тени разошлись. Наступал рассвет. Неестественный, принесённый откуда-то извне. Его свет играл на волосах, перескакивал дальше в глубину бесконечной чащи, раз за разом напоминая бессмысленность в рамках всей игры. Венти помнил: каждый его невинный, выдаваемый будто бы за неосознанный, побег заканчивался так. Не сбежать в кошки-мышки. Не спрятаться в прятках. Мышцы шеи слегка заныли, вспоминая горячие касания. Чжун Ли… его игры были так скучны и предсказуемы. Выход за их пределы сулил непредвиденными последствиями — это не первый раз, когда Барбатос так стремился к той опасности, которую тщетно внушал ему старейший из всех ныне живых. Сейчас по-другому — сейчас так сложно скрыть собственную мятежность. — Твоим голосом ложь звучит отвратительно, — покачал головой Гео Архонт, резко потянув юношу за золотистую ленту ошейника. Лишь на секунду, на странную нездоровую секунду, показалось, будто кожу обожгло порезом от него, словно фантомной ветвью терна. Бард сглотнул, стараясь унять неприятные эмоции. Следующим мигом Чжун Ли изменился в лице, — Эта дрожь… Венти, ты совсем не принимаешь свою ошибку. Всего пара искр сверкнула в бирюзе. Он был слаб, слишком слаб и одинок, чтобы противиться. В его глазах была лишь бессильная тревога, лишь жалость. Как на него можно было злиться? Быть может, он и сам не знал, как сильно сдерживался Моракс, чтобы не впиться в эти бледные губы долгим-долгим поцелуем. Действительно, быть может, это и напоминало ему раз за разом: ведомый путь на волю не за скалами — он в самом их сердце. А, возможно, чем больше он боролся, тем больше в итоге получал. Потому что это Венти, тот самый мятежный и нежный ветерок, с которым иначе не бывает. — Прости, мне… правда нужно было побыть одному, — с усилием выдавил юноша, — Прости, пожалуйста… когда ты пришёл глубокой ночью, я всё не мог уснуть. Мне вдруг стало так душно в своей комнате. Запахло тяжёстью, металлом, — чем угодно, лишь бы вновь не повторять гнетущее «кровью», — Это было плохо, это было очень плохо. Людская или звериная, своя или чужая, она не должна проливаться… с такой жестокостью. Знаешь, чего я действительно испугался? Моракс оставался внешне спокоен и невозмутим ко всем словам, однако дыхание его сбилось в тот самый момент, когда худые подрагивающие руки обхватили пояс. Он обнял его крепче, на грани с удушьем, бессознательно всколыхнув старую травму своего ангела. Опасно живое сердце остерегалось отпустить, — ты говорил, что без раздумий убьёшь любого, кто сделает что-то плохое против меня. Голос его мило дрожал, и звучал даже более, чем наивно-искренне. Но что-то прямо противоречило всем убеждениям в его мутном взгляде. — И Моракс… ты ведь тоже соврал мне. Гео Архонт нахмурился, словно собравшись напрочь опровергнуть эти слова, но прежде, чем ответить, очевидно, задумался. Венти не мог знать, о чём, — дракон не давал ни единого намёка на своём лице. Но Моракс понял всё, что было спрятано за этим тихим обвинением. Казалось, он уделил даже слишком много внимания тому, чтобы стереть с ладоней и одежды мерзкую жидкость — и всё равно, этого не хватило. Он узнал её. Настоящего владельца пролитой крови. Напуганный, бедный, чересчур проницательный птенец. Неужели он на самом деле испытывает такие большие проблемы с доверием? — Ты всегда был излишне добрым и понимающим. Невольно, мой ангел, твоё сочувствие представляет тебя на месте тех ничтожных, кто смел когда-либо пользоваться твоим теплом и поддержкой, — с лёгким вздохом произнёс Чжун Ли. В нём не было той самой злости — её перекрыла, прогнала дрожь хрупкого и скованного тревогой такого человечного ветра. Слабое непонимание, смутное разочарование, — Значит, твой страх действительно так тесно связан со мной? …И кто же в его жизни посмел показать ему обиду предательства? — Глупость, мой милый, считать меня своим врагом, это же всего-то игра, правила которой просты и понятны. Пока ты со мной, нет ничего непоправимого, — сорвалось с его губ так очевидно, словно очередное напоминание о губительной высоте. Всего через секунду он отпустил ошейник и отвернулся, стараясь скрыть то, что его бесценный ангел и так понимал. Нечто непоправимое всё же было и будет. Но разве должен был знать Барбатос об этой грубой, лишней в их отношениях, части? — Когда же ты уходишь далеко, нельзя ни на кого и ни на что полагаться. Ты прекрасно осознаёшь всю небезопасность своего окружения, и запомни, оно гораздо страшнее меня, — повторял он привычно, строго, однако Венти ясно чувствовал ту первородную буйную энергию в его пальцах. Она растекалась тягучим золотом на шее сложными узорами давно забытого цивилизациями письма, тянула к земле, но отчего-то сдерживалась янтарным блеском в глазах. Трещинками в земной коре, — Они представляли угрозу, Барбатос. Мне не оставалось выбора. А, может быть, в его собственных птичьих костях, что болели и подрагивали от всепроникающей тяжести чужого элемента. — Мой пугливый ветерок… Я давал тебе шанс остановиться, помнишь? Конечно, помнит, но кивнуть в ответ кажется отчего-то непосильным. Помнит хорошо, до мельчайших деталей: где-то там, на краю леса, перед открывшейся брешью в печати, когда ветры бесперебойно завывали: «ждёт, властитель земель выжидает, затаив дыхание, что горячо, как солнце». — Моя сила призвана защитить тебя. Разве она давит на тебя сильнее, больше, чем та жертва твоей крови, которую губит этот жестокий мир? Милый, если бы ты вернулся добровольно, я бы помог твоим ранам затянуться безболезненно… но ты должен усвоить свой урок. Некое неясное сожаление прозвучало в глубоком голосе. Совсем не та хладнокровность, которая отбивала секунды жутким пронизывающим упрёком за запертой дверью. А ведь сейчас Моракс проявляет неслыханную, ещё большую слабость, позволяя себе почувствовать собственную вину за чужие страдания. — Мне правда очень жаль, что я не послушал, — Венти поднял взгляд с неожиданной искрящейся надеждой, которую Властелин Камня уже и не видел, — Я больше не буду убегать из своей комнаты, как бы душно мне не было, честно-честно! Если так будет нужно… я готов к любому наказанию, я правда заслужил! Ветерок колыхнул листья кедра, нависшего над их головами — это Архонт, вопреки всем словам, поджал незримые крылья плотно-плотно к спине. Но, может быть, он бы и продолжил говорить, смотря столь чисто, если бы угольно-чёрная рука не легла тяжело на щёку, призвав отложить все извинения. Либо ему так не понравилось слово «наказание»? — Так тому и быть, — с неким разрозненным удовлетворением испустил Моракс, отчаянно пряча стук собственного сердца: не верит, старый полоз, не верит он его словам, но в конце концов сам сказать большего и не может, — Сегодня я пересмотрю всю систему безопасности. Ближайшее время ты постоянно будешь со мной. Ни на шаг, Венти, больше никаких ключей от замков. Я покажу тебе… что меня не нужно опасаться. …Не верит, но слушает. Дракон внимательно слышит и слушает. — Я знаю, как могу извиниться перед тобой! Воскликнул бард, осторожно дёрнув за ворот. Запоздало он обратил внимание на то, что форму худого тела больше не сдерживал корсет. Но и холода более не было — его затмила жгучая властность, которой Моракс сменил свою настойчивую ласку. Вскоре, когда солнце достаточно осветит лесные пейзажи, пробьёт восьмой час утра. За это время Анемо Архонт обязан взять лиру к рукам! — Извинения не так важны. Главное, чтобы ты впредь относился с полной ответственно- — Пожалуйста… — сдавленно перебил юноша, строя самые виноватые глазки, что он выучил за свои века, — Позволь мне сыграть для тебя. Мелькнул интерес в янтарных нечеловеческих глазах — этого музыкант и ждал. Моракс вздохнул и разжал объятия, тем не менее придерживая шустрого барда за талию, едва задевая пальцами бледную кожу, лишь изредка покрытую красной сухой коркой, через порванную рубашку. Он сменит её, подарит новый плащ взамен разорванного, если пленник будет верен своим обещаниям вести себя хорошо. И если же нет… Чжун Ли со страшным малопонятным волнением признает, что злиться не будет. В конце концов кровь Барбатоса слишком печально-сладка на вкус, чтобы позволить ей пролиться вне игры. Порезы, царапины, цветущие гематомы, ушибы — всё это затянется естественным ходом на живучем и таком одновременно хрупком человеческом теле. Гео Архонт хочет лучшего, и лишь раны до той поры останутся напоминанием невольно одомашненному ангелу о холодном злом мире. И тёплых надёжных объятиях любящего исключительно его дракона. За спиной засветили лучи рассвета. Спустя такое большое время Священная Лира оказалась в руках своего законного владельца, но… струны не засияли, вкрапления бирюзы не поприветствовали ласковыми потоками ветра. Не узнала. Не узнала ни Бога Свободы, извиняющегося за собственное стремление к воле, ни энергию горных ветров, что своей свежестью ненадолго насытила его тело. И она так же ослаблена предусмотрительно для его жажды свободы. Двалин не услышит отсюда тихого покорного пения. Тихого — и пусть внутри всё закипало. — Венти, ты прекрасно знаешь мой ответ, — он положил ладонь прямо напротив мятежного живого сердца. Именная печать испустила ощутимую волну, откликаясь на прикосновение, — Скажи же честно, тебе нравится мой подарок? Анемо Архонт опустил голову, скрывая странный, слишком влажный блеск глаз. Однако Моракс заметил в истощённой синеве гораздо больше искренности, чем прежде. — Нисколько. — внимательным, необъяснимо опасливым взглядом осмотрев вещь, ответил он. Потоки ветреного элемента внутри тканей замедлились, оставив лишь тихий звон в ушах. Подобно разбитым осколкам сердец и надежд, подобно резанной ткани живых и мёртвых тел. «Ты разбиваешь всё, что мне нравится, намереваясь стать единственным. Смешно, Моракс, выбор порождает волнение перед ощущением свободы, но его отсутствие — отчаяние и не более». — Барбатос… — эхом раздалось в глубине. За лесной чащей или сознанием, твёрдым или до нежности дрожащим голосом — разобрать было невозможно, казалось, звуки сплетались и звучали в унисон, — Я не смог бы выбрать другую. Лира в его руках легко сверкнула бирюзой, услышав знакомое имя, а после сразу погасла. И Барбатос, и Венти — оба здесь. Оба не хотели бы этого. Анемо Архонт дёрнулся, почувствовав тёплые прикосновения на щеке. Спустя секунду — на губах.

«Не смог бы выбрать другого»

На губах мягким и в то же время до одури властным поцелуем, что держался гораздо дольше положенного. Моракс отстранился, но в лёгких мразотное чувство удушения лишь усилилось, становясь всё более невыносимым. — Идём домой, — сухо утвердил Чжун Ли, — Полагаю, тебе стоит ещё подумать над своим поведением. Венти закрыл глаза, не пожелав видеть светло-рассветные безжизненные виды. Везде, где оказывались они вдвоём с Гео Архонтом, становилось так тускло и… одиноко. Ещё час назад лес был мрачен, зол, но главное — чертовски жив. В нём, искусственном и полностью подчинённом воле адепта, деревья росли, листья носились с бездушным ветром, запуганное редкое зверьё пряталось от малейшего шороха, а цветы глазели в плывучей тьме любопытными хищными бутонами. Всё это где-то терялось, когда чужие руки уверенно поднимали его расслабленное тело, заставляли встать на ноги, бок-о-бок с ним. Яблоки теряли свой дикий аромат — приторная сладость надеялась заманить собой. Холод оставался трещинками на губах, малой свежестью в лёгких — и плохим воспоминанием, злым контрастом заставляющем прижиматься лишь ближе к буйному жару человеческого облика настоящего дракона под ним. Чжун Ли… он всегда позволял ему быть в ясном сознании во время возвращения. Специально дожидался, когда последняя нота сонной колыбельной покинет разум соловья, чтобы он мог чувствовать каждой клеткой своего тела, как шаг за шагом тот невинный побег скрывается где-то за бесконечными деревьями, утекает куда-то вместе с ночной мглой. При лучах рассвета так хорошо видно, как последние крохотные бреши в печати заливались крупной каменистой пылью, и за ними переставали проглядываться те ужасающе неживые скалистые пустоши. Может, Венти и не знал, что они предназначены вовсе не для пленника волшебной Обители. В них нет цели удержать — в них есть губительно-сильное стремление защитить. Моракс сжал его запястье, стараясь не давить на недавние порезы. Цепь противно зазвенела, сцепившись с золотистым ошейником. В след своим словам, он не разрешал отступить ни на шаг — она была неумолимо коротка. Право, к чему бежать в кошки-мышки? К чему прятаться в прятках? …Если все попытки победить кажутся такими бессмысленными и ненадёжными, словно песчинки стёртых скал сквозь пальцы, которые ловят его прежде, чем вольный полёт верно вниз даст уставшим крыльям шанс раскрыться. Столькое невольно посещало внимание неустанно любопытного птенца. Тускло-бирюзовые глаза открылись, проходились по хмурым очертаниям мужчины, такого нелюбимого поводка из чистого Гео. Моракс, казалось, совсем не обращал на него внимания. Всего лишь подталкивал в спину или в меру тянул за цепь, стоило самому Барбатосу остановиться на миг, чтобы разглядеть сеть трещин в сухой земле под ногами. — Ли, — почти неслышно позвал он по имени, — мой ответ не устроил тебя? Моракс ничего не говорил, пропустив мимо ушей щемящее обращение. Барбатос больше не задавал глупых вопросов. Взгляд его был направлен вверх — на верхушки стволов. Это было так странно. Листва скрывала его и адепта собой от чего-то, что они были не в силах контролировать. Где-то здесь ещё шуршали упрямые ветры, решившие не слушать ослабшего Архонта? Юноша поддался в сторону, в неясном порыве обхватив чужую руку. …Просто провинившемуся столь хотелось получить ещё немного внимания, не так ли? Может быть… он и не мог знать, как — не больно — ощутимо обливалось горячим божественным ихором то драгоценное сердце в груди от его близости. …не так ли? Ведь оно не должно было биться, словно живое. Его задача не в том, чтобы питать ткани. Энергия в теле божества разносится вместе с потоками элемента, а не артерий и вен, — в этом определённо сильная сторона. Барбатос же был другим. Барбатос, своевольно принадлежа небу, — как бы Властелин Камня не пытался это изменить — совсем не походил на бога своей смертной кровью. Голос Анемо Архонта успокаивал старую душу. Он не затягивал, не лечил — нет, ничто не было в силах по-настоящему стереть ту боль, — он только призывал принять те непосильные шрамы на ней, чтобы всегда помнить: внутри она всегда так динамична и чувственна. И разве существовал неправильный ответ, который этот конкретный ветер мог дать тем самым, своим, голосом?

«Ты глуп и наивен, Венти. Твои песни не должны быть омрачены жестокостью вольного существования. Мой жалкий ветер, ты не подобен тысячи тем, что гуляют в вышине со стаями бьющихся за крошку корма буревестников. Зачем же ты продолжаешь звать их к себе?»

— Ли, — выдохнул Венти, заметив, что они уже некоторое время шли по широкой ровной тропе, окружённой клумбами белесых цветов. — Я не смогу этого сделать. И кажется, шаги давались ему с таким трудом. Он не хотел назад — туда, где душно и тяжело. Он хотел лететь далеко, туда, где прохладно и свежо, — это чистая правда. — Прости, но всё же я не могу ничего сыграть для тебя. Уголки губ слабо дёрнулись, взгляд сменился невесёлой смешинкой, смотрящей прямо-прямо в горящие янтарные глаза. — Здешняя атмосфера давит на тебя? Цветы склонили неестественно хищные головки подле их ног. Злая природа, движимая мраком, не посмела бы теперь тронуть этого лакомого соловья под покровительством Властителя. Приносило ли это хоть малое ощущение надёжности? Была ли во взгляде Моракса та самая ласка или злость, которую вопреки всему хотел увидеть Барбатос? «Всякий раз, когда я пытался донести до тебя твоё же безумство, ты снисходительно поглаживал меня по голове и никогда не принимал мои слова всерьёз. Ты губишь десятки жизней, рушишь сотни и тоже не принимаешь это за чистую монету. В твоих глазах жертвы лишь скупая необходимость. Ты говоришь, что тобой движит любовь… Как подло прикрывать свою жажду столь светлым чувством. Так не любят, Моракс, даже те, кто никогда прежде не любил ни по-человечески, ни иначе. На меня давит твоё присутствие, твоё внимание, твои оковы. Холодная свежесть пусть и не близких по духу мне ветров — единственное, что позволяет моим песням доноситься до тех, кто по-настоящему слушает. Чувствовал ли ты хоть раз дуновение их мелодий? Любишь ли ты меня в моменты, когда я отказываюсь быть твоей игрушкой?». — Венти… — остановился, обведя глазами его лицо, — Имя Венти тебе роднее, поэтому ты попросил называть именно его, я прав? — он притянул юношу к груди, неспешно, осторожно, стараясь не нарушить то хрупкое спокойствие. Ту непривычную покорность: коснись певучего орла всей душой, заключи в объятия — не улетит, даже если крылья остануться нетронутыми — раскрытыми. Так выглядит это призрачное доверие? Беспокойный жар сменился щекотливым теплом, гуляющим среди волос — его пальцы, ищущие там недостающую деталь. Аккуратный цветок, самый красивый из всех, сейчас уже давно затерялся в сухой траве, — Признаю, порой игнорирование твоей просьбы было несправедливо с моей стороны. Такой милый, скованный и открытый перед ним. Обнимать его приятно до клубящейся нежности где-то на подкорке сознания. Не мог он злиться — и это последняя истина, которую признаёт Моракс, и которую видит Барбатос. Всё равно, играясь с ним бережно, этот старик никогда не внимал его просьбам. — Что-то снова беспокоит твой разум, Венти? Но… сейчас его мерные движения не были так же теплы и ласковы к нему. В них была неприкрытая властность и тяжёлая осторожность — точно с дорогой хрупкой вещицей. Задавая такие вопросы, считает ли Моракс его своей вещью? Своей очаровательной игрушкой, чувства которой не должны перечить его собственным? Разве дал бы тогда возможность запереть дверь в своей домашней клетке? Разве дал бы хоть малейший шанс на то, чтобы нарушить главное правило в своей игре? Нет — и это именно та истина, которую знает Барбатос. Может, лишь он по-настоящему не понимал, что такое навязанная безмятежность. Иначе бы не замер, невольно напряг каждую мышцу в человеческом теле, принадлежащем умершему тысячи зим назад. Иначе бы не отвёл взор тускло-синих глаз в неопределённую даль, выглядывая солнце для отчёта последнего получаса до восьми. — Сесилии такие привередливые цветы, правда, Ли? — Венти перехватил покрепче лиру одной рукой, — Растут только там, где ветер сильнее всего. Знаешь, мы с ними в чём-то похожи. Но это не так важно, да?.. Я не имею права просить тебя… Его ладонь легла на чёрную с проблесками беспокойного золота. И листья зашуршали от бездушного — или странно свежего — ветра, вновь оживив искусственные пейзажи. «Несмотря ни на что, продолжаешь волноваться о нерадивом ангеле? Всё же я ошибся. Признаюсь, старый полоз, однажды тебе удалось провести даже меня своим каменным выражением. Моракс, тебя раздражаю не я. Тебя приводит в ярость любое напоминание о моей смертности». — Ты так и не осознал, насколько опасен выход за пределы Обители? — выдохнул Чжун Ли, услышав в словах явный намёк, — Эти глубокие царапины на твоей коже ничему не научили? Венти помотал головой, поджал плечи. Весь как-то сжался, всем видом заставляя хватку дракона ослабиться. — Но ведь ты будешь со мной! — и что-то искоркой в его распахнутых глазах умоляло: «не нарушай эту надежду!». Моракс нахмурился, но не смел проигнорировать и сею мольбу, — Я помню одно хорошее место на границе с Мондштадтом, там невысоко и совсем нет людей. Только ветер и скалы вокруг. Только тишь, поле прекрасных сесилий и… мы вдвоём! Янтарные глаза прищурились, со странным озорством недобро сверкнув. — Вдвоём, — спустя тягучую секунду сорвалось с уст, всего на миг показав пару острых клыков, — Венти, что же ты хочешь этим сказать? — Брось, Ли, ты понимаешь меня как никогда прежде, — Барбатос так устал искать в редком горячем дыхании скрытые, намеренно или нет, эмоции древнего луна. Устал поддаваться, устал вести двойные, замысловатые и жестокие, игры, — Я не смогу восстановиться здесь, даже с твоей заботой. Скажи, так ли плохо моё желание увидеть разок любимые дикие цветы? Стоило только выбраться за пределы, его лёгкие наполнились бы тем самым свежим воздухом, который несли ему преданные на самом-то деле горные ветры. Те недолгие силы позволили крови свернуться быстро, но раны были ещё красны, а каждое касание отдавалось эхом режущей боли. Сейчас ветров нет — или гуляют они где-то высоко-высоко, до куда слабыми крыльями не добраться, — по воле своего бога спрятавшись от острого чувства стихий Гео Архонта. Пусть Барбатос и не мог знать, сколько из действительно были так ему доверчивы. Но смог бы он правда сыграть на тонких нежных струнах своей лиры, если пальцы до сих оставались в россыпи порезов? И Моракс это видел так же — не отводил пристального взора, когда бард мельком отвлекался на свои ладони, сводя драгоценное внимание с него. Он осмотрел его нечитаемым взглядом. Слабого, спокойного, настоящего. Лёгкий, почти вовсе незаметный румянец покрыл его лицо. — Сесилия смотрелась бы замечательно в твоих волосах. Юноша глубоко вдохнул, склонил голову вбок, столь доверчиво открыв шею. В один момент его мнимое спокойствие разбилось на осколки — он правда всё не мог понять, как унять дрожь в своих невинных движениях, когда не обращая внимания на звон цепи, прильнул так близко. Его лёгкий поцелуй, точно касание весеннего ветерка, остался незаметным следом на щеке. В нём не было страсти, не было лести — лишь тихая ироничная благодарность. Безмятежность, которую Венти принимал через боль, но никогда — до конца. Иначе бы не был так злосчастен фантомный привкус металла на губах. Иначе бы не бросался он в самую бездну каждый раз, завидев только отблеск шанса на крохотную победу в двойной игре. Иначе бы не была его дрожь так же цепляюща, как имя Ли из его уст. — Я… обещаю, что в этот раз буду петь только для тебя.

«Мой ангел, мне не нужны мелодии ни одного из твоих ветров, сколь бы значимы они ни были. Ни один из тысячи, тревожащих горькой правдой твой сон. И тогда, пой же тише всех, мой ангел. Позволь покорить свой страх, рассудить волю. Закрой любопытные глаза — вопреки всему, я сделаю так, чтобы ничего на этих землях не смело перебить твой голос. Пой же, Венти, чтобы ветер знал, что ты ещё дышишь»

***

В восьмой ранний час На границе разольётся мелодия смерти. Медленная, тихая, она пробирает до нутра, взывая в игру струны живых и мёртвых душ. Тех, что теряли, и тех, что терялись. Въевшиеся в лёгкие осколки кристаллизовавшегося элемента чужой силы кольнут сердце, заденут вольный дух. И тогда зазвучит его птичий голос, не различающий слов в своей песне. И тогда природа в округе замирает. Дыхание дракона останавливается, опасаясь нарушить хрупкую гармонию столь редкого представления. Потому что птицы в клетках не поют. Точно не такие, как он. В третьих и последних лучах рассвета растворяются мутные образы Четырёх Ветров — Моракс легко усаживает его на свои колени, прислонившись грудью к спине, укрывая худые плечи снятым пиджаком. Тёмная ткань спрятала под собой сухие следы от спешно затянувшихся ран. Совсем немного… Совсем немного… ноты дрожат. …Он слышит мягкое, почти фантомное ощущение одушевлённого ветра с востока, и едва заметно склоняется, чтобы подставить под него щёки. Полуявные крылья тянутся ко свежему следу в желании почувствовать, как его потоки гуляют в их гуще белоснежных облаков, совсем забывая, что он — здесь та самая безпернатая птица. Совсем немного, он отчаян. Немного страшно, что его голос на самом деле звучит для кого-то другого. Хрупкое, ослабшее в неволе, тело ёрзает на коленях, в час, когда успокаивающие объятия крепко обхватывают талию. Руки у Моракса тёплые. Слёзы на щеках Барбатоса — обжигающие. Через каких-то невесомых пару секунд юноша поворачивается назад, не переставая играть. И через силу, через боль на его губах колеблется улыбка. Не выдавленная — настоящая. На его бледном лице с совсем незаметным румянцем смотрится так сюрреалистично, так не похоже. Что Моракс льнёт ближе, аккуратно подхватывает за подбородок. Пытается рассмотреть: что-то понять, что-то сказать, — но тихая печальная мелодия слишком сладка, чтобы её прерывать. Горячая слеза приземляется на руку. Сердце из чистого кор ляписа дрожит, совсем как маленькое тельце воробья на морозе, отдавая земную оболочку неумолимым трепетом. Проходится незримая, крохотная, но безжалостная трещина. И кажется, оттуда льётся тягучее золото. Не жгучее — холодное, оно стремительно пачкается от соприкосновения со всем материальным, болезненным. Ему не нравятся эти слёзы. Ему не нравится эта преисполненная печального блеска улыбка. Дракон прижимает так сильно, так неспокойно, так бережно — музыка стихает в один миг. Лира падает наземь. Ангел перестаёт сопротивляться. Ему будет дана целая вечность, чтобы смириться, что кровь на руках Дракона — клятва. Клятва того, что в клетке — в пределах — его объятия не задушат, клыки не вопьются в плоть, оковы не сломают напрочь душу. И он не отпустит. Не позволит сбежать дальше, чем это выйдет из-под контроля. Потому что, совсем немного… он отчаян.

***

Всего день назад там, вдалеке — за пределами — юный, свято верующий голос молился бессмертным ветрам над душами близких и далёких — найденных и утраченных. Её бог слышал каждую молитву до тех пор, пока они все не стали жалостными криками. Её молитвы постепенно стихали, уступая место громкому треску костей. Воздушные потоки своей волей покорились. Выли, но нашли, увели Дракона Востока в края, далёкие от границ земель Ли Юэ и Мондштадта. Всё — лишь бы различить в скорбной, мрачной, песне спрятанные слова. «Ветер… будь нежен с маленькой чистой душой. Не уноси её сразу — покачай над тихой водой. Уложи в колыбель, покажи долину цветов. Посмотри на неё — ей лилией быть на глади озёр. Прости, мои крылья — цепью к земле, Мой голос тих и странно смирен. Песню же спой ей свою — слова подбери на лету». Мягко приземлить упавший инструмент — подхватить его сбивчивый шёпот. «Простите, прошу, Сейчас я с ней помочь не могу».