"На этот раз все будет по-другому"

Игорь Каверин крепко сжал трубку телефона, глядя в одну точку невидящим взглядом: -Володя, ты че творишь – зачем подставляешься? Тебя с органов попрут – ты не думаешь об этом? Тон голоса стал приобретать суровые ноты. Эмилия притихла, услышав с кем разговаривает отец. Таявшее мороженое начало капать, и девушка, чертыхнувшись, взяла с обеденного стола салфетку. Жаркий августовский день накрыл немецкий Майнгейм (или как было привычнее в семье - Майнхайм) целиком и без права на освежающий дождь. Отец и дочь находились в большой кухне-гостиной своего дома, отдыхая от палящего солнца под кондиционером, который смогли установить только в этом году. Дорогую немецкую технику позволить себе вот так, по прихоти – было невозможно, нужно было копить деньги и ждать, если вдруг на нее появиться дисконт. Но это лето было определенно удачным для семьи Игоря Каверина. На работе перспективного инженера из России уважали, свое место он занимал за кропотливый труд и желание обучаться новому и тянуть за собой коллектив. Жена, Алена, «в русском квартале» преподавала ученикам начальных классов – русский язык и русская литература были одними из востребованных предметов среди немецких учеников, а женщина, за время их проживания в Германии, смогла в совершенстве освоить и немецкий язык. Поэтому преподавание теперь было легко воспроизводимо как с русской, так и с немецкой стороны. Супруги не требовали для себя особых условий, довольствовались заработанными суммами, но с каждым годом все крепче и крепче стояли на ногах. Адаптироваться в чужом городе, в чужой стране – конечно было нелегко. Свой первый год пребывания вдали от России, вспоминался ужасами и тотальной депрессией – не проходило ни дня без разговоров об отъезде назад, о желании все бросить и вернуться к привычному укладу жизни. Алену с профильным образованием, с положительными характеристиками не брали ни в одно учебное заведение, без каких-либо внятных аргументов на этот счет. Ей не давали заниматься даже с дошкольниками, что конечно же вызывало разочарование в собственных силах. Эмилию по распределению из Медицинского исследовательского университета имени Н.И. Пирогова из Москвы перевели в Гейдельбергский университет на медицинский факультет. Сказать, что это было сложно – не сказать ничего: на бесплатную основу приглашались только избранные соотечественники, с семейными династиями и громкими именами. Переводы студентов из других стран воспринимались терпимо, но отношение к ним было изначально, как к второсортным или и того хуже. Заслужить уважение и закрепиться на потоке – задача, которая была почти нереальной в этих условиях. Игорь Каверин отлично помнил, как мучилась его дочь. Другого слова тут не подобрать – первый год был настоящим адом для нее. Почти не владеющая немецким языком, совсем еще юная, только-только закончившая первый курс в России, девушка оказалась брошенной в котел из непонимания и слез. Первые 2,5 года в университете подробно изучались прикладные науки, много времени уделялось анатомии, физиологии, биологии, химии – и никто не делал скидки насколько ты успел усвоить информацию, еще и на чужом языке. Эмилия сдавала экзамены заново – после приезда из Москвы, после окончания 1 курса, она была уверена, что спокойно сдаст рубежные экзамены для 2 курса, но не тут – то было. Страны хоть и разные, но экзамены были почти идентичными по предметам, однако их нужно было подтвердить у местных преподавателей. Это был сильный стресс для всей семьи. Глядя на плачущую дочь, он несколько раз предпринимал попытки убедить закончить с этой медициной и просто поступить в другой университет, получить другую специальность с 0. Это было бы проще и дешевле и без душевных страданий. Жена была согласна, но вслух не произносила эти мысли, только при личных разговорах удрученно кивала, не зная, как это все пережить. Но здесь уже характер показала сама дочь. С первых же попыток вложить эту мысль ей в голову, отец встретил глухую стену и жесткий отпор. Она упиралась в то, что за год обучения в Москве поняла, что медицина и врачевание - это именно то, что ей нужно и в чем она сможет реализоваться, как бы тяжело не было. Она готова снова сдать экзамены, вновь окунуться в те предметы, только теперь быстро черпая знания немецкого языка – и уйдет она только в том случае, если ее уже просто выгонят за неуспеваемость, только в этом случае. И отец сдался. Отложил деньги вперед на год ее коммерческого обучения в Гейдельберге и дал ей возможность прорваться на этот факультет своим упорством. И она смогла. Смогла только благодаря себе. Игорь Каверин помнил, как она сидела ночью перед экзаменом и со слезами говорила, что не смогла запомнить некоторые немецкие термины из нормальной физиологии – и все чем она могла апеллировать в этом случае – это уйти в латынь. Благо латынь на всех языках мира оставалась древним медицинским языком, который с первых же дней вкладывается в голову студентов и на котором говорят и понимают все врачи. Это был риск, но риск оправданный – в данной ситуации надо было использовать все припрятанные козыри. Родители помнили заливистый смех дочери, когда она с огромными голубыми глазами и улыбкой до ушей, рассказывала, как то и дело вставляла в немецко-русскую речь своих ответом термины из латыни. Пожилой профессор, возглавлявший небольшую приемную комиссию, в конце произнес на чистом русском языке: – «Даже наши студенты первокурсники и второкурсники не знают и так не владеют латинским языком, ты – молодец». Дальше все пошло по накатанной – каждый учебный год давался все проще и легче, языковой барьер ушел, не было смущений и страхов, Эмилия твердо стояла на своем. Как и хотела, она шла к своей цели. - Володя, послушай, твои мысли мне совсем не нравятся, не знаю в чем ты там видишь выгоду, но как по мне – это ловушка со стороны твоего начальства. Мужчина обернулся на дочь, которая делала вид, что ее тут и не было вовсе, притихнув и не двигаясь. Естественно, ей было интересно, что случилось за эти пару месяцев отсутствия ее в Москве, и почему папа ругается с дядей Володей. Первый год обучения в России в роли доктора-хирурга был как калейдоскоп: девушка столкнулась со всей правдой медицины, спрятанной на самом дне, в мрачных и темных закоулках своей Родины. Настоящая работа врача - совсем не красивое и легкое занятие, как это представлялось и преподавалось в Германии. Тут не было белоснежных халатов, улыбающихся коллег и бесконечно благодарных пациентов, никто не оставался на coffee break, никого особо не заботили твои проблемы и желания. Но с другой стороны – сколько клинических случаев смогли увидеть Эмилия, Ксюша и Дима, скольким людям помочь, этого никогда в полной мере не приобрелось бы здесь и сейчас в Майнхайме. Она скучала по России. Скучала по своим друзьям, по этой особенной атмосфере русской медицины. Первый год для нее был возвратом в истокам анатомии- она работала как ассистент главного хирурга, выходила на длительные операции вторым хирургом в операционной связке, ей снова и снова нужно было доказывать самой себе и окружающим вокруг мужчинам, что девушка тоже реализоваться в этой, совсем не женской, профессии. Эми очень ждала наступление осени, ведь второй год должен был полностью погрузить ее в транспланталогию, и для этого ей было выделено место во Всесоюзном научном центре хирургии АМН СССР. Она буквально прыгала от счастья, когда узнала, что попадает по распределению к всемирно известным хирургам – 14 февраля 1990 г. Ерамишанцев Александр Константинович и Готье Сергей Владимирович впервые в стенах научного центра провели первую ортотопическую трансплантацию печени. Такой возможности нет ни у кого в мире, в стенах института работают только избранные люди и за свои места держатся зубами. Но при этом Эмилия понимала, что основная база, на которой они втроем трудились весь этот год, также останется у них основной, где будут продолжаться их «веселые» дежурства. Брови отца нахмурились, свелись почти в одну линию. Видимо разговор клонился к завершению, а должного результата так и не было достигнуто. - Что случилось? – девушка вопросительно взглянула на отца. Отец и дядя не так часто ругались, у них практически не было недопониманий, поэтому такое напряженное выражение лица несколько удивляло. - Да забудь, ничего страшного – Володя передавал тебе привет, спрашивал, когда приедешь, - отец поправил телефон, задумчиво постучав пальцем по лакированной поверхности. «Ну конечно» - про себя закатила глаза девушка, недовольная полным отсутствием информации. Почему ее до сих пор считают ребенком? Почему считают, что какие-то темы должны быть вдали от ее ушей? Ей исполнилось 22 года, по меркам всех стран – она совершеннолетняя девушка и полноправный гражданин. Она – доктор, в конце концов, ей люди несут самое дорогое-свое здоровье, доверяют ей всю информацию о себе, а здесь собственные родственники продолжают относиться неподобающе, как с дитем. Вновь раздался звонок телефона, и Эмилия вынырнула из своих мыслей, повернув голову. В кухне-гостиной никого не было, отец испарился, мороженое окончательно растаяло в белую лужу на тарелке, настроение подпортилось. Звонок телефона прервался на мгновение, а потом снова начал хрипло заливаться. - Ало, я слушаю… - Эми! Привет! Это Дима! Меня слышно?!- словно в рупор заорал мужской голос. Девушка ошарашенно выдохнула, улыбнувшись и слегка отодвинув шуршащую странным шумом трубку: - Дима? Да, это я, здравствуй, ты как смог дозвониться сюда? - Ой, ты будто не знаешь, что для меня нет ничего невозможного, - приятный раскатистый смех заполнил окружение вокруг, - Петрович попросил выйти на смену за него сегодня, а тут, представляешь, межгород провели! Ну я и решил, чем черт не шутит, а вдруг и между странами пробьет! Пробило!! Эми закачала головой, смеясь, сощурив глаза: - Боже, Дима, это только ты мог до такого додуматься, это же дорого, а ты с государственного учреждения звонишь, как ни в чем не бывало. - Нормааалььно, я быстро же. Как ты там? Как Запад, еще не загнивает? - Дима! – теперь молодые люди уже в унисон смеялись, - Я в порядке, наконец-то смогла отоспаться после ночных дежурств и пересказать раз 20 историю про свои приключения в Москве друзьям. - Мы тебя ждем обратно, без тебя совсем печально. - Ксюше также звонил? – улыбнулась девушка. Возникла пауза, за ней в трубке раздались какие-то стуки и щелчки. - Ало? Ты слышишь меня? – Эми прижала телефон к уху. - …Ску..ю по тебе.., - очень размыто, еле расслышала она, и раздались гудки. По инерции продолжая держать у уха телефон, Эмилия вздохнула. Что это было за такое? Ее одногруппник, ее друг смог дозвониться словно из другого мира, чтобы поговорить. Никто из России, кроме дяди и тети не могли себе позволить такие растраты, чтобы звонить в Манхайм. Конечно, это было очень приятно, этот звонок – как глоток той вольной жизни, духа приключений, веселья и трудностей одновременно. Да. Определенно да, она была рада услышать Диму, пускай и на короткие секундочки, он будто бы напомнил ей и вселил уверенность, что она себе не выдумала этот врачебный мир, что ее ждут назад и все будет, как и прежде хорошо. Девушка подошла в окну, тусклое солнце спряталось за большую тучу, лишь тонкими лучиками пробиваясь до ее глаз, стараясь согреть даже через толстое окно. Где-то там далеко у нее есть свой мир, который понимают лишь немногие, который ей бесконечно нужен, в который тянуло вернуться. В голове вдруг всплыла последняя фраза, брошенная наудачу и наугад. Что он сказал? Что скучает по ней? Тонкие пальцы дотронулись до теплого окна. «Как это понять?» В голове возник образ молодого мужчины – светлые волосы, взлохмаченные почти постоянно, серые глаза, почти графитовые блестящие, вечно смеющиеся, даже если их обладатель просто молчит, немного ссутулившийся и высокий – именно такой он был в памяти. Дима Ломовой. Неутомимый, веселый и такой простой на самом деле. Солнечные лучи сильнее стали пробиваться к земле, прорываясь через толщу облаков, словно погода старалась что-то подсказать. Девушка усмехнулась: «Ты бы конечно сейчас был доволен, зная, что я думаю о тебе». Но что на самом деле она чувствует? Эми догадывалась об истинных мотивах и желаниях своего друга. Это было понятно сразу, на первой же встрече сокурсников, на первых совместных лекциях – он обращает на нее повышенное внимание, выделяет среди всех. Потом – вливание в их врачебную пару с Ксюшей, неслучайное ходатайство о переводе их троих в общую клиническую базу. А затем – все понеслось как по накатанной: дежурства, смены, планерки, взаимная помощь, курации пациентов, прикрывание косяков друг друга перед руководителями, общие посиделки, смех, вымышленная система скрытых рукопожатий при встрече и расставаниях… В мысли ворвалось еще одно лицо – кудрявые каштановые волосы чуть ниже плеч, скромная и тихая улыбка, карие с черными прожилками глаза, глубокие как самый мрачный колодец, но не холодные, а наоборот, какие-то медово-кофейные. Девушка потерла лицо руками, застонав в рвущемся смехе. Она прикрывала рот ладошками и слегка покачивала головой из стороны в сторону, когда смеялась, а упругие мелкие кудряшки скакали по плечам и спине в такт. Ее взгляд был абсолютно искренним, кристально честным, там не было двойного дна. Такое редко можно встретить в настоящее время. Но взгляд этот был направлен не только на Эми, он постоянно возвращается к молодому человеку, валявшемуся в кресле вверх ногами и зачитывающему какие-то совсем уже бородатые анекдоты. Она искренне смеялась, смотрела на него и просто смеялась, звонко и честно. Картинка в памяти сменилась – девушки в белых халатах, в масках, закрывающих почти все лицо, в синих длинных хирургических перчатках занимаются дифференцировкой гистологических препаратов плаценты. Занятие несложное, но занимает достаточное количество времени и терпения. А напротив, за другим столом, склонив светлую голову, хмурится над стеклами с кровью парень. Он тоже устал, день был не к черту, но жаловаться – куда там, это не в его стиле. И все же мгновениями – молодой человек поднимает глаза и бросает взгляд вперед, надеясь на что-то. Сталкиваясь с карими глазами, он подмигивает и ухмыляется, снова отворачиваясь к работе, но через секунды снова кидает взор, чтобы увидеть совсем другие глаза… Эми сцепила пальцы в замок, сжала их. Такая странная и неловкая ситуация, почему она раньше не подумала об этом, почему не уделила должное внимание? Настолько была погружена в работу и учебу, что предпочитала просто игнорировать и делать вид, что ничего не происходит? Костяшки пальцев слегка побелели. «Да ну нет, конечно же нет, ответ был не в этом. Просто она не знает, как себя вести с ним. Не знает, какие чувства он вызывает у нее по-настоящему. Не хотела обманывать и обманываться самой». Девушка расцепила пальцы и уперлась ладошками в белый подоконник, вздохнув. Они никогда не разговаривали об этом. Все втроем выполняли свои поручения, отыгрывали роли, а потом просто старались не думать ни о чем, чтобы успеть отдохнуть в короткие промежутки перерывов. Или всех все устраивает? Какие истинные мотивы у каждого? Прислушалась. Неподалеку, у соседнего дома, запела серая птичка, тонко и с переливом, отвлекая внимание на себя. Красивая птичья песня была такой свободной и независимой, легкой и уносящей далеко-далеко. Она так не похожа на Эми, в этой своей фантастической беззаботности. Надо принять какое-то решение, подготовиться к нему морально, а может и физически. Второй год совместной работы не должен пройти в недомолвках и тайных недовольствах, это ведь просто – ничего постыдного не произошло, они трое друзей, которые должны уже решить свои межличностные вопросы. Девушка отвернулась от окна. Она знала ответ на свой вопрос, но боялась его. Боялась сделать им больно себе и близким рядом с ней. А может потому, что он неправильный? И может уже хватит думать о других? Это ведь ее выбор. Над этим стоит подумать еще.