Отдел "Ночная бабочка": снимите это немедленно

«Дорогая Люмин, у каждой истории неизменно есть свой пролог. Он может быть звонким, оглушающим и кричащим — чарующим и бодрящим. Он будет интриговать, заманивать своими пылкими и двусмысленными намёками на неожиданное продолжение. У каждой истории есть своя завязка, она втягивает тебя в хитросплетение историй — маленьких и больших. Она расставляет по полочкам все твои вопросы, но отрицательно машет головой, едва ли ты попытаешься задать несколько наводящих и важных для сюжета тем, на которые тебе непременно нужны ответы. У каждой истории существует середина, где не жарко и не холодно. Где ты плывёшь по течению истории — оно может быть бурным и удушающим, может быть шумным и оглушающим. А может быть плавным, мирным и дарующим спокойствие, ведь главные страсти человеческих намерений лишь впереди. У каждой истории есть пресловутая кульминация — высшая точка всех твоих эмоций, к которой тебя вели всё это долгое, быть может и нет, время. Она должна будоражить, выводить на эмоции до самой дрожи на кончиках похолодевших пальцев. Здесь развернутся все ответы на невысказанные тобой вопросы. Здесь может быть душно и нестерпимо. В конце концов, у каждой истории есть и свой эпилог. К нему подбираешься робко, иногда очень страшась за судьбу всего и вся. Иногда не смотришь на окружение — просто ждёшь, когда же прояснится всё, что было до этого самого момента. Сегодня ваш эпилог, дорогая Люмин. Ваше последнее задание. Фонтейн, бар «Алебарда семи морей». Демуазель Навия расскажет вам детали. Хорошего путешествия… Надеюсь, эпилог этой истории не будет грустным? С любовью, Лиза».

Над первой любовью обычно смеются, но если это настоящая любовь, если это не просто вспышка пробуждающейся страсти, такая первая любовь становится также последней любовью, вечной любовью, самым счастливым или самым горьким уделом, какой только может выпасть на долю мужчине или женщине. Люмин всегда относилась скептически к своему будущему, если это казалось тропы любовных и каких-либо интимных отношений. В этом плане предполагались волнения и честность, страхи и сомнения. Ссоры и преданность, ожидания и… свидания. Поэтому, просыпаясь ранним утром в одном из временных пристанищ в Ли Юэ, она искренно не знала, что ощущает теперь. Волнение? Страх? Сомнение? Она медленно перевела взгляд на рядом спящего молодого человека. Хотя в мыслях иронично пронеслось уже в который раз «не такой уж он и молодой!», в слух говорить этого Люмин не стала, конечно же. Их общение разрезалось колкостью, подводя некую черту. Некую точку невозврата ставя в их общении. Хотя почему-то сейчас Люмин казалось, что язвительные ответы и колкие замечания выглядят куда честнее тихого согласия под пеленой гнева и робости. Она могла вспылить и честно сказать об этом, приправив ответ хлёсткой шуткой. И это не казалось бы ему, Скарамучче, чем-то обидным. Люмин бы могла в порыве злости злостно прошипеть несколько весьма крепких выражений, желая разорвать окружающую несправедливость. И он бы тоже это понял, привычно отпустив несколько неловких шуток с саркастичным замечанием. Но честно — он бы понял и никогда за это не стал стыдить. Не стал стыдить за то, что она чувствовала или желала. Люмин могла поклясться — она ненавидела в нём столько разных черт! Но… не могла забыть робость и доброту, не прикрытую какой-либо ложью. Поразительно, но этот человек совсем не умел врать. Почему-то ей показалось, что узнать больше… разве такая и плохая идея? Тихонько привстав с кровати, она осторожно зашелестела одеждой, желая прикрыться хоть чем-нибудь. Возможно, она и не предполагала на такой исход вчера, но сегодня… ни о чём не жалела. Разум будто прояснился. Люмин не желала себя корить и делать вид, что произошедшее было ошибкой. Сделав ещё несколько шагов, она наконец добралась до двери.

***

Некоторые моменты имеют право оставаться тайной: то, как при виде человека у тебя щелкает под ложечкой, или чувства, которые затапливают тебя, стоит ему или ей тронуть тебя за руку или рассмеяться твоей шутке. Первая любовь — чувство сильное и очень личное, оно остаётся с нами надолго, иногда и на всю жизнь. У каждого из нас есть свои шрамы. От сильной любви к кому-то, от желания кого-то защитить. От стремления быть нужным или нуждающимся. От мыслей и стремлений быть кому-то необходимым. Шрамы бывают от потери и собственных обманчиво невинных желаний. Скрамучча не любил говорить о себе, не желал вспоминать прошлое. Оно было в нём, оно стало его частью. И он это прожил. Ему настолько до безумия хотелось свободы, что в результате стремления к ней он едва ли не потерял самого себя. И лишь желая быть и чувствовать, насытиться жизнью здесь и сейчас он стал действительно свободным. Ему нет нужды представляться, потому что простые люди никогда его не узнают. И нет нужды вливаться в море людей, потому что он давно отказался от бесполезных чувств. Несколько раз он взлетал и снова падал. А теперь живёт только для себя. Он называет себя Странником — у него нет ни дома, ни семьи, ни цели. Он блуждает по миру, точно бесприютный ветер. Кажется, именно так о нём всегда говорили окружающие. Сейчас у Скарамуччи был лишь один вопрос. Если ветер свободен, почему же он возвращается к одному пристанищу вновь и вновь? Медленно поднимая припухшие после короткого сна веки, он тихонько потянулся и вздохнул. Вечер был не таким, как он представлял, но и уж точно не столь печальным, коим мог казаться. Он не жалел, ему просто было… странно. Непонятно. И хотелось чего-то ещё. Чего-то особенного, приторного. Горячащего на самом кончике языка. Однако единственное, что он ощутил в этот миг, так это… разочарование, отдающее гневом даже в самом потаённом уголке сердца. Она ушла. Его постель была пуста и смята. Словно использована и забыта, как и он сам. Стиснув зубы, он с шумом втянул в себя побольше воздуха, стараясь не взорвать комнату клокочущей внутри энергией. Потому что она ушла. Ни объяснений, ни слов. Ни смущенного взгляда. А чего он ждал? На что надеялся? Скарамучча не понял. Он хотел… чего-то вместе? Сонного взгляда, смущения и непонимания перед собой. Жадности? Но на двоих. Лицо исказилось, обретая некогда привычную ему маску надменности и тщеславия. Он даже не стал осматриваться, просто медленно встал. Ему было почти жаль ощущать, как внутри всё стынет. Так ведь и должно было быть, ведь так? Вопросы копились, а вот сам он просто стоял, уставившись в одну точку — маленькое пятнышко на старой стене у окна. Раздался тихонький щелчок. Дверь, ведущая в ванную комнату, медленно отворилась. Крадущиеся шаги прекратилась сразу же. — О, ты уже проснулся… — робкий девичий голос звучал сначала неуверенно, однако довольно быстро превратился во внушительный и даже бодрящий женский визг: — Вот же! Оденься сейчас же, нет, прикройся, прикройся! Скарамучча заторможено мотнул головой, позволяя лишь это маленькое движение. Ему было плевать на наготу. Он несколько раз тупо моргнул. Стекленеющий морозный взгляд медленно, секунда за секундой долгого ожидания, начал теплеть. — Т-ты… была здесь? — он посмотрел в краснеющее лицо Люмин, словно желая проверить точно, не мираж ли подлого подсознания с ним играет. Завернувшись быстрее в и без того короткое черное хаори, ранее так удачно прихваченное с полки, Люмин вспыхнула ещё сильнее. Одежда была не её, прикрывала лишь самую малость. И ещё… она была не её! — Я одолжила, — продолжая краснеть, Люмин ткнула пальцем себя в грудь. — Моя одежда совсем попортилась. Она забавно сморщилась и махнула головой в сторону смятого и разорванного кимоно, что носила вчера. А затем, словно только лишь теперь осознала сказанное, насупилась: — А где мне ещё быть? Он ведь правда подумал, что она ушла. Вот так просто, вот так сразу. Словно только этого и ждал, словно этого боялся. Но стоящая в его черном хаори Люмин была более чем реальна, более чем зла. Скарамучча улыбнулся, открыто, легко. И сбрасывая с плеч едва ли взваленный на себя груз. — В постели. Тебе следовало быть здесь, — приподняв брови и руку одновременно в комичном жесте, он махнул в сторону. Одеваться и прикрываться Скрамучча по-прежнему не стал. И это Люмин тоже заметила. Бросившись к подушкам, она бросила одну их них прямо по смущающему её месту на теле Странника. — Да прикройся ты уже! Немедленно! — Не хочу, — он склонился и потянул за нижнее веко средним пальцем. Показать язык при этом было святым делом. Волнение, сковывавшее тело, мягко отступило. Вместо этого Скарамучча ощутил небывалый прилив сил. Она не ушла. И, кажется, не собиралась. Как и не желала делать вид, словно ничего не было. Разве что, старательно отводила взгляд от его голого тела, на котором отчётливо виднелись следы от её укусов и царапины от ноготков. Он сделал крадущийся шаг вперёд, словно хищник перед добычей. — Почему ты отворачиваешься? — прошептать это тихонько, задевая губами чужое ухо, Скарамучче не составило труда. Он всегда, в конце концов, двигался быстро и бесшумно. — Здесь не на что смотреть, — Люмин скрипнула зубами и задрала подбородок повыше. Если бы могла к потолку — к потолку бы подняла, лишь бы не смущаться ещё больше. Скарамучча оскалился. Не на что? Смотреть? Он оскалился сильнее, резко перехватывая её руку и притягивая к вставшему члену. — А ты не смотри, ты потрогай. И она потрогала, с силой от волнения сжимая податливую плоть. Не ожидав такого натиска, Скарамучча едва не воскликнул жалобное «ой!», вместо этого глухо захрипев. — Если хочешь меня задушить, то душить надо не там, стерва, — Скарамучча стиснул зубы и зашипел. — И не так! — Ой, прости, — Люмин сразу же ослабила хватку, чувствуя, как силы здравого смысла покидают её. Он склонил голову ей на плечо, утыкаясь подбородком в ямочку над ключицей, тяжело задышав. Настрой был сбит и прерван, что ставило положение в более неловкое русло. Хотя, у них всегда было так. Люмин сконфуженно пролепетала: — Прости, — её пальцы неловко скользнули по его напряжённому животу. — Прости, — Люмин прошептала это, продолжая мягко поглаживать разгорячённую кожу чуть влажными пальцами. И он готов был простить даже больше, медленно поворачивая голову. Лукавый взгляд его выдавал. Маленький манипулятор и большой хитрец. Просто воспользовался ситуацией и проверил её эмоции. Её хватка была не такой уж сильной и болезненной. Он усмехнулся, позволяя Люмин распознать его маленький обман. И она тут же царапнула его живот ноготками, злостно рыча: — Больше не буду тебя касаться, хм, — резко отвернув голову, Люмин поспешила убрать руку. Но это не имело смысла, ведь Скарамучча тут же её перехватил и положил себе на плечо. — Хорошо, — он прошептал это в её приоткрытые губы. — Я сам тебя коснусь. Поцелуй вышел мягким, приятным и освежающим. Словно бодрящий глоток лучшего в мире напитка жарким летом. Словно все волнения и страхи были давно истоптаны под его ногами. Словно и смысла в них не было. Люмин была здесь. Она была здесь и остального ему было не надо. Как оказалось, для личного спокойствия нужна не тишина, а одна Путешественница. В какой момент раздражение под кожей превратилось в хвалебную ей оду — он так и не понял. Словно Люмин была неким раздражителем, но в приятном смысле этого слова. Она заставляла его дышать жадно, иногда зло. И ему всё ещё было этого мало. Углубляя поцелуй, Скарамучча прижал девушку к себе, чувствуя сладкий привкус на языке. Как оказалось, когда ничего не горчит, так даже лучше. Так было можно. От одного раздражения до одной жадности… одна ночь. Но впереди осталось лишь одно совместное задание. И стало почему-то тревожно.

***

По словам Фрэнсиса, странствующего торговца из Фонтейна, на его родине превыше всего ценят красоту и элегантность. — Как вы сюда попали? — спросил Скарамучча, почёсывая затылок. Он порядком устал бродить по окрестностям города, где бушевал вечный беспорядок и ложная свобода. По словам Нахиды, местный Архонт Фокалорс не вмешивается в процесс суждения, но ей видимо нравится судебная атмосфера, поэтому она заседает на судах почти каждый раз. Будучи Архонтом, она оставляет за собой право влиять на вынесенное решение. Скарамучче стало интересно, если они поймают преступника — фотографа, делающего непристойные кадры во время выступления акробатов… Отправят ли его под суд? А если отправят, на это Фокалорс тоже посмотрит, на это судебное заседание? «Я бы посмотрел». Он вёл беседу с местным клоуном уже который час, но не мог получить ни одного внятного или хотя бы от части значимого ответа. Задание могло быть до смешного долгим. Почему-то не хотелось его растягивать, но и закончить он его не желал. Последнее задание с Люмин. — Буря сдула меня, — сказал наконец танцующий клоун. — Она привела сюда весь цирк. Ты чувствуешь запах цирка? Скарамучча прищурился, поджимая губы. Эта поэтичность ему порядком надоела. Сидела где-то под кожей и раздражала, раздражала. Раздражала! Как же ему надоели эти ответы, развёрнутые в своём красноречии и приправленные лишними сладкими эпитетами. — Ни хрена непонятно, — пробормотал он и закатил глаза. Внезапно он почувствовал запах арахиса. Горячие жареные арахисовые орешки. Он мог почувствовать запах сладкой ваты и жареных пончиков и слабый, но явственный запах конфет. Заиграла музыка, как бы приглашая зрителей к вечернему празднеству. Однако было оно необычным — исключительно для взрослой аудитории. Исключительно ночью и веселья их ради. Люмин тем временем опрашивала часть акробатической труппы. — Кто я — паяц, шут, который даже не имеет права переступить порог приличного дома. Но, когда вечером после выступления я остаюсь один, и я сбрасываю эту маску — я становлюсь таким же, как вы все, сидящие в цирке. Мужчина вещал это высокопарно, приподнято высоким тоном. У Люмин задёргался левый глаз. Она вежливо кивнула, всем своим видом показывая, что слушает и совсем — наоборот, по правде, — не желает сбежать на ближайшем пароме. Мысленно Люмин уже отчитывала Лизу в её излюбленной библиотеке, переменно забрасывая ту старинными, особо ценными книгами. — Плата, которую я получаю за то, что ежедневно рискую своей жизнью, дает мне эту возможность. И вот тогда, я под чужими именами появляюсь в разных салонах, и самые гордые дамы из общества протягивают мне руку для поцелуя… Это меня забавляет. Но чаще всего — я торжествую. Вот почему никто и никогда не должен видеть и знать лица моего. Меня, Мистера Икс, — артист натянул маску повыше. Быстро приосанился. — О, Гриша! Привет, — мимо проходящий мужчина махнул им рукой, даже не глядя на говорящего мужчину. Тот скрипнул зубами и тут же обиженно засопел. — Мистер Икс я, Мистер Икс! — Так что, Гриша, вы знаете о произошедшем беспределе? — Люмин требовательно засопела, не желая вновь попасть на нескончаемый поток поэтичной речи тощего мужчинки с блеклыми рыжими усиками. — Сказать могу не так много, — он пожал плечами, усердно изображая из себя кого угодно, лишь бы не Гришу. — Кто-то делает фото наших выступающих пар, а после продает на черном рынке прессы, распуская грязные слухи о нашей работе. Какое непотребство. Поток речи перетёк снова в воспевание своей профессии и важности грамотно подобрать грим. Люмин застонала, ища взглядом Скарамуччу. Будто лишь он мог её понять. Когда измученные взгляды столкнулись, она едва заметно приподняла уголки губ. Он нахмурился. Дёрнул привычно себя пальцами за нижние веки и изобразил жест удушья собеседника, пока тот не видел. Люмин тихонько прыснула, прикрывая лицо ладонью. А это и правда бодрило. С ним всегда было так.

***

Он совсем не такой, как я его себе представлял. Цирк прекрасен. Он манит к себе и пьянит. Он мрачен. От него исходит зло. В нем убивают людей, убивают ради удовольствия публики. Скарамучча стоял, сжимая пальцы до противного хруста. Очевидно же было с самого начала, что им придётся выступить. Изобразить неловкий момент на самой пиковой высоте над куполом. Спасти друг друга. И постараться заприметить кого-то хотя бы отдалённо подозрительного, но не настолько, как все здесь неадекватные чертовы поэты. Гибкости ему было не занимать, а Люмин была готова изображать принцессу цирка довольно давно, справедливо подметив, что в подобном цирке третий год живёт. Стоя друг напротив друга перед началом выступления, стало почему-то страшно. Это ведь их последний раз. Последний танец и аккорд. Последнее выступление на сцене ночного Тейвата в рамках позорного «задания». И что их ждало дальше? Будет ли продолжение, закрепившееся где-то между их прижатых друг к другу ладоней? Будет ли желание, затаившееся между сплетённых друг с другом языков? Будут ли объяснения и обещания по завершению долгой дороги? А есть ли будущее, когда Катерина усмехнётся безжизненно и пожелает хорошего пути? Они ведь не обсуждали ничего из этого. Люмин смотрела в, казалось бы, чужие и холодные глаза. Но даже с довольно внушительного расстояния видела в них лишь себя. А ещё свои бесконечные вопросы. Скарамучча медленно выдохнул, позволяя холодному воздуху проскользнуть по позвоночнику. Это бодрило, это злило. Хотя в этом мире его злило почти всё. Он посмотрел на Люмин вновь. Выходит, это их последний номер. Музыка сменилась, намекая на начало долгожданного номера пары «неразлучников».

С застывшими в блеске зрачками, В лазурной пустой вышине, Упруго, качаясь, толчками Скользила она по струне.

Люмин плавно скользнула по канату, позволяя тонкому, почти прозрачному костюму с тихим шелестом обнажить её плечи и бёдра. Словно окутанная тонкой вуалью, она зашагала вперёд. Покачивание продолжилось, позволяя Люмин проделывать немыслимые танцевальные движения на тонкой «дорожке». Идти было не страшно. — Это в последний раз?.. — она как-то нервно улыбнулась. Но не поняла сама, утвердила ли она, спросила ли. Он тоже не понял. Страшно было попрощаться с ним. А он уже сделал шаг вперёд.

И скрипка таинственно пела, И тысячи взоров впились Туда, где мерцала, шипела Пустая лазурная высь...

Скарамучча двигался резко, ловко и при этом до смешного спокойно. Его неприкрытую злобу выдавал лишь взгляд. Он будто не хотел прощаться. Не хотел всего этого. И всё же в самом дальнем уголке мрачного взгляда можно было разглядеть… Что её он всё же желал. Не мира, не прощения. А её. — Ты хочешь, чтобы это был последний раз? Люмин протянула руку вперёд, позволяя их пальцам сплестись в очередном танцевальном движении. Их танцем на самом деле была полная импровизация, но без права на ошибку. Скарамучча прижал её к себе. Она подняла голову, позволяя впиться в побледневшее лицо колким взглядом. Безжизненно он усмехнулся, чувствуя, как кровь вновь почему-то застыла. В его душе были сомнения. Но вместо слов были движения, руки продолжали раскручивать Люмин и отталкивать от себя не фигурально, а уже буквально. С чувством, но без души. И лишь для того, чтобы резко отпустить, сбросив с каната вниз. Её глаза широко распахнулись, а сердце пропустило удар. Люмин закричала, падая с огромной высоты.

Где некая сжатая сила Струну колебала, свистя, Где тихо над бездной скользила Наяда, лунатик, дитя.

Мягкий ветерок, словно облаком, перехватил хрупкое девичье тело и потянул вверх. Ветер с негромким свистом почти что столкнул их лбами. Люмин бросилась душить бывшего Предвестника Фатуи, пока тот улыбался, словно безумец. — Ах ты проклятый… — музыка перебивала её ругань. Люмин резанула ветряным потоком по его рукам. — Скарамучча! Я тебе сейчас этот канат натяну в… — музыка усилилась. — И не проси потом достать! Сумасшедший, самовлюбленный, безответственный… И она продолжала ругаться, попутно отбиваясь от его воздушных атак и целясь сама при этом под его ноги. Канат держался на честном слове. А публика ликовала.

Когда кончается сезон удачи, И ветер как афиши рвет последние листы надежды, Когда сложилось так, а не иначе, То значит время грим снимать И пересматривать одежды.

Вот оно — эмоции. Безумные, неловкие. Сами для себя. Неожиданный тандем, смысл которого быть, а не казаться. Быть собой и не казаться кем-то другим ради чужого внимания. Скарамучча улыбался, как истинный безумец, распаляя Люмин всё больше и видя: она сама боялась получить ответ. Хотела красивого танца. Возможно, даже готова была прощание изящное принять. И он дал бы его ей. Но в глазах её пожирало желание. Желание продлить неловкий миг на ещё один раз. А затем ещё немного. Канат оборвался, бросая их вниз. Ловким прыжком Странник добрался к Люмин и перехватил её на руки. Спуститься вниз вышло изящно под аплодисменты беснующейся толпы. И она поняла. Люмин наконец-то поняла. Он спугнул фотографа и сорвал его план. Сжав пальчики на его плечах, Люмин тихонько спросила. Но так, чтоб слышал лишь Скарамучча: — Полагаю, нам придётся здесь задержаться до следующего выступления? Он растянул губы в самой шкодливой из всех своих усмешек. — Возможно задание не такое простое, как мы думали. Люмин попыталась спрятать улыбку. — Нам нужно больше информации. И это станет неделей самых безумных танцев, которые только видели жители Кур-де-ля-Фонтейна.

***

Спустя три месяца.

Кэйа бы так и стоял посреди бара, тупо уставившись на свою руку, кожа на которой адски горела. Он бы прожигал взглядом маленький оголённый участок на предплечье, где некстати задрался край белой рубашки. Он бы мысленно себя ненавидел, прокручивая ничего не значащие слова в голове раз за разом. Если бы не одно «но». Люмин, медленно покачивая бёдрами, щёлкнула перед его лицом маленькими пальчиками. — Растерян, устал и не хочешь говорить об этом? — она склонила голову, позволяя паре прядок золотистых локонов съехать по её плечу вниз. Кэйа нахмурился, но быстро пришёл в себя, нацепляя на губы приветливую и чуть снисходительную улыбку. Однако и здесь наткнулся на невидимую стену. Что-то было не так. То ли острый, почти уничижительный взгляд некогда наивной и простоватой беловолосой девчушки. То ли её гордо расправленные плечи. То ли… какая-то терпкая нотка в её новом парфюме. Он нахмурился. От путешественницы пахло травами, такими сладкими, как сам дурман. А ещё чем-то острым. Словно сам ветер оберегал её, создавая особые нотки. По рукам пробежали мурашки и подобие холодка. Люмин махнула рукой вновь: — Брось это, не сегодня, — она цокнула языком и едва заметно поджала губы, словно этот диалог был малость дискомфортным. — И что же ты хочешь, принцесса? — Кэйа пожал плечами. — Не хочу, но вынуждаюсь, — Люмин пожала плечами в ответ, и почему-то отвела взгляд в сторону. — Чайный дом «Противоядие». В пятницу после восьми вечера. Там ты найдёшь, что даже не искал. Крутнувшись на каблучках и махнув на прощание рукой, она исчезла вместе с люминесценцией ветра. На секунду Кэйе показалось, что он видел во вспышке фигуру некого брюнета, чье лицо было скрыто за странной большой шляпой с лентами. Он медленно перевёл взгляд на свою ладонь, где незаметно оказалась маленькая визитка. Чёрный листочек, на котором золотыми буквами было выбито довольно мало информации: «Для тебя — противоядие. Только две ночи и никогда вновь». Приподняв брови, Кэйа усмехнулся и перевернул карточку. На обратной стороне был адрес и время открытия. Очевидно, это был бар, в котором он ещё не бывал. Раздражительность сменилась интересом. — Надо же, чего же можно ждать от никчёмной ночи? Увы, Кэйа Альберих и не ведал, что в Тейвате Чайный дом «Противоядие» имеет небывалую славу. Поговаривают, владелица заведения — некая золотоволосая фея, известная Путешественница, находящая заблудшие души даже в самых неловких ситуациях. Её можно встретить неожиданно в любом уголке Тейвата. Она появляется внезапно, но исчезает всегда одинаково — сам ветер поклоняется ей. Или, быть может, дело в неком Страннике?

Конец.