Отдел "Ночная бабочка": снимите это немедленно

Текли реки, текли воды сегодняшнего праздника. А в доме Люмин тёк лишь алкоголь. И — главное — он даже не думал заканчиваться. Причина была проста: одиночество, как причина собственного найгайчайшего и найсволочайшего характера, или же достоинство — удел холодных одиноких женщин. Сойтись удалось на том, что беда, собственно говоря, даже не в них самих. Отказывающийся продавать по скидочному купону седьмую бутылку вина, хозяин лавки за углом был тому подтверждением. Конечно же, дело было в мужчинах. Все беды от них, негодных. — Я осуждаю вас, — бросила Кэ Цин, покосившись на двери. — Почему? — Ху Тао с присущим ей энтузиазмом доставала гребешки из ящика Люмин. Та, на правах хозяйки дома, тщательно следила за процессом и отказывалась уходить. — Да потому что первое же гадание — как блин комом. Неудачное. Люмин потянулась за книжкой с гаданиями народов Тейвата и нахмурилась. — На ночь, причесавшись, надо оставить гребень под подушкой и лечь спать со словами: «Суженый, ряженый, причеши мне голову». Если станет в этом году к гадающей кто-нибудь свататься — обязательно во сне явится, — зачитала она. — Ну? — бросил нетерпеливо Кавех, вовремя вклиниваясь. — И ничего не смущает? — А что? — Мона легла на пол ждать своего суженного. Возможно суженного ждал и Кавех, но сомнения всё ещё были. Всё не так однозначно. — Кто спать ложится в разгар мозгового штурма? Люмин вздохнула. Хотелось увидеть если не своего суженного, то хороший сон. — Так штурмовать можно и лёжа, — нашлась с ответом Люмин. — Тебе, конечно, причесаться правда не помешало бы, — подметила Ху Тао, негромкого хрюкнув и усмехнувшись одновременно. Раз уж они отдыхали, то скрывать свои привычки смысла не было. — Да вот только и правда. Пока ряженый суженый придёт, пока посватается… Боюсь тут одного вечера на сон не хватит. — Не годится, — заключила Кэ Цин, кивая головой. Кавех и Мона продолжили лежать на полу, тупо глядя в потолок. Зато красиво. — У меня ещё есть, — Люмин перелистнула страницу. — О! Раньше, в старые времена, в Натлане гадали в бане, по поверьям баня считалась пристанищем темных сил. Помимо бани, можно гадать в любом темном уединенном помещении. — И, если мы закроемся сейчас в одном из твоих уединённых и тёмных помещений, какова вероятность того, что на нас нападёт голодная Паймон? — предположила Мона, посмотрев в сторону. Кавех согласно кивнул, неожиданно встретив если не новую подругу, то точно единомышленника. — Очень велика, — согласилась Люмин и потянулась по ещё один бокал. — Странно, — Ху Тао прислонила указательный палец к губам. — Я думала, она спит себе где-то наверху. — Так она и спит, — ответила блондинка. — Но как только ты ступишь в её комнату, она затребует еды, твой кошелёк и выпивки всю вместе взятую. — Цинично, — подметила Кэ Цин, сжимая губы в форму куриной попки. Почему куриная попка? Потому что все подумали о ней мысленно и в один момент. Не сговариваясь. Делиться своим кровным не хотелось. Да и возможность выманить ещё одну скидку из скупого продавца колотушек с непонятным снадобьем стояла под большим вопросом. — Ладно, — Мона подняла голову. — Ты продолжай. Комната то и эта сойдёт, если что — свет выключим. Люмин продолжила. — Надо постелить на стол новую чистую скатерть, поставить два прибора. Ножи и вилки убрать из помещения подальше. Закрыть плотно окна и двери, сесть за стол, разложить в тарелки фрукты, ягоды или конфеты (в комнате ничего не должно быть мясного, жареного или вареного). Положить руки на стол и громко произнести: «Суженый-ряженый, приди ко мне поужинать!». Девушки замолчали, обдумывая услышанное. — Это призыв не суженого, а сразу ребёнка какого-то, — вознегодовала Кэ Цин. — Какой уважающий себя мужик из Ли Юэ, даже если и суженый… Даже если ряженый! Будет есть фрукты и конфеты? — поддакнула Мона. Ху Тао согласно закивала. Кавех призадумался. Он, может быть, и был уважаемым. И мужиком тоже был… Но не из Ли Юэ. Значит, конфеты есть можно без страха за оклеветанную честь? При наличии таковой, разумеется. — У всех, как у одного на подбор: волосатые руки, могучие груди и пустые урчащие желудки, в которые надо набить побольше еды из мясной лавки с деликатесами. После задания ни один уважающий себя даже самый страшный задохлик не посмотрит на фрукты. Сладости отпадают. Кавех мысленно оскорбился. Не обязательно быть волосатым, чтобы быть брутальным! Едва ли он подготовил пламенную речь негодования, как его потуги замерли, так и не начавшись толком. Люмин хитро сощурилась, посмотрев в ответ на девушку. — А ты откуда знаешь, какие там у кого груди и волосатые руки? — Только не про волосатых! — воскликнула Кэ Цин и тут же поморщилась. — Ладно, груди-то откуда? — Гробовщики копают раздетыми. Мона кивнула, мысленно прикидывая перспективу оказаться на кладбище и посмотреть хоть на что-то мало-мальски привлекательное. Кавех мог бы снова оскорбиться, но девушки дружно заверили, что у него настолько красивое лицо, что любой уважающий себя волосатый мужчина устоял бы перед конфетами, но не перед ним. Тот сразу приосанился. — А часы приёма…? — девушка встала, протягивая руку к своему бокалу. Тема вновь вернулась к гробовщикам. — Я дам расписание, — понимающие взгляды двух одичалых одиночек были столь обжигающими, что Люмин отшатнулась. — Спокойнее, — посоветовала она, складывая руки на груди. — Конфетами могут питаться разные особи. — Например… Загадочный, омерзительно и до противного щекочущий нервы одинокий Странник? — Ху Тао невинно захлопала ресницами. Какое-то слишком точное описание получилось. — Не произноси это имя в моём доме! — гаркнула Люмин, тут же скривившись. — Пусть и временном! Очевидно, упоминание временного напарника по заданиям причиняло ей если не раздражение, то пену бешенства точно. — Всё равно, питаться одними фруктами, — Мона постучало по стеклу бокала, — это как-то слишком. — Может, он на диете сидит. — Ну да, ну да. Гордый бравый воин Ордо Фавониус или воин из Ли Юэ, учёный из Сумеру затоскует от неразделённой любви, возмутится на свою фигуру и решит схуднуть красоты ради, — саркастично подметила Люмин. Она нервно потянулась за бокалом, стараясь не вспоминать Скарамуччу. За стенами как раз включили странную музыку. Очевидно, там у кого-то тоже были гости. На душе стало тоскливо. Странник душил её. Мыслями, взглядами. Шутками. Он душил её. Касанием. Вздохом и даже присутствием. А без него было совсем паршиво. Словно без язвительного взгляда и ты уже не ты. Так, декорация. — А что? Чистка организма ещё никому не мешала. — Пусть идёт на поле Девяти колон. Словит пару гео-вишапов, быстро схуднёт. Да очистится заодно. Несколько килограмм махом уйдут. — Это как? — не понял Кавех. — Портки отстирает — поймёт, — сухо подметила Кэ Цин, закидывая ногу на ногу. — Дальше там что? А то худеющие богатыри пока не прельщают, — Ху Тао вздохнула, подпирая щеку ладонью. — После сервировки стола за окнами обычно начинается какой-нибудь шум: резкие порывы ветра, свисты, стуки, иногда может почудиться серный запах — все это признаки приближения суженого. (По поверьям образ суженого принимает нечистый дух). Когда суженый войдет, надо молчать и приглядеться к его внешности, постараться запомнить его лицо, приметы, одежду. Девушки переглянулись. — С таким раскладом, портки стирать будет не он, а мы, — Мона вздохнула. — Суженый только появляется, а уже суету наводит? Мракобесие какое-то. — Согласна, — только и бросила Люмин, переворачивая страницу. — Здесь есть вот что. Гадание на имя парня: Когда девушка желает узнать, что случится в этом году, то берет три вещи: шляпу или другую какую принадлежность головного убора, кусок хлеба и кусок дерева. Кладет все три вещи в пустой, чистый горшок, иногда сопровождая все это приличными наговорами. Потом, закрыв или завязав глаза, подходит к горшку и берет первое, что попадается. Если попадется ей в руки головной убор — выйти замуж, часть хлеба — оставаться девушкой, а кусок дерева — гроб. Услышав последние слова, Ху Тао громко воскликнула: — Гадаем! — глаза её подозрительно заблестели. Слишком подозрительно. Кавех поперхнулся и налил себе ещё один бокал. Глядя на светящееся лицо, Люмин почувствовала, как её левое веко задёргалось. А когда брюнетка достала из своей сумки не только ещё одну бутылку выпивки, но и буханку хлеба в виде гроба, лицо её перекосило окончательно. — Может не надо? — с надеждой в голосе спросила она. — Исключено, — отрезала Ху Тао. — Неси свои шляпы. — Но у меня нет шляп, — Люмин пожала плечами. И некстати вспомнила особу, у коей всегда была шляпа. Возможно даже не одна, судя потому, как Скарамучча сверкал всякий раз, когда поправлял на ней украшения. — У меня есть! — Мона вытащила из сумки свою. — Ладно, тогда с меня кусок дерева… Горшок искать долго не пришлось — старая ваза из кухонного окна быстро перекочевала на стол. Первым добровольцем стала, как ни странно, молчаливая Кэ Цин. На её глазах покоилась черная плотная повязка. — Я вообще куда руки суну? — нетерпеливо спросила девушка. — Двоякое у меня чувство, я вам скажу. — Всё правильно делаешь, суй быстрее, — посоветовала Люмин, нахмурившись. Как раз в это время за стеной у подозрительных соседей точно так же подозрительно стихала музыка. — Давай, я тоже хочу своего суженного, — Мона заёрзала на стуле. Нащупав что-то твёрдое, девушка потащила это вверх. — Хлеб, — выдохнула она, снимая повязку. — Видите? Оставаться мне девушкой в этом году. — А потом что? — Люмин подняла брови. — Смена пола, станешь мужчиной нашей мечты и исполнишь желания? — Это только если мы сейчас найдём гадание на Джина ещё, — напомнила Мона. Ху Тао уселась за столик и завязала глаза. — Моя очередь. Время словить судьбу за хвост, — довольно потащив что-то вверх, девушка была уверена, что словила судьбу за это самое место. И ведь словила-таки. Шляпу Моны. — Вот оно что, — прошептала астролог. — Вот оно, кто замуж пойдёт. Нахмурившись, брюнетка расстроенно сказала: — Я вообще-то надеялась на гроб… — После замужества дождись, — посоветовала Люмин, ободряюще похлопав девушку по плечу. — Давайте дальше. Малый спектр возможностей. Судя по всему, сейчас с моей удачей, гроб получу именно я. — Тогда готовь следующее. Что поинтереснее будет. Вздыхая, Люмин откупорила ещё одну бутылку и отхлебнула прямо с горла. Вечер только начался, а уже столько перспектив открывалось. За стеной как раз снова зазвучала противная мелодия. И Люмин была готова поклясться: пел именно Сайно. Точнее кто-то, подозрительно его напоминающий. Как-то кисло ей подумалось: что бы странный сосед там ни делал, с кем бы ни был, грусть всё равно найдёт свою дорогу. Она выдохнула, прогоняя непрошенные мысли, и продолжила вещать с центра комнаты: — Девушки выбирают несколько луковиц и, посадив их в землю, ждут. Чья быстрее прорастет, та из гадавших раньше других замуж пойдет. — А лук у тебя есть? А Кавеху что брать, чеснок? — Во дворе, прямо в саду, но лук не мой. Я же здесь временно! — бросила Люмин. — И лучше без чеснока. Но не без Кавеха. Все согласились. Кавех приносил их вечеру нотку пикантного разнообразия. С молчаливого всеобщего согласия, они выдвинулись в закрытый сад, на заднюю часть двора небольшого участка, где вот уже несколько месяцев цвели и пахли чудесные растения. Люмин обожала снимать именно этот участок. Там было красиво и очень ухоженно, а ещё множество деревьев скрывали домик от любопытных прохожих. И ещё одного любвеобильного, но очень темпераментного соседа. Дотащив небольшую лопатку к земле у самого края забора, девушка голосисто скомандовала: — Ну, начинаем. Садоводство затянулось на несколько неловких минут, сопровождаемых вознёй, нецензурными выражениями и возмущениями по поводу сломанного ногтя. Когда с приготовлениями было покончено, девушки плюхнулись на коврик возле деревянного пола у входа в дом. Первой пришла в себя Люмин, поглядывающая на бедлам возле забора. — Я вот что подумала, — вещала она. — Нам тут неделю торчать, не меньше. Где ж это лук прорастает за день? Все дружно стихли. На фоне зазвучали сверчки. — Всё гениальное приходит после, да? — Кэ Цин покачала головой. — Зря только руки марали. — Не труп закапывали, не страдай, — Ху Тао улыбнулась. Люмин потёрла виски, помогая мыслям собраться. Выходило скверно, а судьбу и суженного узнать хотелось с каждым выпитым бокалом всё сильнее. Она всучила сборник гаданий Моне: — Читай, — сказала Люмин, отпивая со стакана. — Мне что-то не везёт. Астролог пожала плечами, соглашаясь продолжить безобразие: — В полночь девушка должна подойти к воротам и проговорить: «Залай, залай, собачонка! Залай, серый волчок! Где залает собачонка, там мой суженый живет». Откуда после этих слов послышится собачий лай, там и найдет гадавшая свое счастье. А чем глуше будет лаять собака, тем дальше от ее дома жених проживает. При этом, если лай будет громким и заливистым — суженый окажется молодым, а если хриплый пес залает — наверняка за старика замуж выходить придется. — А собаки тут вообще есть рядом? — спросила Ху Тао. Кавех хотел добавить, что недавно точно видел одного шелудивого пса. Аль-Хайтама. Но вряд ли тот сгодится для гадания. Люмин активно закивала головой. — Конечно. Одна по соседству точно живёт. — Он больше напоминает демона, — засомневалась Мона. — Не знаю, кто там остановился, но музыка уж больно подозрительная. — Не важно, не важно, — Люмин махнула рукой. — Пойду первая. Так и быть, кто бы там сейчас не гаркнул, там судьба моя будет. Слегка заплетающимися ногами, она продефилировала к аккуратному низенькому забору, спрятанному за порослями высокого бамбука. — Залай, залай, собачонка! Залай, серый волчок! Где залает собачонка, там мой суженый живет, — слегка путанным голосом зачитала девушка, вглядываясь в старую книжку. Сперва было тихо, так тихо, что становилось грустно. А затем громкий вой со стороны соседнего дома разнёсся по всей округе. — А говорила, на собаку похож, — Ху Тао засмеялась. — Это что за чертовщина сейчас была? — Люмин споткнулась, клонясь вперёд. — Судьба, — философски заметила Кэ Цин, взмахивая пальчиком. — Или проклятье, — со знающим видом добавил Кавех. Кэ Цин усмехнулась. О том, что она только что видела, как кто-то темноволосый и не очень высокий метнулся возле угла их дома за соседним забором, девушка решила промолчать. Видимо, там тоже были свои гостьи. *** С другой стороны забора царила мирная атмосфера типичного вечера только для своих. — О, архонты, я совершил большую ошибку! — пробормотал Сайно, смешав коньяк с ещё одним напитком мутного цвета. Аль-Хайтам, наблюдающий за действиями старого знакомого лишь покачал головой. — Настолько большую, что её можно сравнить с твоим зачатием? Он не был ценителем вин, мастером своего дела и любителем идеальной выпивки, которую сам же и изготавливал. Он просто должен был съязвить. Обязан. Его осуждение можно было сравнить с трепетом женщины, переживающей за своего ребёнка. Его желание плеснуть что-то саркастичное было сроду желанию дышать. — Эй! — возмутился смуглолицый, хватаясь за стакан. — Это было грубо. — Зато справедливо, — Скарамучча вздёрнул брови, мирно попивая коньяк с двумя кубиками льда. — Буржуй, — напомнил аль-Хайтам. Он сидел на самом краю, разложившись возле стола и откинувшись на подушки. — Предназначение бутылки в её опустошении. Предназначение стакана в наполнении его, — строго подметил Сайно, покачивая в руках бутылку с алкоголем. Скарамучча тихо скрипнул зубами, не скрывая раздражения. Когда кто-то ищет философские высказывания на дне бутылки коньяка, отступать сегодня уже поздно. — Видимо, тяжёлое у тебя было задание, — бросил аль-Хайтам в отместку, и тут же поперхнулся под ледяными взглядами сразу двух человек. — Пора бы в отпуск. Особенно из Академии. — Сам иди, — посоветовал Сайно, залпом осушая стакан. Даже вспоминать о задании было противно. Мысли о скунсе-переростке, напавшим на него, что змея подколодная из-за выступа у дома, были такими же мрачными, как и то, что закрутилось в голове сейчас. — Могу организовать отпуск в Снежную тебе самому, — Скарамучча с непроницаемым видом покачал головой. — Ты парень видный, холодный. Женщины там быстро тебя на ноги поставят. Ну слепые, немощные. От него делать и забавы ради. — Всё шутишь? — аль-Хайтам поджал губы. — Нет, я шучу. Нет, не шучу, — перебил Сайно. — Давно бросил. Врачи запрещают. — С каких это пор ты стал ходить по врачам? — насмешливый взгляд мазнул по смуглому лицу. — Сразу после смерти… Не говорить же, что смертью Сайно считал тот день, как та пиявка-аристократка высосала из него всю жизнь, присмоктавшись к губам, что к оазису в пустыне. Какое-то время он даже думал, что отравился. — Говорят ведь юмор — он полезный, шутка, мол, жизнь продлевает, — подметил аль-Хайтам, всё ещё не участвовавший в споре, только его создающий. — Не всем. Тем, кто смеется, — продлевает. Тому, кто острит, — укорачивает. Вот так вот, — Скарамучча махнул рукой в сторону. Очевидно, задание своё они ещё не скоро забудут. — И вообще, — аль-Хайтам привстал, разглядывая темноволосого. — Странник, не попиваешь ли ты там часом чего-то ещё, так, на фоне? А ну, предъяви бутылку за спиной! Скарамучча с безразличным видом кинул бутылку вперёд. Аль-Хайтам в свою очередь, не особо присматриваясь к содержимому, сделал глубокий глоток, крякнув от удовольствия. На какой-то момент все тревоги отошли на второй план. — Не пей мой коньяк, ты, жертва депрессии! — возмутился Скарамучча. — Тебе флягу дали для проверки, а не для опустошения! Но тот никого не слушал. Отхлебнув смачную долю идеального напитка, он меланхолично закивал на все последующие возмущения в ответ. Вопли чужие остались незамеченными. — Жаль. Коньяк пока не помогает, — лицо аль-Хайтама становилось мрачнее и мрачнее, всё больше напоминая тучу, висящую над Сумеру где-то впереди. — Карма твоя тебя наказывает, — бросил Сайно, отхватывая ещё и бутылку коньяка назад. И, как бывает на всяких праздниках, ни один из них не обходится без пьяных дебоширок. — Вашу мать, проклятые архонты! — вздрогнул Скарамучча, вскакивая с мягких подушек. — Вы тоже это видите? Впереди, со стороны одного из угловых заборов, показались четыре фигурки девушек в распахнутых кимоно. И один мужчина в не менее открытом кимоно. Всё напоказ, нараспашку и вперёд. Люмин, на правах хозяйки соседского дома, расхаживала в пижаме, спущенной с плеч. Ху Тао сидела на корточках возле входной двери с бутылкой в руках и покачивала краями спущенной одежды перед лицом Кэ Цин. И лишь Мона Мегистус была почти прилично одетая, параллельно помогая Кавеху раздеться. Так уж вышло, что со стороны Скарамуччи зона перегородки, разделяющая два соседских сада, была полностью прозрачная. Но знать об этом самой Люмин было не обязательно. Благодаря этому Скарамучча спокойно наблюдал за девушкой не первый раз, снимая именно этот дом рядом. Теперь же, заметив блондинку в подобном виде, отвлечься стало сложнее. — Это точно был коньяк? — аль-Хайтам посмотрел на бутылку. А затем на Кавеха. Того нещадно раздевали уже не в одни руки. Тот пытался отбиваться, но не настолько сильно. Точнее, совсем не отбивался. Вот наглец! — Мы, вообще-то, все это пили, — напомнил Сайно. — И все это видим. — У меня только один вопрос, — Скарамучча заинтересованно привстал. — А что мы, собственно, видим? И правда, что? Молча налив друг другу по стакану, молодые люди прислушались к диалогу впереди них. Каждый предчувствовал что-то своё, особенно сладкое. Уж больно интересным вид девушек там оказался. — Всё, — провозгласила Мона, откидывая голову назад, к стене поближе. — Нашла кое-что ещё. Девушки подходят к поленнице задом и, сощурившись, берут из нее без выбора колоду, которая попадется. — А поленья где? — Кэ Цин бегло осмотрелась. — Есть чего? — У меня всегда есть, — Люмин поплелась в самый угол раскидистого папоротника. — Вот тут добро. Кавех чуть было не сказал про своё полено. Но благородно, очень благородно, решил промолчать. Кивнув, Мона продолжила: — Затем каждая осматривает свое полено, из чего заключают о будущем женихе, например, гладкое полено в тонкой ровной коре предсказывает хорошего, красивого жениха; полено с шероховатой корой — некрасивого на вид; в толстой, но хорошей коре — богатого. Полено, местами ободранное — нуждающегося; без коры — бедного; толстое полено — сильного, толстого; с сучками — большая семья и по числу сучьев о числе людей в семье; кривое — урода или с какими-нибудь физическими недостатками. Недостатков не было, да и одновременно все могли исполнить такое простое действо. Дружно пошлёпав босыми ногами по дорожке из песка, девушки стали кланяться пятыми точками в сторону соседского забора. И лишь невнимательность уберегла их от того, что разворачивалось за стеной, чуть позади них. — У тебя платки есть? — спросил спокойно аль-Хайтам. Скарамучча, не отрываясь от оглушительного вида впереди, молча протянул упаковку. — Если хочешь уединиться… — начал было Сайно, но остановился, прикусив язык. Кэ Цин как раз задрала низ кимоно, желая получше достать своё полено. Вид был потрясающий. — Кровь из носа идёт, — бросил аль-Хайтам, забыв оскорбиться. В конце концов, пока Мона Мегистус елозила пальцами по полену, он был занят разглядыванием довольно любопытных позиций рядом болтающегося почти раздетого Кавеха. Смотреть под таким углом было приятнее обычного. Сайно был лаконичен — просто налил всем ещё, пытаясь прийти в себя с деланным безразличием и полной гордостью, которую его предки демонстрировали испокон веков. И если бы кто-то из них обратил внимание на самого саркастичного Скарамуччу, то был бы если не сражён до глубины души, то удивлён точно. В глазах его плясали самые настоящие черти. Мона тем временем посмотрела на то, что вытащила из стопки. — У меня будет хороший и красивый! — довольно провозгласила она, вставая с колен. Кэ Цин посмотрела на тёмное бревно с изящной корой. — У меня… Мальчик из золы какой-то получается, — она вздохнула. — Может, хоть сильным будет? Люмин, посмотрев на полено с множеством сучков, озадаченно почесала подбородок. — Это что ещё такое? — прошипела она. — Богатый, но с кучей родственников? За забором трое мужчин одновременно взглянули на Скарамуччу. Ну да, электро архонт и ее лиса были ещё теми родственниками. Скарамучча оскалился, закашлялся и налил себе ещё. Он даже не называл всех родственников. Вообще не называл. Ху Тао тем временем нахмурилась, тыкая пальчиком в красное бревно с идеальной корой. — Это что, — девушка вздохнула, — он будет лыс, как колено, но богат? — На счёт лысого не знаю, — Люмин засмеялась. — Но, согласно гаданию, богатым будет точно. Ответ девушку устроил, но она с неприязнью покосилась на бревно. А красное-то за что? Мона воодушевлённо плюхнулась на место, желая узнать немного больше о суженом, раз перспектива пока вырисовывалась не такой уже и ужасной. Кавех посмотрел на своё полено в форме дубинки. Многочисленные взгляды на полено и на Кавеха продолжались ровно до того момента, пока он не вскипел: — Да понял я! И все тоже поняли. За забором осуждающе посмотрели на аль-Хайтама. Пижон! — Последнее, — клятвенно заверила она, хлопнув ладошкой по груди. — Курицу или петуха, сняв с насеста, приносят в комнату, где на полу заранее приготовлены в трех углах вода, хлеб, золотые и серебряные кольца, серьги и пр. Птицу пускают на пол и смотрят, какую из вещей она клюнет, за что примется прежде всего. За воду — год пройдет безрадостно и бедно, за хлеб — разбогатеешь, а если клюнет кольцо, то та из гадающих девушек, которой оно принадлежит, выйдет замуж в этом году. В этот раз за бамбуком плакали даже цикады. Сайно молча потянулся за салфетками в руках аль-Хайтама. Скарамучча был солидарен. Слышать это было ещё лучше, чем видеть. — Где мы возьмём курицу, скажи мне на милость? — Люмин растерянно посмотрела вокруг. — Паймон… — Паймон не считается, — девушка сдвинула брови на переносице. — И хотелось бы, да только это путь большей крови, — подметила Люмин. — Хорошо, это не конец, — не отчаивалась Мона. — Вариант с безопасным извлечением кур тоже есть. Во время праздника также молодежь ходит по курятникам и, зажмурив глаза, снимает с насеста первую попавшуюся курицу, выносит ее на свет и по окраске ее перьев судит о цвете волос суженой или суженого. Иногда на середину комнаты выпускают петуха и курицу: если петух ходит гордо и пощипывает курицу, то муж будет сердитый, если же курица храбрится и дает отпор, то это знак того, что жена будет одерживать верх над мужем. — Предлагаешь нам идти в курятник? — Кавех был категорически против. — Только если он по пути к винному магазину, — астролог пожала плечами. — Последнее допиваем. — О! Мы можем одолжить, — Люмин, сама не понимая зачем, двинулась в сторону. Прямо к забору соседа. В голове звенело от музыки за его стенами. Под кожей гудело от него самого. Голова болела. Пока под веками плясал образ темноволосого молодого человека. Хотелось хоть раз совершить глупость. Судьба ли это или уж сама нагадала — она не поняла. Все одновременно напряглись. Едва девушка закинула ногу на низкий забор, как ошеломлённо замерла. И дело было не в её внешнем виде. А в тройке парней, преспокойно разлёгшихся на татами возле дома. — Мать честная! — воскликнула блондинка, падая вперёд. — Какого чёрта? И все мысленно с ней согласились. — Доброго вечера, дорогая соседка, — Скарамучча нервно улыбнулся, выпрямляя спину. — Решила пожаловать в гости. Люмин, почти свалившись с низкого забора, неловко кивнула. — Да вот, хотела одолжить у тебя коньяка. Словно так и было задумано. Словно руки и голос не дрожали. — Моего коньяка? — уточнил Сайно, приподнимаясь. — Твоего, — пробормотал аль-Хайтам, пихая молодого человека локтем в бок. Тот поперхнулся. — А теперь замолчи и пошли отсюда. — Не через забор ли этот часом ты предлагаешь махнуть? Вздохнув, Люмин поморщилась. Очевидно, что её демарш по чужому забору с незаконным взломом не пройдёт сейчас для неё бесследно. Выяснить отношения с хозяином этого дома придётся. Как не сбегай, как ноги назад не перекидывай. — Идите через двери, — посоветовала наконец она. — И прихватите коньяк. У нас закончился. Сверкнув глазами, Сайно провозгласил, находясь уже у самой двери: — О, мы в курсе, дорогая. Мы в курсе… О том, что бы именно это могло означать, Люмин задуматься не успела. Темноволосый юноша уже встал и спокойно прошёл вперёд. И хотя девушке было вполне комфортно сидеть на тёплой черепице, нагретой за весь день солнечными лучами, она всё же заёрзала со стороны в сторону. — Ну, и что ты здесь делаешь? — спросил Скарамучча уже спокойно. — Ищу коньяк, — Люмин посмотрела на него в ответ. — Тут никогда не было коньяка. — Был. — Не было. — Должен быть. — Даже если его здесь и много. Тебе то какое дело, путница? — Хотелось одолжить, — она была спокойна, пока возвышалась над ним благодаря забору. — И вылакать весь ящик крепкого? — Может быть. Он запустил пятерню в жёсткие тёмные пряди и зачесал те назад. Злость просыпалась самостоятельно. Словно взгляда ему хватало, чтобы почувствовать себя раздражённым, немощным. Бесполезным. Она злила его. Выводила каждую клеточку из себя. А беспокойство тенью ложилось на его плечи. — Как-то странно, — тихо сказал он. — Ты много пьешь для девушки с таким хилым телом. — Я могла бы и больше, просто у нас закончилось. И снова этот беспечный и спокойный взгляд чуть покрасневших глаз. А лишь капелька, самая маленькая, в уголках — с тоской и усталостью. — О себе заботиться надо, — Скарамучча выпрямился. — Обойдусь, — Люмин вздёрнула подбородок, желая казаться ещё выше. Выходило скверно, но даже так ¬– лучше, чем вообще ничего. — Неужели, беспокойство о своём здоровье ты считаешь чем-то ужасным? — Я считаю, что ты лезешь не в своё дело. — О, — его губы растянулись в лукавой улыбке. — Прямо, как ты в мой временный дом? И ему под кожу. И в его сны. И мысли. Как она его достала! Крыть было нечем. — Ладно, — она опустила голову. — Я пойду. Резко, всего за секунду. Он схватил её за руку. Словно маленькая ниточка судьбы ускользала от него, едва он ухватил лису за хвост. Отпустит? Никогда. Слишком раздражала, чтобы отпустить. Это так странно для него звучало. Он это сам понимал. Но без Люмин было совсем паршиво. — Ну уж нет, — бросил Скарамучча. — За проступки надо наказывать. Глаза заблестели. Он потянул хрупкое тело на себя. И чего не рассчитывал молодой Фатуи, так это того, что ёрзание девушки по черепице не исчезнет бесследно. Из-за резкого подъема, край её белья прочно зацепился за шляпку ржавого гвоздя. Там же ткань и осталась, оставляя Люмин в одном едва запахнутом кимоно. Оказавшись по чужую сторону забора, она сжала кулачки. — Я убью тебя, — зашипела она. Скарамучча стоял, не в силах оторвать свой взгляд от кимоно девушки. В маленькую клубничку, держащуюся за руки с абрикосом и танцующую на лужайке. В маленьких кофточках и коротких брюках. Если это чудо дизайнерской промышленности Инадзумы не вызывало эпилептического припадка, то что тогда вообще могло? — Ты, — он резко выдохнул. — Ты бы прикрылась, стерва. Она потянула его кофту на себя, буквально срывая с плеч. Первым порывом было высказать всё, что она думает. А уже потом избить бывшего Фатуи до полусмерти. Но алкоголь, гоняемый в крови, был сильно против. — И по чьей вине я оказалась в таком виде? — надменно спросила она, пытаясь прикрыть голые ноги. — По вине гвоздя на крыше? — подсказал Скарамучча с самым ангельским выражением лица. Он сделал один маленький шажок вперёд. — Это выводит из себя, не так ли? — прошептал он ей прямо на ухо. На этот раз голос был мягким, вкрадчивым, почти играющим по тонким струнам её взволнованной души. Девушка залилась краской. Дыхание Скарамуччи было влажным, горячим. От него явно пахло коньяком, мятой и вишней. Словно сама весна хотела превратить молодого человека в десерт. И это, как ни странно, не раздражало — запах будоражил. Вишня напоминала о сладком пироге, от чего в животе заурчало. Чувствовать его так близко было настолько волнительно, что все баррикады, выстроенные с таким трудом, начали рушиться. Она ведь долго избегала этого, так долго, как только могла. Между ними были стены. Во всех смыслах. А только что, этот его один маленький шаг перечеркнул все её старания. — Знаешь, у меня, и правда, есть чувства к тебе, — она нервно почесала лоб, убирая светлые пряди. — Правда? — Да. Я чувствую, что ты действуешь мне на нервы. С этим девушка усмехнулась, надменно задирая подбородок. И лишь когда она посмотрела в его глаза, чувства хлынули на неё рекой, освежающим, совершенно холодным водопадом. Скарамучча впечатался в её тело, прижимая к себе. Губами он очертил влажную дорожку от выпирающей ключицы и до венки, бьющейся у её маленького ушка. Ни продохнуть, ни выдохнуть. Ни шага на спасения. Ни шанса на ответ. — Ты у меня не вызываешь никаких эмоций… — она попыталась отстраниться, сберечь остатки самообладания. — А что вызываю? — хрипло, почти рыча в губы. — Рвотный рефлекс! Конечно, она лгала, плотно сжимая ногу к ноге. Конечно, это было так очевидно. Не оставляя попыток пробудить в этих глазах, смотрящих на него с укором, нечто большее, чем просто жеманная скромность, Скарамучча подхватил девушку на руки, быстро унося в дом. — Чёрт побери, что ты делаешь, — она попыталась высвободиться, но сделала хуже. Упала на мягкий диван. — Я бы сказал — делаю детей, — он мрачно усмехнулся. — Но побереги мою клановую честь, стерва. Ты срываешь мой цветочек. Люмин тихо засмеялась, умолчав о своём волнении. Они впервые были столь близки осознанно. Ну почти, если не считать хмелька в её голове. Больше не было смысла останавливаться. Так давно хотеть её и так давно не иметь возможности получить — два желания сплелись воедино, образуя невероятный узел на пути у Судьбы. Его мягкие губы приблизились к её уху, легонько прошлись зубами по мочке. Но Люмин всегда была упрямая, она всегда была горда. А ещё… она всё ещё не хотела повернуть к нему лицо, но это не остановило распалённого её сопротивлением Скарамуччу. Он отчётливо чувствовал, как она вздрагивает, видел, как прикусывает нижнюю губу. Зрелище было разрывающим душу и тело. Люмин, тающая от нахлынувшей страсти, не могла дерзить, как прежде. Не могла солгать, как всегда. — Почему ты отказываешься? — прошептал он. — Потому что становиться забытой и выброшенной — не мой удел, — гордость не позволяла сказать иначе. Скарамучча промолчал, зная, что в его душе была только одна особа. И сейчас она всеми силами прятала лишнее от взгляда. Но он и не думал отпускать её, понимая, что она сбежит, как только представится возможность. Чувства так и не будут раскрыты, шанс так и будет упущен. Поэтому, Скарамучча склонился вновь, размыкая губы и втягивая её верхнюю губу. Посасывая, словно сладкую конфетку. Любуясь, словно лучшего в жизни не видел. Словно его терпение лопнуло. Ему хотелось изучить больше. Наверное, с их первого случайного поцелуя тогда. Вначале медленно, потом всё более и более страстно. Касания языков были несмелыми, сперва даже робкими. Хотя этот волк-одиночка и имеет достаточно напряжённые отношения со всеми в Академии и Сумеру в целом, его всё же считают ответственным и заслуживающим доверие человеком, несмотря на бесцеремонные манеры. И единственной, кого эти манеры совершенно не заботили, оказалась девушка, что сейчас таяла в его объятиях. Из головы исчезли все мысли, осталось только безумное желание, не покидающее его уже несколько месяцев. Он ведь пытался забыться. Он искал успокоение в других. Но все они — все до единой — не были Люмин. И раз она сама, такая беззаботная, захмелевшая и дерзкая, полезла через забор… Упускать этот шанс было нельзя. Он хотел её так, как никого не хотел. Никого другого. Злость, которую вызвала Люмин в начале их стычки трансформировалась в дикое, необузданное влечение. Чем дальше, тем труднее становилась сдерживаться. День, который должен был закончиться, как и обычно, перерос в кое-что получше. В долгую ночь. Рывком он отстранился, вызвав у девушки вдох разочарования. Но он отодвинулся лишь для того, чтобы сбросить тёмную водолазку. И Люмин воспользовалась ситуацией — провела ногтями по его голой спине. — Надо же, у тебя есть коготки, — он тихонько засмеялся. — Соблюдай акт воздержания против звуков, — хрипло бросила Люмин, откидывая голову на мягкие подушки. — Что? — Заткнись. Он улыбнулся. Она не отказывалась. Конечно же, нет. Это не сломит её, не даст забиться в угол. А затем он зашипел, чувствуя, как её ногти сильнее впиваются в кожу под лопатками. Девушка опустила руки ниже и сжала его ягодицы. Скарамучча едва не зарычал, когда она продолжила водить руками по его телу, ища успокоения. Желание получить большее, нежели банальное «овладей кем-то» стало почти болезненным, хотелось сбросить с себя остатки одежды. Что ещё за «овладей»? Скарамучча не понимал. Не хотел. Такая формулировка ему не нравилась. Стыд он потерял давно. Люмин ощущала, как теряет контроль, упускает последнюю часть себя, своего смущения. Прощается с ею под этим властным взглядом лазурных глаз. Поэтому выход был один: поиграть на контрасте взамен. Оторвавшись от его губ, девушка стала быстро, слегка неловко целовать его шею у самого основания, сильно прихватывая кожу зубами и втягивая её в рот. А затем отпускала и проводила языком, позволяя ниточкам слюны тянуться из её рта к его телу. Скарамучча вздрогнул, крепко зажмуриваясь. Следы останутся непременно, да только это означало кое-что хорошее: приглашение к продолжению. И он воспользуется ими вновь. Поэтому Скарамучча, издав нервный смешок, провёл рукой по мягким белым волосам и прижал девичью голову к себе. Он позволял ей делать то, что она желала. Ведь безумие на двоих — это не так плохо, не так ли? Как бы не хотелось балансировать на грани, она всё же была пройдена. — Ты бы могла остановиться, — прошептал он в её влажные губы. — Но это ничего не изменит, — Люмин приоткрыла рот шире. — Верно. Стащить почти развязанное кимоно с девушки не составило труда. Он мягко провел пальцами по ткани, негласно прося избавиться от последнего препятствия. Люмин поддалась. Глухо зарычав, Скарамучча рывком поднял её за плечи вверх, желая рассмотреть полностью. Даже если бы пришлось после этого умереть — он не жалел. — Это ничего не значит, — Люмин широко распахнула глаза. Она сама хотела себя в этом убедить. Молодой человек с лёгкостью мог сказать потом, ранним утром, что это была ошибка. Или это было хорошо, спасибо. А теперь уходи. — Врёшь, — прошипел парень, — Значит. Ещё как. Хватит, стерва. Не сейчас. Он снова положил прохладные руки на её талию. Медленно поднялся наверх и, лукаво ухмыльнувшись, склонил голову к её груди. Губы сомкнулись с предельной точностью на самой тонкой кожице, самой чувствительной точке. Она пахла цитрусом и лилиями. И она сдастся под этим напором. Признает его, не будет собирать вещи с утра, гордо удаляясь к себе. Он не позволит. Одна его рука всё так же удерживала её, а вторая снова принялась спускаться. Скарамучча не играл, он словно брал своё, но делал это по-своему. Делал это красиво. Люмин снова прикрыла глаза, изо всех сил стискивая зубы, да так сильно, что на скулах заиграли желваки. Люмин выгибалась с предельной страстью, уворачивалась от беглых поцелуев, но распаляла маленьким сопротивлением ещё больше. Пришлось прижать руку к её рукам и завести их наверх, над её головой. Второй рукой Скарамучча спешно потянулся к шарфу, валявшемуся неподалеку. Одним движением он обмотал тот вокруг запястий девушки. — Что ты делаешь? — она всё ещё сопротивлялась, набираясь уверенности. Но было поздно. Остаток шарфа, торчащий между её рук, он привязал к ножке низкого дивана. — Ты этим ничего не добьешься, — гордо, зло. Сверкая взглядом. Скарамучча покачал головой. Горячее, порывистое дыхание заставляло девичью кожу покрываться мурашками. Это было дерзко, это было сладко. Это было полнейшей необходимостью. Где-то час назад она гадала на суженного, жалуясь на жизнь и кидая поленья у себя в дворике. А теперь кто-то несносный рушит её планы. Мурашки, побежавшие по коже, заставили её снова вздрогнуть. Тем временем, молодой человек не упускал возможностей — просто взял и спустился к её груди, легонько сжал соски и подул на них. Люмин вскрикнула, широко раскрывая глаза. А потом он повторил это снова. И снова. И снова. Пока границы между ними совсем не стёрлись. Его остатки одежды наконец-то полетели вниз, куда-то под диван. — Скажи, как ты хочешь, — тихо бросил Скарамучча, глядя в широко распахнутые девичьи глаза. — Я не хочу. Хмыкнув, он облизал собственные пальцы и… провел ими между её ног. Прикосновения были настолько лёгкими, что казались взмахом крыла бабочки. Ночная бабочка, кто же виноват? Спустя несколько минут, он убрал руку и поднес к своему лицу, медленно, буквально показательно облизал их, позволяя в красках рассмотреть данное действие. Люмин нахмурилась. Контроля не было, совсем. Совсем не было. — Ты такая мокрая, — Скарамучча злобно улыбнулся. — Такая готовая. И могла бы просто признаться. Сдайся, стерва. Если бы только она знала, как тяжело было сохранить равнодушие. Как сложно было удержать себя в руках. Скарамучча потянулся к её скулам, размыкая их и позволяя себе вторгнуться языком в её маленький рот. Открытые губы — словно приглашение. И оно было принято. С самого начала было. Ещё никогда ему не было так безумно, головокружительно хорошо. Ещё никогда она не чувствовала чего-то подобного. Словно в груди взрывались тысячи фейерверков. — Пожалуйста, — наконец сказала она. — Пожалуйста… Скарамучча усмехнулся, чувствуя, как собственные руки дрожат от нетерпения. Боль без физического контакта граничила с безумием. Ему было надо. Ему. Было. Девушке казалось, что она обезумела. Пора было сказать ещё. Пора попросить. — Что? — хрипло прошептал он. — Давай уже сделаем это, — выдох. Вдох. Она едва не теряет сознание. Выгибается в спине. И он распускает шарф, позволяя маленьким ручкам затарабанить по его груди. Одним рывком он приподнялся, чуть сильнее раздвинул стройные ноги и, резко подавшись вперёд, заполнил её собой. Слишком сильно для первого раза. — Проклятье, — удивлённо прохрипел Скарамучча, замирая. — Как можно быть такой смелой и… Он захлопнул рот, чувствуя странное тепло, разливающееся в груди. Они оба в этом неумелы. Ну конечно, это ничего не меняло. Даже если бы и не первый. Пришла его очередь смутиться. Люмин задрожала. — Это потому что мне не больно, — Люмин тихо засмеялась. Она ожидала какой-то боли или напряжения, но вероятно тело решило пощадить её же самолюбие. Почти правда. Почти не обман. Остатки выдержки уже давно оттаяли, поэтому Скарамучча осторожно двинулся снова. Влажное тело взывало к нему, пытало собой. Под кожей будто демоны ходили, сама кровь давно вскипела, бурлила внутри. Это был тот смысл, который распирал горло и не давал дышать. Но больше всего душило осознание. Неловкий первый раз. Этого уже не изменить. Он снова задышал тяжело и часто. И при этом сердце пропустило удар, потому что двигаться он начал медленно, намеренно плавно и глубоко. Ему стало плевать, что тело свело судорогой, что больше всего на свете ему сейчас хочется сорваться на ритм, который пульсировал в голове. Тук. Тук. Тук. Перед глазами и так плыло, а потолок и вовсе закружился над ней. Чуть приподняв её за ягодицы, Скарамучча позволил себе маленький бонус. Очень медленно, заставляя ещё сильнее почувствовать прохладу тел, он снова замер. — Ещё, — коротко. — Пожалуйста…. А потом он дёрнулся, почти выскальзывая из неё. Но лишь для того, чтобы вернуться вновь — глубоко, снова резко. Такое же медленное отступление, и снова пауза, сводящая с ума. Он сорвался. Просто сделал это, потому что сил больше не было. Как ещё доказать, что сейчас — это не просто так. Что сейчас — это и на завтра тоже. И даже на через месяц. Год. И потом. Это ведь можно продлить? У них будет ещё завтра? Она же не уйдёт? Люмин сдалась, опуская руки. — Не сдерживайся, — одними губами. Бешенным взглядом. Скарамучча задрожал, чувствуя, как остатки самообладания машут ему рукой на прощание. Но на это было плевать. Дико, он забыл о мире вокруг. Впервые даже не жалел об этом. Сойти с ума от страсти? Безумие на холсте — это их тела на постели. — Люмин, — он выдохнул прямо в приоткрытые губы. — Не закрывайся от меня. Не надо. Она посмотрела затуманенным взором вперёд. Надо же, он помнил её имя. — Хорошо… Баланс на грани был приятен. И если падать в бездну, то только вдвоём. Маленькое тело выгнулось навстречу бешенному ритму. А дальше тьма. Сколько это длилось? До самого утра пляска тел скользила по кровати. До самого восхода солнца не было ни мгновения покоя. И каждый из них знал, что это не конец. Утро было тихое, а огромный, всегда кипящий жизнью город, оказался окутанным мраком с поволокой весеннего тумана и покрытый россыпью росы. В этот самый миг следует расслабиться, беззаботно откинуть голову на мягкую подушку и потянуть за край одеяла. Следует ворочаться у окна, следя за восходом солнца, тихонько посапывать и периодически зевать, потирая припухшие веки. Самое время было для того, чтобы нежиться в постели.