Красная нить («Как её, блять, разорвать?»)

      И, когда Дрим пронзает чужую глотку, его сердце каким-то образом натягивается, как струна.       Он резко отряхивает меч от крови Томми, смотрит, как его тело превращается в невесомую пыль.       Вроде бы он должен радоваться. Л’Манбург проиграл, Эрет предал их, возжелав корону, и теперь Дрим здесь победитель.       Но Дрим падает наземь, а из его горла сочится тёплая, вязкая кровь. Он слышит, как Сапнап панически кричит, видит, как Джордж садится около него, ощущает руки Панза на своей спине.       Дрим проваливается в небытие. Пустота. Тьма.       Он видит проблеск чего-то пурпурного и резко просыпается в своей кровати.       Какого?…

***

      Дрим осознал всё, когда бежал обратно в Л’Манбург через леса, чтобы его — без брони, оружия и маски — никто не смог обнаружить.       Джордж, списавшись с ним по коммуникатору, принёс ему его комплект «Найтмер» и маску. Дрим никогда так быстро не одевался.       — Значит… кто-то из них твой соулмейт? — тихо спрашивает Джордж, наблюдая за тем, как Дрим набрасывает зелёный капюшон на голову. Какая-то птичка пролетает над ними сквозь зелёные кроны, и Джордж на мгновение напрягается.       — Да. Вряд ли могло случится такое совпадение, что кто-то где-то ещё умер, — чётко отвечает Дрим, достав нож-бабочку откуда-то с пояса. Он засовывает его в перчатку и под рукав, держа наготове. — И я боюсь предположить, кто.       Джордж как-то болезненно хмурится. Между аккуратными бровями пролегает морщинка, и он, наконец, снимает белые очки. Дрим удивляется: очки для Джорджа всё равно, что маска для него. Он практически никогда не снимал их, так почему?       Чтобы показаться искренним?       — Ты вспорол глотку Томми, — Джордж поджимает губы. Он не льёт воды, а говорит сразу и по делу. — И кровь у тебя потекла как раз из горла. Так что, скорее всего…       Нет. Не может быть. Только не этот сопляк.       — Неужели никто другой вспорол кому-нибудь горло? — резко спрашивает Дрим, сжав кулаки. Он резко щиплет себя, пытаясь унять нахлынувшую ярость.       Джордж неопределённо жмёт плечами, руки как-то сами скрещиваются на груди, пока одна ладонь придерживает душку очков.       — Сапнап вонзил клинок куда-то в основание черепа Таббо, — отвечает Джордж, сощурив глаза. Он смотрит куда-то поверх головы Дрима, будто и не заинтересован в диалоге с ним, хотя на деле это не так. — Панз убил Уилбура ударом в спину. Я вонзил меч в Фанди где-то под ключицей и провёл им вниз. Остаёшься лишь ты и Томми. Да и…       Джордж подходит поближе, чуть прищуривается, приглядывается к шее Дрима, закрытой чёрной водолазкой. Дрим, не дождавшись просьбы, сам опускает воротник.       Джордж сглатывает.       — У тебя там есть шрам, — констатирует Джордж, отходя подальше. — От клинка, прямо по середине шеи. Посмотри на шею Томми, когда мы туда придём.       Дрим не хочет смотреть. Это стопроцентно не Томми. Как его соулмейтом может быть шестнадцатилетний подросток?       Плечо слегка покалывает. Дрим дёргает им, чтобы скинуть это неприятное ощущение.       А потом ему прилетает хлопок. И Дрим, ещё не отошедший от первой смерти, резко вздрагивает.       Какого чёрта?!       Глаза Джорджа округляются.       — Он? — уточняет Джордж, и Дрим слегка кивает. Джордж прыскает со смеху, отворачивается. — Томми точно бы хлопнул.       Джордж, иди-ка ты лесом.       И, конечно же, Дрим в ответ хлопает по другой руке, чтобы неповадно было.       Чуть позже, когда они с Джорджем пробираются сквозь кусты и деревья, Дрим почему-то опять щиплет себя за руку. Будто пытается что-то проверить.       Ответ не заставляет себя долго ждать. Рука вновь начинает сильно болеть, будто от удара, и Дрим тихо фыркает.       Как только они оказываются в нескольких метрах от Томми, тот сразу отпускает какую-то колкость. Дрим непроизвольно поворачивается к нему, рефлекторно опускает глаза на шею.       Дрим видит его. Дрим видит на шее Томми точно такой же белёсый шрам, проведённый поперёк горла. Издалека он выглядит идеально ровным, но если хорошенько приглядеться, то можно заметить некоторые неровности и бугорки. Это же кожа в конце концов, что на ней вообще может быть ровным?       Разве что метки жизни.       У Дрима они позеленели, одно сердце потеряло свой цвет.       Метки жизни Томми невозможно увидеть из-за рукава мундира, натянутого по самое запястье.       Дрим не может быть уверен точно. Он не знает наверняка. Мало ли, вдруг у Томми шрам выглядит совершенно по-другому? Свой-то Дрим не видел.       Поэтому он берёт Томми в заложники. Поэтому он ведёт его на базу СМП, чтобы точно убедиться, что Томми — не его соулмейт.       А если и соулмейт, то… так безопаснее. Дрим не готов умереть по неосторожности подростка, у которого только-только расцветает юношеский максимализм.       Но не может быть, что этот нахальный шкет — его соулмейт. Маленький демонический ребёнок, лезущий в чужие дела, думающий, что он уже готов биться со взрослыми в войнах.       Разве соулмейты не должны подходить друг другу? Дрим не особо разбирался в этой теме, но кое-какие обрывки слышал.       Многие соулмейты начинают встречаться. Есть тысячи и тысячи романтических историй о несчастных соулмейтах самых разных жанров, на любой вкус и цвет. Соулмейты понимали друг друга с полуслова, любили друг друга искреннее, по-чистому, умирали в один день.       Дрим не хочет представлять такой расклад жизни с шестнадцатилетним, мать его, подростком. Который его ненавидит. И которого недолюбливает он.       Они бы никогда не сошлись и чисто гипотетически не смогут сойтись. Подружиться? Первые шаги уже были сделаны, пока Томми не выкинул какую-то херню, а Дрим в качестве подстраховки забрал его диск. А потом начались войны, которые поначалу воспринимались как игра, а затем Л’Манбург.       Дриму хочется изничтожить эту нацию на корню. Он читал книги по истории, знал, что революции никогда не приводят ни к чему хорошему.       Они приводят к смертям. К гибели тысячи солдат за какую-то блеклую идею. Революции приводят к террору с обеих сторон, гражданским войнам, оставляют раны на чужих душах.       Дрим не хочет этого. Он хочет порядка, гармонии и спокойствия. А этим подросткам-максималистам что-то не понравилось, и это их «не понравилось» поддержал не кто иной, как Уилбур Сут.       Его дело. Его право. Вмешивает детей во взрослые игры? Пожалуйста.       Эти дети бы сами вмешались, даже если бы их никто не позвал.       Томми под его рукой идёт ровно, но он весь дрожит. Его буквально колотит, но непонятно, из-за чего конкретно. Рядом с Дримом, облачённым в «Найтмер», укрытым огромным зелёным плащом, Томми выглядит совсем… крошечным. Мелким.       Томми, несмотря на все их сражения, мышцами толком не оброс. Да, сейчас он не совсем щуплый мальчуган, каким был Дрим в свои шестнадцать, но и накаченным его назвать нельзя.       Он просто… подросток в хорошей физической форме. И как он смог пойти против Дрима? Хотя сражается он хорошо.       И стиль его немного напоминает Техноблейда. Методы сражения Техно ему бы не подошли из-за банально разных физических параметров, но то, как Томми взмахивает мечом или как делает подсечку, напоминает ему старую дуэль с Техноблейдом, откуда тот вышел победителем.       Хорошие были времена. Славные.       Почему он вообще ударился в ностальгию?       Дрим убирает нож от чужого горла, вновь хватает Томми за плечо. Пацан резко выпрямляется, переставая дрожать, но темпа в шаге не сбавляет.       Томми резко поворачивает голову к нему.       Он хочет что-то сказать. Он явно хочет сказать.       Но сейчас Томми в лапах Дрима. В лапах своего первого убийцы, а то, что убило впервые, никогда не забывается.       Человек будет бояться этого всегда. Если утонул — будет бояться воды, если упал с высоты — никогда не сможет взобраться на гору.       Томми умер, возможно, полчаса назад, так что этот новый, непонятный страх легко сковывает его мышцы, студит вены, заставляет идти и молчать.       Но Томми умеет удивлять.       — С-Слышь, хуйло… — какой-то скрип вырывается из дрожащего горла Томми, и у Дрима глаза округляются под маской, — ты чё ваще творишь? Тебе наших первых жизней мало, ты-       Дрим с силой сжимает щуплое подростковое плечо, плотная ткань мундира сминается под его пальцами. Томми крупно вздрагивает, трясётся, словно он телёнок, которого вот-вот пустят на убой.       — Э-э, Дрим… — слева подходит Сапнап, кладёт ему руку на плечо, — может, нам глаза ему завязать? Потайная база, все дела.       Дрим некоторое время молчит, а затем резко кивает.       — Надо, но у меня повязки нет, — он слегка разворачивается назад. — У тебя не найдётся?       Сапнап поджимает губы, и Дрим понимает — с собой у него её нет. Но Сапнап тянет руку к голове и хватается за белую, потрёпанную жизнью бандану. Он снимает её с себя, взъерошив густые волосы, и пытается ногтем поддеть завязанную в узел ленту.       Это работает: она развязывается. Правда, теперь чуть смята в районе бывшего узла, но ничего страшного.       Сапнап отводит Томми вбок, на обочину дороги, в то время как Дрим продолжает вести свою армию.       Томми напоследок скользит по ним взглядом перед тем, как ему завяжут глаза. Практически все воины Дрима облачены в незерит. Есть некоторые исключения в виде алмазных сапог или лоховского алмазного топора у какой-то женщины, но в основном все доспехи и орудия черны, как ночь. Ну, у некоторых они ещё и зачарованы, что не улучшает ситуацию для Л’Манбурга.       У них нет такого обмундирования. Им понадобится несколько месяцев, чтобы достигнуть такого уровня, но за эти несколько месяцев-       Сапнап туговато затягивает повязку на глазах Томми, из-за чего его голова чуть дёргается. Томми недовольно шипит, бросает Сапнапу «поаккуратнее, придурок», но тот лишь усмехается. Затем он хватает его за руку и ведёт вслед за армией. Наверное.       Без Дрима рядом даже дышать легче. Сердце не колотится, как бешеное, руки не подрагивают, вспотевшие ладони не мёрзнут.       Томми дёргает плечом, когда Сапнап слишком цепко впивается в его локоть.       — Это похищение, если вы не в курсе, кстати, — как бы невзначай подмечает Томми. Он может буквально слышать, как Сапнап цыкает и закатывает глаза.       — Ой, да завались, — с сильным раздражением цыкает Сапнап, решив резко ускорить шаг. Томми едва поспевает за ним. — Будешь ещё за законы причитать. На войне все средства хороши.       Томми пытается слегка поддеть повязку правой рукой, но Сапнап резко останавливается и хлопает его по ней же. Томми болезненно ойкает и мгновенно усмехается.       — Я тебе руку отрежу, если ещё раз так сделаешь, — Томми не совсем понимает, реальная ли эта угроза от Сапнапа или банальное запугивание. Если судить по тону, реальная угроза.       Томми молча закатывает глаза.       Ему бы сбежать по-хорошему. Но Сапнап прямо-таки вцепился мёртвой хваткой, локтю даже больно. По левый бок идёт громадная армия из нескольких десятков человек, вся облачённая в незерит — да его тут же поймают!       С другой стороны, убить его не должны. Кто он там, залог? Все мирные переговоры сорвутся, если Томми потеряет жизнь.       А хотя… чёрт возьми, если он сейчас умрёт, он просто возродиться на своей кровати! Не похищенный!       Может… может, спровоцировать кого-нибудь? Или реально нарваться на меч? Специально грудью наложиться, сбежать в Л’Манбург. Так-то звучит как план.       Но, стоит ему только подумать о смерти, так тело само начинает дрожать. Горло сжимается в приступе ужаса, шея начинает неистово болеть: прямо в том месте, где Дрим вспорол ему глотку.       Томми готов поклясться, что чувствует противный металлический привкус крови на языке.       Сапнап, похоже, замечает, как его колотит мелкая дрожь.       — Ты чё, — нейтрально спрашивает Сапнап. Почти без всякой агрессии, что удивительно. — Всё в порядке?       Томми прикрывает рот ладонью, зажмурив глаза. Сапнап резко останавливается, чуть ослабляет хватку, но, кажется, встаёт прямо перед ним.       — Эй?       — Меня затошнило, сорян, — и почему Томми извиняется? Лучше бы его вырвало прямо на Сапнапа, и он бы тут же сдриснул куда подальше от них.       — Всё в норме?       Томми не удаётся быстро подавить невольное дёргание плеч.       К ним подошёл Дрим. Наверное, оставил кого-то впереди, а сам к ним вернулся. И нахуя?       — Тебе какое дело? — тут же фыркает Томми, когда Сапнап вновь сжал его локоть, и он тут же раздражается: — Да харе меня хватать, Сапнап, синяки оставишь!       — Сапнап, — обращается к нему Дрим будто с укором. Томми… с непониманием пялится предположительно в сторону Дрима. Чё за укор? Дрим его тоже так неслабо держал, больновато было.       А сейчас чё его смущает?       Сапнап кажется оскорблённым.       — Дрим, какая на-, — он резко останавливается на полуслове, видимо, что-то резко осмыслив, а затем хватка на руке Томми тут же размыкается. — Понял. Извиняюсь.       Чё? За что он извиняется? У них принято почтенное отношение к военнопленным или что?       Дрим тут же сжимает другую руку Томми — правую. Но берёт его плечо, а не локоть, и как-то… мягче, что ли?       Спасибо ему, конечно. Томми хочется расслабиться в его присутствии, но привкус металла на языке только усиливается.       Сердце резко колет, и Томми с неприязнью морщится, когда они вновь начинают идти. Сапнап, похоже, убегает вперёд, в то время как Дрим ведёт его осторожнее, почти что нежнее. Лучше, чем Сапнап, лучше, чем он сам в прошлый раз.       Неистовая дрожь вроде как прекращается. Но руки всё равно потеют. Томми будто хочется расслабить плечи, позволить Дриму вести себя, но как только его тело это делает, оно тут же напрягается из-за того, что рядом с ним первый убийца.       Томми не совсем понимает, что происходит. Какого хрена ему вообще хочется расслабиться рядом с Дримом из всех людей? В компании Уилбура очевидно хочется расслабиться, с Туббо — тоже, с Фанди — вполне.       Но не с Дримом. Они друг с другом грызутся ещё со времён Дисковых воин. Им просто не по пути, потому что Томми не из тех, кто слушает приказы.       Какого хуя вообще происходит? Это стрёмно. Разве Стокгольмский синдром развивается так быстро?       Томми это не нравится. Совсем не нравится.       В какой-то момент вместо шелеста травы Томми слышит хруст листьев. Они, похоже, входят в лес или что-то вроде того.       Через минут пять — по личным ощущениям Томми — слышатся многочисленные облегчённые вздохи. Кто-то присвистывает, какая-то небольшая группка людей аплодирует.       Дрим резко стягивает повязку с глаз Томми, обжигая кожу лица. Приходится проморгаться, чтобы понять, где он.       И, о боги, Томми привели в лагерь врага. В огромный лагерь врага.       Он скрыт в глубине смешанного леса, и из-за пестрящих стволов деревьев не сразу удаётся оценить масштабы. Палатки, укрытые кожаными полотнами, скрывают в темноте обилие сундуков, притащенных сюда наковален. Несколько костров разбросаны по округе, на которых жарится мясо — судя по запаху, свинина и говядина.       Оказывается, не вся армия Дрима пошла на Л’Манбург — кто-то остался охранять их пристанище. Охранники тоже облачены в незерит.       Неприятный страх скручивается в желудке Томми. Даже их охранники могут себе позволить такую броню… откуда вообще у них столько незерита? Они что, истощили запасы всего Незера?       У Л’Манбурга нет такой возможности. Они не могут неделю без сна копаться в Незере в поисках древних обломков, потому что их ночи уже тратятся на составление стратегии, на изучение карт, на поиск хотя бы каких-то союзников.       Уилбур отказался призывать на помощь Филзу. Это всё равно что на коленях просить о помощи папеньку, учитывая, что до этого Уилбур писал, что всё хорошо.       Его гордость сожрёт за такое.       Томми сглатывает. Это ужасно. Как они смогут противостоять такой орде? О чём Дрим будет разговаривать с Уилбуром завтра?       Томми обязан попасть на переговоры. Дрим отказался от дуэли, но Томми всё ещё может что-то предложить. Может… возможно, свои собственные диски.       Но никто не знает, примет ли их Дрим или нет. Лучше Томми предложит их завтра в Доме Общины в качестве крайней меры.       Многочисленные солдаты расходятся по палатам, облегчённо снимая тяжёлые доспехи. Те, кто в Л’Манбурге не был, с подозрениям прищуриваются к нему, к его л’манбуржской форме. Томми в ответ скалится на них, пока Дрим ведёт его в одну из самых дальних палаток.       Томми это совсем не нравится. Хитрые голубые глаза скользят по лагерю, подмечают каждую мелочь, ведь нужно составить план побега, и причём быстро, чтобы на всякий случай суметь свалить куда подальше и передать Уилбуру координаты противника.       Палатка с кожаным навесом, в которую его заводит Дрим, не шибко просторна. Внутри стоит один-единственный спальник с красным покрывалом, и на этом всё.       Дрим сжимает его руку чуть крепче.       — Будешь жить здесь, — тихо говорит он, рукой указывая на кровать, будто Томми её не заприметил.       — Какой жить, а тут на одну ночь, не? — с усмешкой фыркает Томми, хочет с силой вырвать плечо из цепкой хватки, но что-то не получается. — Эй, мужик, отпусти.       Дрим не отпускает. Он вообще ничего не говорит, звуков даже не издаёт, словно не дышит. Сердце Томми дёргается, будто от волнения, бьётся быстро-быстро.       Что за игра в молчанку?       Навес шуршит за их спинами, и Томми подскакивает от неожиданности, резко разворачивается, сузив голубые глаза.       Панз стоит на пороге. Золотая цепь гордо висит поверх чёрного нагрудника. Он лениво оглядывает палатку, будто не замечая ни Дрима, ни Томми, а затем с таким же равнодушием подкидывает что-то в воздух.       Зоркий глаз Томми глаз улавливает розоватое сияние. Что-то железное, обвитое чарами, приземляется секундой позже в раскрытую ладонь Панза, так и ещё и звякает, как тяжёлые ключи.       Сияющие наручники с длинной цепочкой свисают с чужих пальцев, периодически вспыхивают розоватым цветом. Эндервритские руны тонко вырезаны прям на поверхности наручей.       И все прекрасно понимают, кому конкретно могут достаться эти наручники.       Томми тихо сглатывает. Он никогда не видел, чтобы из всех предметов чары накладывали именно на наручники. Кто вообще этим занимается? Какие чары в принципе можно наложить на наручники?       «Проклятие несъёмности», — тут же мелькает в голове, и Томми делает мелкий шаг назад, всё ещё находясь в хватке Дрима.       Тот сжимает плечо чуть сильнее. Разворачивается, быстро меняет левую руку на правую, чтобы Томми даже и подумать не мог о побеге.       — Ну как? — тихо спрашивает Дрим.       Панз выгибает бровь дугой.       — Если я принёс их тебе, значит, всё нормально, — фыркает он, подходя поближе. Меч поблескивает на чужом поясе. Рука молча всовывает наручники в кожаную перчатку Дрима, пока тот трёт железо своими пальцами. — Только я не знаю, к чему их крепить.       — Вобьём кол, — легко предлагает Дрим, но тут же мотает головой: — Нет, лучше принеси один из столиков из моей палатки. Я думаю, вбить их в землю будет не так сложно.       — Пиздец, у тебя и столов несколько? — усмехается Томми, закатывая глаза. — Вау, да ты богач, Дрим. А остальным воинам чё, довольствоваться дряхлыми спальниками, как мне? Боги, да убедить их присоединиться к Л’Манбургу будет проще простого.       Дрим кратко усмехается.       — Ну конечно, — Дрим крепче сжимает наручники, — у вас просто все на земле спят, любуясь звёздами по ночам. Свобода, равенство, братство.       — Ну так а твоим воинам какая разница будет? — продолжает пытаться цепануть Томми, да так, чтоб побольнее. — У нас хотя бы видно, что Уилбур — наш лидер, идёт на передовой со всеми остальными, а ты для них босс. Видел такую картинку? Где типо босс командует остальным, но сам в ус не дует, а лидер идёт со всеми-       Дрим молча закрепляет одно из колец на правое запястье Томми. Металл не холодит — спасибо мундиру, натянутому по самые пальцы, — но неприятные мурашки всё равно пробегают по руке, заставляя Томми икнуть.       — Слышь, козёл, чё без предупреждения! — мальчишка с силой дёргает руку назад, с звоном натягивая цепь наручников, будто пытаясь её разорвать, однако Дрим ловко цепляет их за второе кольцо. Проклятие несъемности, похоже, на него не распространяется, когда пальцы обёртываются вокруг металла. А Томми уверен, что оно есть.       — Не заслужил, — ловко и кротко кидает Дрим, покрепче сжимая наручники. Его хватка переползает на железную цепь.       Панз выходит из палатки, приподняв навес левой рукой. Томми секунды две смотрит на выход, а затем медленно поворачивает голову к Дриму.       В горле застывает ком. Он эту маску увидел как раз перед тем, как чужой меч вспорол ему шею.       Горло будто само окликается на воспоминания, начинает болеть, колоться, будто переживая заново смерть Томми.       Мальчишка морщится. Дрим наклоняет голову набок.       — Вот мужик, у меня один-единственный вопрос, — резко начинает Томми, пытаясь выдавить из себя хотя бы подобие усмешки. — Что это за цирк ваще?       Дрим молчит. Вообще не двигается. Томми тоже молчит. Скорее от нервов, нежели в ответ.       — Чё я тебе сделал ваще? — Томми чешет правую руку левой через ткань мундира. В тёмной палатке его всё равно обдаёт холодом, несмотря на то, что на улице достаточно жарко. — Залог из меня сделал какой-то. Это самая дешёвая манипуляция, которую я когда-либо видел.       Дрим всё ещё молчит. А затем тянется рукой к одному из кармашков на поясе.       Холодный нож-бабочка оказывается в его правой руке, и Томми делает пару шагов назад, насколько позволяет цепь. Он даже вытягивает правую руку вперед, чтобы туловище оказалось как можно дальше.       Ему не хочется получить ножом в печень. Или в лёгкое. Или в кишки. И вообще куда-либо.       Но Дрим… он оттягивает рукав тёмно-зелёной толстовки, оголяя кожу предплечья. Нож, захваченный обратным хватом, опасно проходит вдоль кожи острием.       Томми… не уверен, что Дрим хочет сделать.       — Чел, что ты делаешь-       Дрим легонько проводит ножом по бледноватой коже. Рана моментально краснеет, слегка сочится кровью — сосуды на внутренней стороне предплечья расположены очень близко к поверхности, — и Томми понимает, что вот так делать не шибко приятно.       И сердце его пропускает удар, когда он с шипением прижимает левую руку к груди.       — Не советую, — фыркает Дрим, перчатками стирая кровь с ножа-бабочки, — мундирчик и запачкаться может.       В смысле запачкаться-       Томми буквально зубами закатывает рукав мундира, с силой дёрнув его вверх по руке. Белая рубашка, надетая на нём, уже заалела в районе предплечья. Такое пятно задолбаешься отстирывать, но что более важно-       Дрим подходит чуть ближе, когда Томми закатывает белый рукав рубашки правой рукой, закованной в наручники. Совершенно такой же небольшой порез красуется на его руке.       Совершенно… такой же…       После смерти Томми почувствовал соулмейта. После своей первой смерти они обменялись с соулмейтом лёгкими шлепками, но этот порез-       — Блядство, — выдаёт Дрим, прикладывая невесть откуда взявшуюся вату к запястью, всё еще умудряясь держать наручники левой рукой, — до последнего надеялся, что ошибся.       В смысле ошибся-       Томми оседает на пол, смотря на рану широко раскрытыми глазами. Рука даже немного дрожит от тяжёлого осознания, надавившего на его плечи весом целого океана.       — Да ты пиздишь, — истерично отнекивается Томми, резко подняв глаза на Дрима. — Не может такого быть. Ты же- Я-       — Представь моё удивление, когда я это осознал, — чеканит Дрим, скрестив руки на груди.       — Да не может быть! — уже громче кричит Томми, резко подпрыгнув на ноги. Дрим сильнее сжимает наручники. — Ты это подстроил, хуесос! Ты, хуеголовая пародия на нормального человека, вообще не можешь жить без контроля над кем-то?! Как ты ваще-       Томми знает базу про соулмейтов. Он знает, что все раны, доставшиеся одному человеку, в равной степени передут и другому.       Поэтому соулмейты и умирают в один день от одних и тех же ран. У них всегда одинаковое количество жизней, потому что умирают они от одного и того же.       Томми запинается на полуслове, когда до него вдруг доходит. На лице появляется дикая, кривая улыбка, больше напоминающая оскал, вызванный совершенно неправильной, но бурлящей радостью.       — А-а-а, — Томми хитро прищуривается, широко улыбнувшись, — так ты тоже потерял жизнь, говноед?       Дрим замирает, в то время как Томми взрывается практически истерическим хохотом. Он прикрывает лицо окровавленной ладонью, пачка свою одежду ещё больше.       — О Боги, это же надо было так лохонуться! — гогочет мальчишка от души. Он слегка наклоняется вперёд со смеху, протирая лицо ладонью. Правая рука всё ещё наручниками прикована к Дриму. — Сука-а-а, какой же ты лошпед, Дрим, я хуею, просто пиздец.       Весь воздух выходит из лёгких, тратится на смех. Томми никак не может нарадоваться иронии их судьбы.       Дрим сам себя убил. Убил себя же собственными руками. Их противник лишился своей же жизни!       Томми не хочется смеяться в тот момент, когда Дрим резко подходит к нему и сжимает одной рукой его рубашку в районе груди. Сердце тут же подпрыгивает, чуть ли не ударяясь о грудину, если судить по ощущениям, и всё желание Томми веселиться тут же улетучивается, стоит маске Дрима приблизиться к его лицу.       — Ты тоже потерял одну жизнь, если не забыл, — шипит мужчина, стиснув хлопковую ткань. — Ты теперь зависим от меня. Как и я от тебя, признаю. Думаешь, я всучу тебя Л’Манбургу на переговорах, позволю тебе гулять и получать раны за меня? Нет, спасибо.       Томми стынет.       Так вот почему его выбрали залогом. Точнее, даже не залогом.       Он здесь пленник. Он как- он как то полено из совершенно непопулярного древнегреческого мифа, в котором содержалась жизнь какого-то царевича. И его будут хранить в этой палатке, словно в клетке, только бы он не помешал Дриму выиграть войну.       Томми тошнит.       — Не забывайся, — фыркает Дрим и отпускает его рубашку.       Томми не хватает сил удержаться на ногах.