RenkazaWeek [October 2022]

Когда Кёджуро спустя долгие часы агонии открыл свои глаза, впервые являя узкие вертикальные зрачки в пылающем мареве на фоне чёрных склер, радостное возбуждение завладело Аказой. Он был готов в тот же миг схватить демона в объятия, взять его красивое лицо в ладони, зарыться в огненные пряди, убирая их, растрёпанные, со лба, чтобы открыть миру и прежде всего себе эти восхитительные рога, что прорезались в самые мучительные часы обращения. Его лучший противник. Его первый Столп Пламени. Его первый обращённый. Его Кёджуро. Но пришлось подавить в себе эти импульсивные порывы и позволить новообращённому сначала самому узнать себя и рассмотреть со всех сторон. Когда вместо гримасы отвращения при виде изменений, произошедших с его телом, на лице Кёджуро отразился лишь невинный интерес, с коим он принялся разглядывать свои когтистые пальцы, ощупывать рога и трогать острые клыки, Аказа воспылал надеждой. Надеждой на то, что заструившаяся по венам Столпа кровь господина разъела истребительское прошлое и подчистую смела все те глупые, пустые идеалы, что могли стать неприятной преградой на пути к становлению совершенным демоном, достойным противником и долгожданной ровней. Когда же Кёджуро, переключив наконец внимание на сидевшего чуть поодаль Аказу, вдруг смущённо улыбнулся ему, поднял руку, демонстрируя полосу, тянущуюся от запястья к локтю, и выдал «А у меня красные!», Аказа готов был поклясться, что в тот момент влюбился в него во второй раз. В это прекрасное творение живого пламени. Лучшее, что мог преподнести ему человеческий мир. А потом Аказа назвал Кёджуро по имени — и всё пошло наперекосяк. Бывший Столп не только не помнил своего прошлого, но и родное имя было ему незнакомо. И всё бы ничего — такое бывает, не первый случай, — да вот только с губ молодого демона, задумчиво хмурящегося и старательно разгоняющего туман, окутавший воспоминания в его голове, сорвалось совсем другое имя. «Ха… ку… Моё имя разве не Хаку?» Конечно же нет! Его звали Кёджуро. И это было для Аказы настолько же принципиальным, насколько повисшие в воздухе два слога казались пресными, серыми и тусклыми. Они совершенно не подходили этому грациозному существу, чья палящая аура сияла ярче самого солнца. Хаку. Один звук этого имени заставлял пренебрежительно морщиться, а презрительное фырканье так и рвалось наружу. Аказа легко мог представить такое имя высеченным на лбу какого-нибудь невзрачного заморыша. Оно никак не могло принадлежать тому, кто сподвиг Третью Высшую пойти против собственных убеждений и наплевать на получение согласия. Едва они сошлись в бою, Аказа твёрдо решил, что заберёт Столпа Пламени себе, несмотря ни на что. Заберёт Кёджуро себе. Это имя было важно. Он сказал, что Кёджуро его называли только самые близкие. «Я так и знал, чувствовал, что нас с тобой связывает что-то важное!» — ответил ему Кёджуро. И Аказа влюбился в третий раз. Вскоре, правда, выяснилось, что имя было наименьшей из их проблем. Это случилось во время их первой совместной охоты. Они наткнулись на небольшой лагерь лесорубов в глухой чаще, и Аказа щедро позволил Кёджуро пойти вперёд, чтобы выбрать себе жертву по нраву. Кёджуро же, и до этого выглядевший подозрительно невоодушевлённым, только всех распугал. Пока он растерянно метался по лагерю с лицом, искажённым голодом и почему-то паникой, один из проснувшихся дровосеков схватился за топор. Над полянкой, слабо освещённой догорающим костром, разнёсся треск разрубаемых рёбер, когда орудие вонзилось в грудь бывшего Столпа. А в суматошных криках разбегающихся кто куда мужчин потонул хруст ломающихся шейных позвонков, когда вынырнувший из тьмы Аказа свернул смельчаку шею. Боль привела Кёджуро в чувство, но совсем не так, как Аказе хотелось. С колотым чавканьем выдернув из себя топор, молодой демон тут же отбросил его в сторону и резко отвернулся, чтобы не видеть, как его спутник вспарывает добычу. Неужели Столповское упрямство пробилось наружу и оказалось сильнее голода? Замерший над трупом Аказа едва успел этому поразиться, как Кёджуро рванул прочь, вмиг рождая в голове своего создателя целый ворох куда более страшных предположений. Обманул. Притворился, что ничего не помнит. Задобрил податливостью и улыбками. Попытался обвести вокруг пальца, а теперь задумал сбежать. Нет. Как оказалось, Кёджуро просто не мог. Догнать демона, которому всего-то день от роду был, не составило труда. Разозлённый, хотя скорее испуганный, Аказа снёс его одним махом, повалил на траву и рано опавшую листву и придавил всем своим весом, чтобы не вырвался. Наверное, Аказа до конца жизни запомнит те мгновения. Земляной запах потревоженного лесного ковра вперемешку с дурманяще-пряным ароматом крови лежащего под ним демона. Протяжный стон падающего дерева, в которое они кубарем врезались. Собственное дыхание, внезапно такое громкое и отчётливое. И дрожащий под ним Кёджуро, который не пытался освободиться. Только голову в сторону повернул, желая скрыть стоящие в глазах слёзы. Столповское упрямство было ни при чём. Кёджуро не мог причинить вред человеку, потому что в далёком детстве пообещал болеющему отцу не использовать свою силу во вред. — Тебе нужно есть, иначе ты совсем ослабнешь, — Аказа пытался вразумить съёжившегося под ним демона. Оставленная топором рана на груди затягивалась ожидаемо медленно. — Ты ведь не причинил ему вреда, ты его и пальцем не тронул, — демон пробовал обойти внезапную проблему с помощью хитрости. Сейчас тот человек был просто куском мяса, не более. — Ты не сможешь держаться вечно и рано или поздно просто сорвёшься, — предостерегал он Кёджуро. Уж лучше выбрать жертву самому, пока находишься в трезвом уме, чем потом иметь дело со своей проснувшейся совестью. Увы и ах, никакие слова, никакие взывания к здравому смыслу, никакие увещевания не помогли убедить Кёджуро вернуться в лагерь лесорубов и закончить начатое. Аказа разворчался, конечно, но силой запихивать мясо в молодого демона не стал. Ему было знакомо это чувство необъяснимого и непреодолимого отвращения, когда он впервые чуть не убил женщину. Однако проблему нужно было решать, и желательно как можно скорее.

***

Ещё никогда прежде Аказа не чувствовал себя так глупо, как сейчас, расставляя чайную утварь на деревянном подносе, прямоугольном и с широкими ручками по бокам. В нескольких метрах от него бездвижной кучей на полу лежало мёртвое тело мужчины, под которым медленно росла тёмная лужа, пропитывая собой татами. Аказа старался действовать аккуратно, когда сливал кровь из артерий в глиняные кувшины, которые раздобыл на кухне убитого им хозяина, однако всё равно умудрился и себя замызгать кровью, и весь пол запятнать следами от босых ног, которыми вляпался в ту самую лужу. Нужно было привести себя в приличный вид перед тем, как выходить на улицу, где Кёджуро покорно дожидался его в окружении персиковых деревьев. После вчерашнего происшествия Аказа боялся, что на подобный эксперимент ему придётся уговаривать его ещё долго, но, к счастью, Кёджуро, хоть и поколебался немного, в конечном итоге выразил решительную готовность. В хозяйском шкафу Аказа раздобыл для себя чистую одежду — простую рубашку и штаны-хакама. Раз уж они решили попробовать начать с малого и зайти издалека, то и выглядеть нужно было подобающе. Как обычный человек, а не как мясник с рынка. Свой демонический облик скрыл он по той же причине — для пущей убедительности. А потому, если бы вдруг какому любопытному соседу вздумалось навестить хозяина этого дома в столь поздний час, то увидел бы он только черноволосого молодого человека, вышедшего на крыльцо с чайным подносом в руках. И, возможно, даже не распознал бы в темноте ночи, что фигура эта принадлежит совсем не живущему здесь мужчине. Кёджуро встретил приблизившегося к нему Аказу неприкрытой заинтересованностью. Сверкающий тёплым пламенем взгляд едва коснулся подноса и тут же заскользил вверх по открытым участкам чистой кожи, пока не достиг лица, на котором и задержался. — Ты красивый, — без толики стеснения выдал демон. Аказа криво улыбнулся, мгновенно ощутив, помимо заторопившегося куда-то сердца, острое желание испытать смелую прямолинейность Кёджуро на прочность. — А раньше был не очень? — с шутливым вызовом хмыкнул он. — Очень! — возразил Кёджуро, и было сложно сказать, понял ли он шутку или воспринял вопрос всерьёз. Они уселись на мягкую зелёную траву под одним из персиковых деревьев, и Аказа устроил поднос между ними. Пузатый чайник с бамбуковой ручкой был плотно накрыт крышкой. Рядом стояли две маленькие чашки, которые пока что пустовали, и лунный свет, проливающийся с ясного неба, нежными бликами ложился на их белую, украшенную голубым узором, гладкую поверхность. — Я тут прихватил кое-что ещё, — Аказа выудил из кармана длинную полоску тёмной ткани и протянул её сидящему напротив демону. — Предлагаю на всякий случай завязать глаза. Если всё будет хорошо, потом снимешь. Кёджуро принял повязку с такой бережностью, словно это была величайшая драгоценность, не меньше. Его острые когти задели ладонь Аказы, и это касание моментально отозвалось в нём волной мурашек от загривка вниз по позвоночнику. Словно зачарованный, он наблюдал за тем, как Кёджуро прислоняет ткань к своему лицу, закрывая глаза, затем заводит руки за голову, чтобы завязать узел на затылке. Широкие рукава его тёмно-серой юкаты сползли до локтей, обнажая украшенную красными полосами кожу. Такие же были у него на плечах, спине и пояснице. Аказа заметил их, когда демон переодевался в своё сегодняшнее облачение. — Я готов! — возвестил Кёджуро с улыбкой, вырывая Аказу из мыслей, в которых он и сам не заметил, как увяз. Уже успевшая остыть кровь густо наполнила обе чашки. Теперь, когда стенки чайника больше не сковывали её, металлический аромат начал наполнять воздух. Запоздало, Аказа хотел предупредить Кёджуро, чтобы тот задержал дыхание, но промолчал, заметив, как дёрнулся его кадык, а кончик языка оставил мокрый след на нижней губе. У Аказы, напротив, пересохло в горле. — Держи, — произнёс он, радуясь, что голос его звучал как обычно, а не растрескавшейся пустыней. — Аккуратно. Кёджуро накрыл его ладони своими, широкими и горячими, и осторожно потянул к себе. Возможно, опасался брать саму чашку, чтобы ненароком не уронить и не пролить соблазнительную жидкость наземь или себе на колени. Знал бы он, каким соблазнительным при этом выглядел сейчас сам. В замершем мире Аказы секунды растянулись на часы. Ему казалось, что он уже полжизни наблюдает за тем, как округлый керамический край касается приоткрывшихся губ демона; полжизни купается в источаемом телом Кёджуро жаре, который плавил его пальцы, сжимавшие чашку; полжизни любуется огненным водопадом прядей, которые заструились по плечам демона, когда тот принялся запрокидывать голову назад, вливая в себя содержимое чашки. И он бы отдал оставшуюся половину, чтобы ночь под этим персиковым деревом никогда не кончалась. — Вкусно! — громкий голос, раскатившийся по саду довольным звоном, заставил Аказу вздрогнуть и выйти из одуряющего оцепенения. Пьяно заморгав и приходя в себя, Аказа с сожалением взглянул на свои руки, которым стало в разы холоднее теперь, когда Кёджуро их выпустил, чтобы сдёрнуть со своих глаз повязку. — Добавки? — поинтересовался он чисто для проформы, потому что на самом деле просто хотел убедиться, что всё ещё способен звучать как ни в чём не бывало, с привычной беззаботностью в голосе. — Да-да, — активно закивал головой Кёджуро и даже нетерпеливо поёрзал на своём месте. Аказа повторно наполнил его чашку, мысленно сокрушаясь о том, что на сей раз его ладони вряд ли окажутся в тёплой колыбели чужих рук. И действительно, Кёджуро взял чашку самостоятельно, однако тут же осушать её не торопился. В лучших традициях чайного этикета, он дождался, пока его собеседник тоже поднимет чашку, и только тогда, адресовав ему лучезарную улыбку, пригубил свою порцию. А вот Аказа очень быстро наплевал и на этикет, и на традиции (хотя вряд ли таковые вообще существовали для демонов). Как только они покончили с содержимым чайника, объём которого вмещал не так уж и много, Аказа сбегал в дом, чтобы на сей раз принести с собой целый кувшин крови, после чего просто улёгся на траве подле Кёджуро, подперев голову согнутой рукой. Они болтали. Вернее, это Аказа в основном болтал. Кёджуро был занят кувшином и только периодически смеялся, удивлённо восклицал, когда очередной рассказ о демонической жизни принимал неожиданный поворот, и то и дело поглядывал на Аказу сверху вниз, с улыбкой, обнажающей окровавленные клыки. Над их головами широкие листья персикового дерева шелестели и переговаривались с ветром о чём-то своём. В кустах пели ночные сверчки. Над травой парили светлячки, как летние ожившие снежинки. И у Аказы было ощущение, что они с Кёджуро вместе уже много-много лет. — Ты не знаешь?.. — заговорил вдруг Кёджуро после того, как они уже несколько минут сидели в тишине, и его голос звучал необычайно тихо и задумчиво. — Мой отец… Он всё ещё жив? Аказа повернул голову в сторону демона, но тот смотрел куда-то вдаль. Его профиль, приобретший большей выразительности с увенчавшими голову рогами, завораживал. Вчера Кёджуро рассказывал, что помнит, как в детстве заботился о тяжело больном отце. Они жили в бедности и денег на лекарства не хватало. Но все остальные воспоминания — как чёрная пропасть. Уже тогда что-то в этой истории заставило Аказу испытать неуютное чувство, схожее с тем, что охватило его, когда Кёджуро с чего-то решил, что его зовут Хаку. Ренгоку Кёджуро не был похож на того, кто вырос в бедности. И, насколько Третьей Высшей было известно от других Лун, все носители дыхания Пламени были из одного рода. Наследные Столпы. Мог ли носитель столь удивительного дыхания серьёзно заболеть? Мог ли обладатель столь непревзойдённого мастерства, такой как Кёджуро, быть потомком чахнущего слабака? Может, и мог. Чего только в мире не бывает. А если в мире бывает всё, что угодно… Мог ли тот чахнущий слабак быть по-прежнему жив? — Боюсь, что нет, — ответил Аказа, садясь в траве и обхватывая согнутые в коленях ноги. — Я так и знал, — тихо вздохнул Кёджуро. — Кажется, я так и не смог его защитить… Вот оно. Снова это неуютно чувство, зашевелившееся где-то на дне желудка. Аказа нахмурился, пытаясь разобраться в том, что же его так сильно задевает во всём этом. Или раздражает… Да, ну разумеется! Это — раздражение. Раздражение из-за дурацкого отголоска прошлого Столпа, в котором он так отчаянно старался встать на защиту посредственных слабаков. — Но больше такого не повторится, — между тем, продолжил Кёджуро, обращая свой взгляд на Аказу. — Тебя я защищу во что бы то ни стало. Аказа тупо моргнул. Ему хотелось спросить этого невероятного демона, от чего он собрался его, Третью Высшую Луну, защищать. Однако вместо насмешки, вместо ожидаемого раздражения при мысли, что его могли счесть слабым, вместо всех этих дурацких вопросов, которые он мог задать и нарушить тем самым этот странный, но неожиданно приятный момент, Аказа просто наклонился к Кёджуро и прижался к его губам своими. Этот короткий поцелуй можно было бы назвать невинным, если бы сразу после этого Аказа не провёл по мягким губам Кёджуро языком, следуя от одного уголка к другому. — У тебя просто губы были грязные, — отстранившись на прежнюю дистанцию, лукаво ухмыльнулся Аказа и, заметив, куда уставился Кёджуро, облизался. Откровенно приглашающий жест, который мог остаться непонятым, но никак не незамеченным. — У тебя теперь тоже, — прошептал Кёджуро, оказываясь в сантиметре от их второго поцелуя. Который теперь никто — ни плавающие вокруг светлячки, ни поющие в кустах сверчки, ни переговаривающиеся с ветром листья персиковых деревьев — не посчитал бы невинным. Который стал одним из многих этой ночью. И тысяч, и тысяч других ночей, что ждали их впереди.