Узревши истинную суть вещей

Смерть забирает ее наиглупейшим образом и полностью по ее вине — недостаточно быстрая реакция, непозволительная расслабленность в бою, и в следующий момент все чувства Эрис сводятся к острой боли от пробитой насквозь чужим мечом шеи и накатывающей панике при ощущении того, что она не может вздохнуть. Ей кажется, что она слышит чей-то хриплый крик — или это возглас удивления? Но наследница рода фон Валанциус занята тем, что изо всех сил старается оставаться в сознании и пытается вздохнуть. Она как будто очутилась на огромной глубине: уши заложило, и звуки окружающего мира не могут пробиться к ее сознанию во всей своей красочности; зрение расплывается, не смотря на все попытки его сфокусировать, и разноцветные огоньки то и дело вспыхивают у нее перед глазами. По ощущениям этот момент длится уже вечность, тогда как в реальности, уверена Эрис, он длится не дольше мгновения. Усилием воли она заставляет себя опустить взгляд и натыкается на руку, которая, как Эрис думает, похожа на ее собственную: наверняка сказать уже сложно, конечности онемели, и она их почти не чувствует. Видимо, она рефлекторно пыталась зажать рану, откуда исходит кровотечение, но куда там — крови столько, что она бессовестным образом заливает горло и манжеты новой рубашки. Последнее, что она помнит — это ощущение падения назад и удар спиной о что-то слишком мягкое, чтобы быть бетонным покрытием помещения, прежде чем ее сознание окончательно гаснет, и наступает тьма и тишина. * * * Раз — безуспешная попытка собрать в осколки свой разум и осознать себя. Я мыслю, следовательно, я существую, верно? Два — несмотря на головную боль цепляться за сознание, пытаться восстановить в памяти случившееся. Ведь память — величайший дар из имеющихся у людей. Три — усилием воли сосредоточиться на чем-то кроме привкуса крови у нее во рту, и открыть глаза, столкнувшись с реальным миром вновь. Свет слишком яркий, и держать глаза открытыми первые секунд десять больно, но то неудивительно — свет всегда слишком яркий. Сначала Эрис не может найти себя в пространстве и времени. Потолок над ней выглядит незнакомо, и Вольный Торговец даже примерно не может представить, сколько времени ей потребовалось исцелиться. Обычно она более аккуратна и собрана — худшая смерть, которая с ней случалась, была от болтерного выстрела в лоб. Пуля прошла на вылет, оставив в голове лишь небольшой отверстие, которая ее природа исцелила за считанные минуты, вернув ее с того света. Но пробитая мечом шея? Совершенно другой масштаб ранения. Услышав где-то рядом с собой движение, Эрис неловко пытается сесть, и, первое, что оно замечает — свою залитую кровью новенькую белую рубашку. Ее плаща нигде нет, так что ее пока ещё расфокусированному взгляду открывается полный масштаб случившегося, и ругательство хриплым голосом вырывается у нее само собой: — Вот же гроксов сын. Шуршание, удивленные вздохи — а затем, рядом с ней возникает лицо Абеляра, который, кажется, постарел лет на двадцать за то недолгое (по крайней мере, Эрис надеется, что оно было недолгим) время, что она была без сознания. Всегда аккуратно убранные седые волосы Сенешаля растрепались, глаза широко распахнуты. Он крепко хватает ее за плечо, помогая подняться в положение сидя, и какое-то время собирается с силами: — Лорд-капитан, вы… — Абеляр, — она медленно кивает, пока мысли хаотично мечутся у нее в голове. Сказать правду, назвать себя Вечной — значит обречь себя на ещё более пристальное внимание Инквизиции, бесконечные расспросы и бог знает, что ещё. Поэтому для того, чтобы получить от нее правду, решает про себя Эрис, ее придется пытать, причем крайне изобретательным и болезненным способом. А сейчас придется много врать. — Биомантия, — она поднимает уголки губ в слабой улыбке, взмахом указывая на зажившую шею. — Мои извинения, что напугала. Ранение было несмертельным, но мне потребовалось чуть боле усилий и времени, чтобы восстановиться, чем обычно. Она оглядывается. Кассия прижимает тонкую руку со слишком длинными для человека когтями к дрожащему лицу, глаза ее слегка покраснели — уж явно не на такие приключения рассчитывала наследница дома Орселлио, когда соглашалась стать ее навигатором. И даже Маражай, облокотившийся на стену, выглядит слегка удивлённым, что старательно пытается скрыть, но его с потрохами выдают расширенные зрачки. Помимо удивления, впрочем, в его глазах все отчётливее проступает ещё и подозрение, и Эрис внезапно очень отчётливо понимает, кто был тем «слишком мягким, чтобы быть полом», кто предотвратил ее падение. Значит, он видел истинный масштаб ее ран, и абсолютно точно знает, что ранение было смертельным, и ни о какой биомантии речи идти не может, так что она действует на упреждение и смотря прямо на него, слегка качает головой — не сейчас, они поговорят об этом позже. Маражай слегка сужает глаза, бросает быстрый взгляд на Абеляра, но в конце концов кивает и возвращает свое обычное скучающее выражение лица. * * * В свободное от дел время Эрис любила наблюдать за бесконечной бездной космоса из огромных окон своих покоев. Здесь, в одиночестве, в дали от чужих глаз и человеческого шума, на нее накатывает приятная меланхолия. Но эти вечером ей недолго удается скользить взглядом по проплывающие мимо звездам. Маражай скользит в ее двери подобно темнейшей из теней, глаза его светятся в темноте подобно двум уголькам. Голос друкхари приобретает почти что бархатные нотки, и он щурится от удовольствия, словно кот на солнце: — Врешь своим спутникам, да, Эрис? Фон Валанциус оборачивается к нему, опуская подбородок на сцепленные рук и приподнимает одну бровь: — Я услышу нравоучения про ложь от друкхари? Ой ли? Маражай ухмыляется ей, подходя ближе и разваливаясь в кресле напротив, закидывает ноги ей на стол. Все это время внимательный взгляд друкхари не покидает ее лица: — Любопытно, сколько еще мон-кайских псайкеров способны сбежать от объятий смерти. Ритуал? Эрис цокает языком, очень точно угадав причину интереса собеседника, несмотря на все его старания: — Не завидуй, Маражай, эльдар все ещё в среднем обладают более высоким псайкерским потенциалом. А мое бессмертие может быть связано или не связано с моими силами. Вот и все. Друкхари вскидывает брови, и спрашивает, кажется, в почти искреннем удивлении: — Завидовать? — сухой смешок. — Ты предлагаешь мне завидовать ограниченности в понимании истины вселенной? Ярости жизни, которая становится понятна лишь на острие ножа, на тонкой грани между болью и блаженством, когда смерть следует за тобой по пятам? Эрис закатывает глаза и сухо бросает: — Ты не очень следовал этой своей риторике, когда за тобой пришла та демонетка, — и игнорируя его гневное шипение, продолжает. — Я чувствую боль, и чувствую как от нее перехватывает дыхание. Иначе меня бы не было здесь, с тобой. Она вынимает из внутреннего кармана своего плаща небольшой кинжал, отлитый из черно-синего сверкающего металла и какое-то время задумчиво вертит его в руках, прежде чем протянуть рукоятью вперёд к Маражаю: — Вперёд, попробуй. Зрачки Маражая расширяются, и он, кажется, давится собственной мыслью: — Что? Эрис нарочито невозмутимо дёргает плечом, но все же не может подавить самодовольную улыбка: приятно осознавать, что она не потеряла былой хватки и все ещё может удивлять собеседников: — Я говорю — вперёд. Ты сегодня был хорошим маленьким ксеносом, и учитывая, что тебе любопытна природа моего бессмертия, я даю добро. Она закидывает ногу на ногу и откидывается на спинку богато украшенного стула, не выглядя ни капли напряжённой: — Можно. Это все, что ему нужно: Маражай выхватывает у нее кинжал почти слишком быстро, чтобы ее глаз смог это заметить, перегибается через стол и застывает с ней лицом к лицу, так близко, что Эрис может рассмотреть его чуть подрагивающие от возбуждения веки и дикий взгляд. Он тихо выдыхает, а потом вводит кинжал в ее плоть, второй рукой пригвоздив ее к стулу, и прочерчивает им глубокую широкую борозду от ее ключицы вниз, к груди. Эрис знает, что ее друкхари не посмеет сделать лишнего, не посмеет клеймить ее — эта привилегия принадлежит тому, кто владеет, эта привилегия принадлежит ей. Она не мешает Маражаю наслаждаться — поворот рукояти кинжала, разрез, затем ещё один, вынуть из плоти и повернуть плашмя, проведя лезвием так, будто свежует кусок дичи. Лишь единожды она вздрагивает, когда он слишком быстро вонзается в плоть. Глубоких ран, всевозможные ссадин и едва заметных порезов на ее коже все больше, и кровь снова начинает пачкать одежду, но Эрис не приказывает ему остановится пока ещё нет. Она поднимает руку и ногтем указательного пальца проводит по горлу нависающего над ней друкхари, любовно отмечая, как он дрожит сейчас под ее прикосновениями. Потом, в момент когда лезвие в его руках движется к ее горлу, оно командует: — Стоп. Ксенос застывает мгновенно. Зрачки его неестественно расширенны, почти скрывая белок, пара прядей выбилась из высокого хвоста, а под пальцами она чувствует его бешеный пульс, и все же Маражай послушно останавливается. В комнате повисает тишина, прерываемая лишь их едва слышным дыханием. Эрис вновь поднимает палец и ведёт к его подбородку, цепляя и наклоняя так, чтобы оказаться с ксеносом нос к носу. Происходящее — такое же испытание для его покорности, как и для ее устойчивости к боли. Наконец, отсчитав время, которое ее удовлетворила, она кивает: — Можно. Улыбка Маражая, стремительно пронзившего лезвием ее горло, лишь отражение ее собственной.