Узревши истинную суть вещей

Рефлексию над своими чувствами к архонту Опустошительной Бури Эрис приходится отложить в долгий ящик. Сейчас ее внимание требует бесконечное количество вещей — от юного звёздного бога, с любопытством исследующим мир и видящим в ней своего рода родительскую фигуру, до того факта, что если Империум ещё и не объявил ее еретичкой и отступником, то только потому, что связь между Пространством Коронус и остальным Империумом весьма нестабильна, и новости до верхушки власти дойти ещё не успели. На протяжении следующих лет фон Валанциус приходится заниматься всем и сразу, и быть везде и всюду — налаживать логистику, укреплять союзы, самолично наведываться в наиболее проблемные места и, самое главное, постепенно прощаться с товарищами, прошедшими с ней весь путь. Поэтому впервые о Маражае она действительно думает, а не пускает память о нем в качестве мимолётной мысли на границу своего сознания, когда находит архонта друкхари развалившегося на спинке трона, у нее в личных комнатах во дворце на Даргонусе. Эрис, открывшая дверь, замирает в, она уверена, довольно нелепой позе и дважды моргает и решает, что охрану дворца придется сменить, а после удвоить — во избежания проникновения любого рода нарушителей, прежде чем выпрямиться. Сердце начинает предательски быстро биться, так что слова, покинувшие ее рот, произнесены чуть более поспешно и хрипло, чем ей хотел бы: — Слезь с трона, он совершенно новый. Ответная улыбка Маражая острее лучшего из его кинжалов: — Ну же, Эрис, и это все, на что тебя хватит после долгих лет разлуки? В ответ она лишь подходит ближе, слегка сощуривает глаза и медленно и четко произносит, точно зная, что слова попадут в цель: — Ты же знаешь, Маражай, что если ты хотел поцелуя, тебе следовало только вежливо попросить, да? А теперь — слезай с трона. Дразнящая улыбка Маражая на доли секунды сменяется кислым выражением, но — о чудо – со спинки трона он всё-таки слезает, изящно соскакивая на пол рядом с ней. Эрис позволяет себе внутреннее празднование своей небольшой победы, не обращая никакого внимания на друкхари у нее за спиной, пока проверяет сохранность документов, которые появление незванного оставило в состоянии определенной степени хаоса. Любой разговор — это танец; танец из как будто невзначай брошенных намеков, раскрытых чувств, замолченной правды и двузначных фраз. Разговор же с Маражаем — танец не с только со словами, сколько с ножами, которыми ты можешь едва заметно провести по коже собеседника, оставляя на ней след, заявляющий о праве властвования, или резануть глубже, приглашая собеседника к чему-то более интригующему. Обдумать, как она хочет этот танец повести — дело секунды. Откровенные разговоры не то, на что следует надеяться, общаясь с друкхари, и потому Эрис даже не пытается его начать. Но она скучала по Маражаю, действительно скучала — не только как скучают по полезному союзнику или ресурсу, удачно пригодному для добычи сведений наименее этичным способами, но и как скучают по любовнику, дорогому сердцу человеку. И что лучше подходит в качестве празднования неожиданного воссоединения двух понимающих друг друга душ, как не совмещение приятного с полезным. Эрис бросает на архонта быстрый взгляд: — Ячейка Касбаллики на Даргонусе в последнее время позволяет себе много лишнего. Я планировала послать к ним своих подчинённых, но раз ты здесь, — Эрис делает многозначительную паузу, с удовольствием отмечает, как меняется выражение Маражая: ксенос даже не пытается скрыть наступающий на него восторг. — Нет желания вместе со мной преподать им урок, который они не забудут уже никогда? Голод в глазах Маражая служит ей единственным ответом. Через пару месяцев единственный выживший в той резне доносит до своей организации сведения о том кровавом уроке, учиненном Вольным Торговцем и ее ручным друкхари, и Касбаллика усваивает урок — следующем много лет свои дела они ведут так тихо и незаметно, как только могут. * * * Встречи с той поры становятся почти регулярными: Эрис никогда не ищет Маражая специально, он всегда — и это, признаться, поражает — приходит сам. В первые пару раз она идёт на уступки, и экстаз телесных удовольствий сливается с кровавым маревом на главном корабле ее династии: она часто покидает Даргонус лично будь то по делам или просто в поисках новых открытий и острых впечатлений — покровительство Номоса позволяет вести ей дела куда более свободно, чем другим Вольным Торговцам, многие вопросы касательно защиты территории она доверяет ему. Потом по ее решению время их смертельных игрищ переносится на корабли противников и врагов. Между любым из ее подчинённых и Маражаем Эрис выберет последнего без колебаний, но сейчас выбирать ей не надо, а потому чинить бездумную резню среди преданных ей людей она отказывается. Взять на абордаж одинокий корабль Пустотного братства, изводящий Простор Коронус, и изничтожить там каждого до последней души, а потом, ещё находясь в боевом раже, прижиматься своим телом к долговязому бледному телу друкхари — перспектива куда более полезная и морально удовлетворительная. На кораблях друкхари фон Валанциус бывает редко — не потому что она их боится, нет, она уверена, что даже если симпатии Маражая к ней будет недостаточно, чтобы остановить самых наглых и решительных из друкхари, ее собственных способностей будет достаточно, чтобы поставить ксеносов на место. Но сталкиваться с постоянно направленным на нее вниманием, гневом и любопытством бывает утомительно, а утомительных взаимодействий ей хватает и с представителями своего вида. Но именно один из таких визитов говорит Эрис об отношении Маражая к ней больше, чем сказали бы долгие часы совместной страсти. Караэль, слегка склонивший голову, смотри на нее исподлобья со сложной смесью эмоций, наверняка из которых она может определить только любопытство и легкую брезгливость, Маражай, внешне спокойный, смотрит с глазами, полными предвкушения. Эрис моргает, как если бы пыталась отогнать наваждение, и приподнимает брови, пытаясь не выдать свое удивление этому предложению: — Ты предлагаешь мне… секс втроём? Маражай многообещающе улыбается: — Я предлагаю тебе страсть втроём, Эрис, не пытайся свести мое предложение к простой мон-кайской концепции, ты выше этого. Это не то же самое, что делить одержимость только с тем, кто равен тебе, — на этих словах Караэль едва заметно стаскивает зубы, и Маражай кидает на него самодовольный взгляд. — Но это откроет для тебя определенные новые ощущения. Когда-то давно первой мыслью Эрис был бы отказ: мысль о том, чтобы разделить своего любовника с кем-то еще на мгновение больно бьёт по ее самооценке, но после всего пережитого, после всех заверений Маражая об узах, которые их связывают, она решает — черт возьми, пора проверить его заверения на практике. Она не остаётся разочарованной. Где Маражай касается ее со страстью и почти что трепетом, где его глаза пылают от возбуждения, стоит их взглядов пересечься тем вечером, с Караэлем он обращается куда грубее, не жалея кожу и душу другого друкхари, и экстаз в близости с ним едва ли носит что-то большее, чем физический характер. Где Эрис он отдается весь, выставляя шею с клеймом фон Валанциус ей на обозрение, как бы подчёркивая — я твой, также как и ты моя; Караэлю достаются жалкие объедки страсти и ленивые касания. Окончательно осознание особенности их отношений даже по меркам друкари, впрочем, снисходит на нее позднее: когда ее корабль пытаются взять на таран в системе Последний шанс Кирены, небольшие и чуждые инженерному гению людей корабли ксеносов набрасываются на противников Вольного Торговца как стервятники на свежий труп. При личной встрече с ее неожиданными союзниками Эрис легко узнает на них метки Опустошительной Бури и не может даже заставить себя удивиться: о том, что Маражай так и не убрал всех осведомителей с ее планет, она догадывалась давно. Друкхари держатся несколько скованно, вопросительно поглядывая то на нее, то на боевые трофеи, оставшиеся после боя, пока их лидер — высокий стройный кабалит с белыми волосами не выходит к ней: — Архонт Эзирраеш шлёт свой привет Вольному Торговцу. Тогда, задумчиво глядя на горящие обломки корабля и на друкхари, занимающихся грабежом трофеев и свежеванием тел ее незадачливых противников, Эрис впервые понимает — когда Маражай говорил о разделенной вечности, он имел в виду каждое слово. И она бы соврала, если бы сказала, что ей не приятна эта мысль.