Со мною вот что происходит

— Антон Андреевич, — взволнованно зовёт новенький медбрат, просунув голову в кабинет, и Шастун поднимает взгляд от бумаг. Часы приёма только закончились, и он хотел бы скорее попасть домой, но, видимо, не судьба — тон паренька не сулит ничего хорошего. — Там Попова на скорой привезли. Антон едва не чертыхается вслух, тут же с мерзким скрипом отодвигаясь в кресле и выныривает из-за стола, чтобы последовать за медбратом на этаж ниже, в приёмное отделение. Спускаются они по лестнице, и Шастун перепрыгивает через две ступеньки, перебирая завязку халата в пальцах — его кроет тревогой, потому что по срокам Попов должен был поступить к ним в начале января, если не позже, спокойно полежать на сохранении и родить. Сейчас же тридцать первое декабря, и Антон планировал встретить новый год в кругу друзей, а не в родовой палате. Первое, что видит альфа, подбежав к стойке регистрации — синие глаза, горящие на бледном лице его пациента, взгляд которых мгновенно проясняется, стоит ему выхватить Антона. — Антон... Андреевич, — слабо давит из себя омега, дрожа, отчаянно хватает ртом воздух и морщится от боли, но Антон только чуть кивает ему, замирая у стойки. — У нас свободные одиночные остались? — уточняет он быстро у постовой медсестры, и та смотрит на него в удивлении, приподняв бровь. — Есть одна, двести пятая, но она вип, зачем вам? — бормочет медсестра с всё тем же недоумением; Антон лишь раздражённо вздыхает. — Оформи на моё имя, заплачу, как освобожусь, — говорит ей быстро и оборачивается к пареньку-медбрату, который в это время помогает омеге встать. — Отведи Арсения в палату, сейчас подойду. Антон ловит на себе благодарный взгляд омеги и чувствует, как от волнения за него сжимается сердце. В голове роится туча мыслей, и бурлящий в крови адреналин никак не помогает — медлить нельзя, вдруг у Арсения что-то серьёзное? Учитывая историю его беременностей — чудо, что он вообще доносил. — Я сегодня на ночном, — добавляет Антон медсестре, заканчивающей с оформлением. — Воля как раз просил поменяться, так что будет ему новогодний подарок. Та усмехается себе под нос, выдаёт Антону всё необходимое, и тот стремглав забегает в полупустой лифт, только готовый отправиться. — Антон Андреевич, вы куда так спешите? — с лёгкой улыбкой спрашивает Кристина Игоревна, пригладив чёлку. — Поняла бы, если бы домой... — Пациента со схватками привезли, — отвечает Антон, отдышавшись. Асмус внимательно глядит на него снизу вверх и только кивает — помнит того особенного «пациента», с которым Шастун носится как с писаной торбой последние полгода. До него доходят разные слухи, один хуже другого, но мало какие близки к правде. — Тогда удачи, — только добавляет омега, прежде чем Антон выходит на втором этаже, а она едет дальше. В этот час в клинике уже достаточно пусто, а мигающая лампа в конце коридора только нагоняет больше тревоги. Антон слышит каждый свой шаг, глухим эхом отдающийся от стен, и крепче прижимает стопку документов к груди. Стоит лишь двери в нужную палату плавно открыться, и по ушам проезжается сдавленный вскрик, от которого альфа невольно морщится, хотя за годы работы должен был привыкнуть. Сложно быть равнодушным, когда это крик омеги, в которого до сих пор влюблён.

***

Антон как сейчас помнит тот миг, когда увидел Арсения вновь спустя столько лет. То был самый обычный рабочий день, очередная смена, точнее самый её конец — робкий стук в дверь кабинета, а после до боли знакомый голос, один звук которого неизменно селил покой в его душе. — Добрый день, можно? Омега неуверенно мнётся на пороге, просунув за дверь лишь голову, и Антон подвисает, меньше всего ожидавший увидеть его у себя на приёме — может лишь кивнуть и поспешно увести взгляд в сторону, к монитору, лишь бы скрыть смятение. Арсений проходит, шурша бахилами, садится напротив и нервно дёргает пуговицы на своём пёстром кардигане. — Арсений? — уточняет он на всякий случай, всё ещё не уверенный, что не обознался. Тот стыдливо улыбается, и в его глазах горит знакомый огонь, чьё ласковое пламя согревало Антона на протяжении многих лет. — Ты какими судьбами здесь? — Да вот, — невесело усмехается Попов и кладёт руку на живот. Антон лишь глупо хлопает глазами, потому что наличие метки на Арсении не чувствует — тот пахнет вполне обычно, в меру сладко, с лёгкой примесью горечи, обусловленной беременностью, но на этом всё. Альфы у него, очевидно, нет; а ребёнок от какого-то альфы есть. — Хотел бы на учёт встать здесь, у тебя. — Хорошо, я тогда заполню документы, и проведём осмотр, — чеканит Антон более привычным для него холодно-деловым тоном, выстраивая тем самым незримую стену между ними. Что бы ни было в прошлом, сейчас они врач и пациент — переступать эту грань опасно. — Почему именно у меня? Вижу, ты до этого наблюдался по месту регистрации. — Там у меня не заметили внематочную беременность, — отвечает Арсений с комом в горле, теребя длинные рукава кофты. Шастун напрягается от сказанного и недосказанного, и сердце испуганно ухает в пятки — из-за такой непростительной халатности можно с лёгкостью лишиться жизни. — Тебе же я доверяю. Помню, как старательно ты учился. По крайней мере, в матке малыш или нет, определить сможешь, — добавляет Арсений со смешком, и на мгновение Антону чудится, будто между ними нет всех этих лет разлуки, вызванных взаимными обидами и разочарованием. Антон усмехается и кивком приглашает его на кушетку. В остальном всё проходит привычно и спокойно — к облегчению Антона, с плодом всё в порядке, о чём он и говорит сразу Арсению. Тот только и может, что с надеждой смотреть на врача, продолжая дёргать несчастную пуговицу, но мгновенно расслабляется и расплывается в счастливой улыбке, стоит ему услышать, что бояться нечего. — Вот, — Антон разворачивает к нему экран и пальцем очерчивает крохотную белую точку, — видишь? С ним всё более чем хорошо. Шастун продолжает рассказывать, чтобы окончательно унять чужое беспокойство, от которого сейчас один лишь вред, — и замолкает, только услышав сдавленный всхлип; переводит на омегу взволнованный взгляд, но даже спросить ничего не успевает, как Попов поясняет свою реакцию сам. — Это просто... просто... четвёртая моя беременность, — булькает он, едва выговаривая слова, и пытается утереть слёзы широким рукавом кофты. — До этого... два выкидыша, внематочная... Я так боялся... Антон сочувственно глядит на него и мягко, совсем невинно касается его запястья, выражая поддержку. Арсений смущённо поджимает губы, но в глазах при этом море искренней благодарности — будто это Шастун лично обеспечил здоровье будущему ребёнку одним своим участием. — Не переживай, ладно? — почти ласково просит Антон и сам себя внутренне одёргивает от подобных нежностей. — Я лично прослежу, чтобы до самой выписки с вами обоими всё было хорошо. Он понимает, что обещание это громкое и самонадеянное, но действительно хочет постараться, чтобы в этот раз Арсений обрёл то счастье, которого так несправедливо был лишён — по старой памяти, ничего более. В конце концов, омега доверяет ему своё многократно разбитое сердце, и Шастун не имеет права его подвести. Немногим позже, уже попрощавшись с Арсением и назначив дату следующего приёма, Антон долго не может выкинуть его из головы — как их так свела судьба почти десять лет спустя? Он даже не знает, что чувствует по этому поводу, понимает только, что сам незримую грань между ними не переступит — и не имеет значения, есть у Попова альфа или нет. Тогда он ещё не подозревал, что всё гораздо сложнее — в их отношениях в том числе, но пока ему и не нужно знать; только доброкачественно выполнять свою работу. Арсений, попросивший его номер на всякий случай, пишет ему тем же вечером, уточняет по поводу витаминов и мимоходом спрашивает, как у Антона дела. Забавно, что последние годы его это не волновало, но Шастун не собирается включать обиженку. Он тоже в их разладе виноват — понял это годы спустя, конечно, но лучше поздно, чем никогда. Казалось, они с Арсением и не были никогда особенно близки — просто случайные альфа и омега, вместе снимающие однушку, потому что на большее денег не хватало. Они толком и не виделись на общей территории: Антон подрывался в шесть утра к первой паре, пока Арсений спокойно дрых до одиннадцати из-за второй смены. Только вечером они могли переброситься парой фраз, попить вместе чай, сидя на широком низком подоконнике в кухне и наблюдая за огнями ночной Москвы. Иногда Антон до сих пор скучает по таким их моментам, разделённым лишь на двоих. Правда, с того времени слишком много воды утекло — они уже не студенты с ветром в голове, но вспомнить былое и на мгновение вернуться туда им запретить никто не может. — А твой альфа не заревнует, увидев, что ты со мной общаешься? — в шутку спрашивает Антон в очередном голосовом сообщении, не рассчитывая на серьёзный ответ — он и так прекрасно понимает, что вряд ли у омеги кто-то есть. — Он меня бросил, узнав о беременности, так что не переживай, — с немного пугающе лёгкой интонацией отвечает Попов. — Долбоёб был тот ещё. Антон несдержанно смеётся, припомнив, как Арсений раньше расписывал ему своих парней — и все непременно долбачи и ебланы тупые, которые его не ценят. Что-то не меняется. — Сам ребёнка растить будешь, получается? — интересуется совершенно иным тоном, более серьёзным, и представляет, как Арсений вздыхает, прежде чем собирается с мыслями. — Получается, да, — в его голосе слышится печальная улыбка, — но я всё равно рад. Уже имена выбираю, и все на «а», как назло, — добавляет он со смешком и начинает перечислять, искренне озабоченный этим вопросом, что вызывает лишь улыбку. — Если омега, то Адриан или Аглая, если альфа — может, Аля или Артём, не знаю... — Ты «Ледибаг» пересмотрел? — ржёт Шастун, у которого первая ассоциация с Адрианом — это долбаный Адриан Агрест, эдиты с которым ему периодически попадаются в тик-токе. Арсений же шлёт ему в ответ только кучу злых смайликов — такая прелесть. Антон лишь сейчас замечает, как у него от улыбки болит лицо — думается, давно он не чувствовал себя так хорошо. Будто нет груза прожитых лет и профессионального выгорания, а они с Арсением по-прежнему сидят на кухне, давясь смехом под чай с безвкусным песочным печеньем. «Не зись, я пошутил», — отправляет ему сообщением с намеренной ошибкой, зная, что так мимолётная обида пройдёт ещё быстрее, и обмен голосовыми продолжается. Антону уже не странно, что он до сих пор об этом помнит. Ночью же он никак не может уснуть, по-прежнему поглощённый мыслями и неясным беспокойством, пока маячащим где-то на краю сознания. Глаза слипаются, но Антон продолжает ворочаться и в конце концов встаёт покурить, подхватив телефон с прикроватной тумбы, где тот лежал заряжался. Из открытого нараспашку окна его окатывает порывом прохладного ветра, и Антон вздрагивает, нахохлившись, глядит во двор через щёлочки глаз, ни пизды, естественно, не видя. Зато он видит жёлтую луну, частично скрытую за покровом серых туч, и снова вспоминает Арсения — как тот неприкаянно бродил бессонными ночами, пока готовился к семинару или экзамену, бубнил себе что-то под нос, перемежая зубрёжку кофе, и его лицо напоминало при этом бледный лик луны. Антона же Арс часто называл своим солнышком, но исключительно в ироническом, как ему казалось, ключе — потому что так же мерзко и навязчиво будил его по утрам. Сигарета дотлевает, и Шастун, усмехнувшись своим воспоминаниям, тушит её в пепельнице, чтобы, широко зевнув, снова попробовать уснуть. Ночь обещает быть долгой.