Со мною вот что происходит

— Как… как же… — хнычет Арсений, морщась от боли, и воет в подушку, сжав её до побеления пальцев. Все необходимые процедуры ему уже сделали и оставили лежать совершенно беспомощного на койке — мягкой и удобной, но вряд ли ему сейчас это критично, когда всё тело буквально разрывает изнутри. Антон маячит где-то рядом, в пределах видимости омеги, чтобы тот не переживал, при этом отслеживая показатели на мониторах. Ему бы подойти поближе, взять Арсения за руку и ласково утереть слёзы, выступившие у того на глазах, но он душит в себе это рвение, оставаясь хладнокровным наблюдателем. Правда, дежурство, на которое он добровольно себя обрёк, никто не отменял, и его вызывают осмотреть только что прибывшего омегу, предположительно с выкидышем. Арсений, стоит Шастуну сделать только шаг в сторону двери, смотрит на него болезненным, почти умоляющим взглядом, словно боится, что больше Антон не вернётся. — Я сейчас, — уверяет его Антон, сдвинув брови на переносице. — Оставлю с тобой Сашку, он меня дёрнет, если что случится. Арсений кивает едва, тяжело дыша, и вновь отворачивается. Шастун задерживает на нём взгляд на пару секунд и уходит исполнять свой долг — надеется, что всё с тем омегой хорошо, и не придётся наблюдать за истерикой несостоявшегося папы. Таких он за годы практики навидался достаточно — со временем сочувствие и эмпатия притупляются, оставляя лишь горькое «всякое бывает». За всех своих пациентов не наплачешься. Сонный медбрат же встречается ему в коридоре слоняющимся без дела, и Антон отправляет его шагом марш к Попову — бдеть как зеницу ока. Саша вопросов не задаёт, сразу убегая выполнять поручение, и Антону становится чуть спокойнее. Работник из Пташенчука, может, и не самый ответственный, но понимающий, когда стоит действительно включить мозги. Передёрнув плечами, Антон идёт в нужную палату, и эхо его тяжёлых шагов вновь тревожно разносится по бесконечному коридору.

***

— Антон Андреевич! — подлетает к Шастуну Саша, когда тот, вконец вымотанный, выходит из родовой, куда экстренно пришлось везти прибывшего на скорой омегу. Выкидыш при ближайшем рассмотрении оказался преждевременными родами на двадцатой неделе, а Антон, сколь бы первоклассным специалистом ни был, всё же не бог и не волшебник — мальчонку-альфу, родившегося мёртвым, воскресить ни он, ни дежурный неонатолог не смогли. — Антон Андреевич, я вас обыскался! — в голосе парня звенит тревога, и Шастун напрягается. Если ему придётся принять ещё одного мёртвого младенца, то он точно берёт отпуск за свой счёт на первые дни января, чтобы хорошенько накидаться — потому что как новый год встретишь, так его и проведёшь. — Ещё кого-то привезли? — серьёзно спрашивает Шастун с ноткой обречённости, отправляясь проверить Арсения. Шаг у него пошире, и Сашке приходится отчаянно перебирать ногами, чтобы не отставать. — Нет, нет, там Попов… — договорить Пташенчук не успевает, потому что Антон резко поворачивает к нему голову, затормозив, и смотрит так пытливо, что тот начинает заикаться. — П-пок-казатели всё хуже, в-вот я и и-искал вас… — Почему раньше не вызвал? — хмурится Шастун, но ответа не дожидается, спеша в нужную палату. Ни Арсения, ни его дочку он сегодня не потеряет — просто не имеет права. Первое, что он видит, распахнув дверь — это Арсений, который тяжёло и часто дышит, лёжа на боку лицом к Антону. Весь мокрый и красный от натуги, он нервно ёрзает по кушетке, пытаясь найти удобное положение. — Антон… — зовёт совсем слабым голосом, заметив его, и морщится, хныча. Антон стремительно подходит к нему, быстро пробегается взглядом по мониторам и прикусывает губу в задумчивости, пока Арсений поглядывает на него взволнованно снизу вверх. — Всё плохо, да? — спрашивает он безнадёжно, сведя брови на переносице, и Шастун переводит на него растерянный взгляд. — Нет, нет, не переживай, — знает, что звучит не очень убедительно, но Арсений, кажется, верит ему. Просто не может не верить человеку, с которым жил столько лет. — Омегам без метки поэтому и назначают кесарево, чтобы им не было так тяжело. Ты ведь сам отказался. Антон, даже спустя шесть лет учёбы и годы практики, всё равно поражается тому, как сложно устроен омежий организм, сильно зависимый от альфы в период гона и беременности. Активисты, уже более ста лет ратующие за «свободу» омег, сами не понимают, на что себя обрекают, пропагандируя светлое будущее без альф-угнетателей. Антон Арсения предупреждал, конечно, чем чревато вынашивание ребёнка и роды без метки и партнёра рядом, но он же нюня, уверял, что справится. — Но есть ведь специальная анестезия… — выдыхает Попов, тяжело сглотнув, и кладёт руку на живот. — Мне говорили, она может помочь. — Только меченым при осложнениях, — терпеливо поясняет ему Антон, присев на кушетку. — В твоём случае необходимая доза может или без ног тебя оставить, или вовсе убить. Никто в здравом уме на такое не пойдёт. Арсений, видимо, по лицу его читает, что спорить бесполезно, и затихает в отчаянии — его потряхивает от нервов и той нагрузки, что испытывает его тело. Единственное, что Антон мог бы предложить ему — успокоительные, но вместо этого он вдруг решительно сжимает его бледную ледяную ладонь в своей. Арсений смотрит на него в недоумении, ожидая, что последует за этим жестом. — Давай я поставлю тебе метку? — выпаливает Шастун, толком не успев подумать даже. Что-то внутри него рвётся при взгляде на Арсения, и всё существо воет, что омегу нужно избавить от боли любым способом. — Она сойдёт уже через неделю, если её не обновлять, так что не бойся, я не собираюсь присваивать тебя против твоей воли. Арсений ошарашенно молчит, пяля на Антона своими большими синими глазами, и никак не находится с ответом — не понятно только, чего он стесняется или боится, если на кону стоят его благополучные роды и здоровье дочери. Антон, так и не дождавшись никакой вразумительной реакции, отпускает его ладонь и только хочет встать, чтобы принести успокоительные, как тот цепляет его за рукав халата. — Т-ты уверен, что хочешь этого? — робко уточняет он и выглядит при этом таким несчастным, что у Антона ком застревает в горле. — На моей доченьке останется твой запах наравне с моим — и не на неделю, а на шесть лет. Я просто не хочу, чтобы ты потом чувствовал себя обязанным… Антон и об этой странности прекрасно осведомлён, но его это не гнетёт и не пугает — он всё равно хотел предложить Арсению стать крёстным малышки, раз уж так вышло, что именно он поможет ей появиться на свет. — Ну и что, что останется? Я ей всё равно роднее сейчас, чем её биологический папаша, — горько усмехается Антон. — Могу стать ей крёстным, просто дядей Антоном или кем угодно ещё, но я хочу участвовать в её жизни хоть немного. Арсений поджимает губы и стыдливо трёт заслезившиеся глаза, прежде чем вновь поднимает взгляд на Антона. — Хорошо… тогда хорошо, — шепчет он и подставляет холку, зажмурившись — обычно вне течки ставить метку достаточно больно, но Шастун постарается не сильно рвать ему кожу. В конце концов, метка ведь временная. Он с готовностью склоняется и клыками приникает к чужой шее, мягко прокусывая кожу. Арсений вздрагивает, но тут же расслабляется и, стоит Антону отстраниться, замутнённым взглядом смотрит в его лицо. — Сейчас легче? Арсений только кивает и прикрывает глаза, впадая в дрёму, наконец позволяя себе немного отдохнуть. Антон лишь гладит его по волосам, охраняя чуткий сон. *** Антону отчего-то вспоминается сейчас канун другого нового года, за много лет до этого — последний, проведённый вместе с Арсением, прежде чем они окончательно рассорятся и разъедутся. Что с них взять? Они были молодыми и глупыми — студентами четвёртого курса, которым самым сложным жизненным испытанием казалась запоротая сессия или отказ очередного объекта воздыхания. Антон сожалеет о многих совершённых тогда поступках, но больше всего — именно об этом. Тем ранним утром тридцать первого декабря он, как и каждый год, спешно собирается на единственный дневной экспресс до родного Воронежа — потому что последний зачёт у них, как назло, тридцатого, а к маме тоже хочется. Сумки Антон обычно готовит заранее, но в этот раз как-то не сложилось, и вот он уже два часа носится ужаленным в жопу жирафом по их однушке, старательно не обращая внимания на испепеляющий взгляд Арсения, которого Шаст разбудил. В пять утра, блин, разбудил. — Шастун, сука, ну ты хоть не топай, как слон, — ноет Арс, безуспешно пытаясь снова уснуть, но Антон ему своими суетливыми сборами и шанса не даёт. — Да не ной ты, ща я уеду и спи дальше хоть остаток выходных, — бормочет Шаст недовольно, уже перетаскивая сумки в прихожую. Ещё нужно вызвать такси… или всё-таки он успеет на метро и деньги лучше потратит на еду в дорогу? Дилемма невозможная. — Я не ною, — голос Арсения неожиданно раздаётся прямо за спиной, заставляя Антона обернуться; омега глядит на него из-под насупленных бровей, весь растрёпанный, и кутается в домашний плюшевый кардиган. Вот же, вылез из постели, лишь бы не упустить возможность ещё накапать Антону на мозги — Шаст бы съязвил, но слишком торопится. — А ты мог бы хоть раз отпраздновать Новый год здесь и не оставлять меня одного. Антон в изумлении выгибает бровь от такой предъявы и даже сборы прекращает, всё внимание сосредоточив на Арсе. — А что, Ермаков с тобой праздновать не хочет? — с издёвкой спрашивает Шаст, пытаясь скрыть за этим беспочвенную ревность. — Не он, так другой альфа найдётся, у тебя же их толпа. Под конец его голос наливается злостью, и у Арсения такой потерянный вид, что его было бы жаль, но Антон, увы, уже достаточно настрадался из-за него. — Какая толпа, Антон? — булькает он, и большие синие глаза заметно блестят в больничном свете флуоресцентных лампочек. — А с Тошей мы поругались, как будто и сам не знаешь. Эта мерзкая слащавая форма режет по ушам и сердцу, и Антон морщится, невольно выказывая пренебрежение к альфе, которого толком и не знает. И всё бы ничего, но неприятное осознание колет сердце, заставляя злиться лишь сильнее — точно, ведь они с Ермаковым пересрались, а Антон уж подумал, что Попов искренне опечален его отъездом. Наивный. — И поэтому ты решил утешиться в моих объятиях, раз поебаться больше не с кем? — ядовито бросает Антон, сам уязвлённый догадкой. — Спасибо, конечно, но ты обратился не по адресу. — Чего? — Арсений хмурится и, поджав губы, делает к Антону шаг. — Ты не охуел, Шастун? Не слишком много на себя берёшь? Я предложил тебе остаться, потому что каждый год кукую в квартире совсем один — родители в Омске, лучший друг в Питере, а альфа постоянно где-то, но не со мной. Я праздника не заслужил, по-твоему? Голос Арсения надламывается от злых слёз, и Антон смотрит на него в шоке, глупо хлопая глазами и не зная, что сказать. Он как-то и не думал никогда, что Арс торчит дома совсем один, почему-то казалось, что у того достаточно друзей и любовников, чтобы составить ему компанию. С ответом Антон так и не находится, и Арсений стремительно уходит в сторону их небольшой кухни — захлопывает за собой дверь и, судя по всему, открывает окно в такую холодрыгу. Шасту хочется пойти за ним, извиниться, но время поджимает; потом поговорят, когда оба остынут. Он выбегает из квартиры, подхватив сумки, в незастёгнутой куртке и лишь с наброшенным на голову капюшоном, на ходу вызывает такси и грустно смотрит на приличную сумму за заказ — скрепя сердце, всё же решает раскошелиться, иначе и за билет деньги прогорят. Правда, отчаянные меры его всё равно не спасают: они застревают в пробке и уже на полпути Антон понимает, что не успеет запрыгнуть в поезд, даже если очень постарается. — Мам, привет, — говорит ей в телефон виновато, понуро оглядывая мёртвую пробку вокруг. — Доброе утро, родной, — с нежностью отвечает она, и от этого становится только тяжелее на душе. — Ты уже сел в поезд? Всё хорошо? — Нет, мам, опоздал, — вздыхает Антон, пальцами перебирая по коленке. — Я приеду второго, ничего страшного? — Ну как же ты так, Антоша? — причитает мама, и Шаст представляет, как она наворачивает круги по кухне с озабоченным видом, пока вокруг всё кипит и жарится к празднику. — Тут и бабушка приехала… У тебя хоть будут деньги на новый билет? И тут Антон стыдливо замолкает, вздохнув, потому что в заначке у него толком и не осталось ничего, ведь стипендия, хоть и есть, но маленькая, а родители дают ему деньги только на квартиру с покушать и по праздникам. Антон потому и вертится, как белка в колесе, чтобы выбивать себе повышку — на неё можно и пожить всласть пару дней. — Ладно, сынок, отправлю тебе денег, чтобы приехал, но ты смотри мне, не проспи, — добавляет мама, так и не дождавшись его ответа. У Шаста стыдливо горит лицо, но в глубине души его греет облегчение. — Спасибо, мам, не просплю… Кстати, — выпаливает он, вдруг вспомнив об Арсении, с которым разругался, — я соседа своего с собой привезу, можно? Раз уж им предстоит вместе встретить новый год, почему бы после не уехать на каникулы — Антон и сам себе не готов признаться в том, что его неугомонно покусывает совесть за случившееся утром. Арсений выглядел не просто несчастным — разбитым, и хотелось бы немного загладить свою вину. Не чужие друг другу люди всё же. — Арсеню-то? — тепло смеётся мама, и Шаст сам невольно улыбается. Об Арсении мама наслышана за столько лет, но толком никогда и не видела, не было повода. — Привози, конечно, родной, вам вдвоём потом сподручнее будет гостинцы увозить. Антон несдержанно прыскает, представив, как они с Арсением едут обратно в Москву, помимо собственных вещей увешанные авоськами со снедью и закатками. Ещё бы мама отпустила их с пустыми руками. — Хорошо, мам, люблю тебя, — прощается он коротко и, закончив вызов, с мягким довольным вздохом убирает телефон. В конце концов, всё не так плохо — сейчас доедет до вокзала, вернётся домой на метро и помирится с Арсением, а после можно будет и квартиру впервые за четыре года украсить. Обычно они с этим не заморачивались. Таксист высаживает его минут через двадцать, и Антон, нахохлившись от промозглого ветра, бредёт сразу в сторону метро, взглядом цепляя заснеженную улицу в огоньках и суетящихся вокруг людей. Даже сегодня здесь толкотня, и Шаст едва пробирается через толпу, с нетерпением врываясь в подземку, где тепло и сухо, пусть людей и не сильно меньше. Надо бы, наверное, предупредить Попова о своём возвращении, но в итоге Антон так и не пишет ему, решив сделать сюрприз. Вопрос только в том, где бы взять украшения и ёлку за несколько часов до Нового года — первое, допустим, найдётся в «Пятёрочке» через дорогу от дома, но вот с деревьями получается накладка. Вроде, можно заказать их в какой-то доставке вместе с мандаринами и готовым оливье, но Антон как представит, что несчастному курьеру придётся тащить всё это в предпраздничный день, сразу пропадает всё желание облегчить себе жизнь. Покидая тёплую, почти душную от обилия людей станцию, Шаст выныривает на не менее оживлённую улицу и сразу ёжится от пронизывающего ветра, бросающего острые снежинки прямо в лицо. Можно, конечно, сесть на автобус, спокойно проехать пару остановок, но свою «Тройку» Антон пополнить забыл, а студенческий проездной наземку у него не покрывает — зато Антона покрывает снег, пока он бредёт домой. И тут его взгляд цепляется за зелёные ветки небольших ёлочек, выставленных на продажу в ларьке — и как только Антон забыл о его существовании, если ходит здесь едва ли не каждый день? Заметённый снегом продавец, зазывающий клиентов на улице, широко улыбается приблизившемуся Шасту, растирая задубевшие даже в варежках руки. — Почём вот эта? — спрашивает Антон, кивнув на среднюю ёлочку, которую будет в состоянии дотащить — маленькие кажутся совсем уж куцыми. — Полторы, дорогой, — с той же располагающей улыбкой отвечает продавец, бодрый мужичок-кавказец, коих в этом районе достаточно, но Антон уже привык. Цена, конечно, приличная для бедного студента на родительской шее, и Шаст с сомнением закусывает губу, что не укрывается от внимания продавца. — За тыщу двэсти отдам, в честь праздника, дорогой. Бери, не пожалеешь. Антон раздумывает ещё с полминуты и всё же кивает к радости мужичка, доставая карточку из внутреннего кармана куртки, пока тот старательно упаковывает ёлочку, приговаривая, дескать, привозят их не абы откуда, а от проверенного человека, а запах — запах невозможный просто. Шаст угукает, не зная, как поддержать разговор, и тут ему неожиданно вместе с ёлкой вручают стеклянную игрушку на белой ленточке — разрисованное сердечко с налепленными на него блёстками. Антон удивлённо хлопает глазами, уверенный, что ему это хотят втюхать, и уже готовый отказаться, но дополнительной платы с него почему-то не просят. — Не-не, это тебе, дорогой, подаришь своей омеге, они любят такое, — альфа усмехается в усы и поясняет, в чём причина щедрости. — Это игрушки старые, у сестры моей пылились, она выкинуть хотела, а мне добро жаль — пусть лучше других радует. Счастья тебе, дорогой! — и с этими словами он отпускает Антона, который стоит в обнимку с ёлкой и сумками, как дурак, и улыбается к тому же в ответ, прежде чем уходит. Не заболеть бы, чтобы все каникулы не провести в состоянии сопливого зомби, пытающегося выплюнуть лёгкие. Он и сам не замечает, как добегает до дома, хотя обычно путь кажется ему бесконечным — благо живут на первом этаже и нет нужды мучиться со своей ношей ещё дольше. Антон взбирается по небольшой лесенке, запыхавшись, и носом нажимает на кнопку звонка, мысленно молясь, чтобы руки не отвалились. Дверь ему долго не открывают, за ней даже шаги не слышатся, и Шаст в недоумении хочет уже залезть в сумку за ключами, но тут вдруг слышит глухой звук, с которым распахивается их внутренняя дверь, и выдыхает. По крайней мере, Арсений дома. Омега глядит на него в недоумении, хмурясь, стоит ему только увидеть неожиданно вернувшегося Антона — глаза у Арсения красные, и сердце сжимается от жалости, но Шаст лишь ярче улыбается и, вручив Арсу ёлку, проходит в квартиру. — Ты разве не собирался уезжать? — лепечет Арсений, и мало понятно, задаёт он вопрос Антону или размышляет сам с собой. — И ёлка зачем… — Как зачем? — смеётся он в ответ, сумки задвинув пока под Арсов туалетный столик, ломящийся от разномастных уходовых средств; Арсений будто цветочек — если не увлажнять и не лелеять, превратится в высушенную кикимору. — Новый год же, Арс. И улыбается ему широко, пока Арсений смотрит в ответ растерянно, будто не осознающий до конца. Проходит ещё мгновение, и он делает несмелый шаг навстречу Антону, после заключая его в объятия — виснет на шее, как обезьянка, а обоняние Шаста обдаёт до каждой нотки знакомым сладким запахом. Вот он и дома. *** Уже через пару часов их небольшую общую комнату украшает ёлочка, которую они кое-как поставили ровно и замотали в запылившийся на антресолях дождик, в качестве звезды нацепив на макушку то самое сердечко — Арсений настоял. Фотку этого чуда Антон отправляет маме и больше ухахатывается с ответных ревущих смайликов; она постоянно их путает. — И что ты теперь, когда поедешь? — интересуется Арс мимоходом, танцуя по кухне. Они решили замутить хотя бы оливье, пока к ним через доставку едут пара кило мандаринов и крохотная баночка красной икры, которой на два укуса будет. Антон ещё втихаря заказал ингредиенты для сливочного пива, как из «Гарри Поттера», потому что давно хотел — хотя мысль о том, что всё равно придётся бежать за бухлом в ближайшее время, очень удручает вопреки. За окном по-прежнему метёт. — Второго января, с похмелоса не проснусь в такую рань, — отзывается Антон из-за стола, старательно нарезая корнишоны. — Ты, кстати, тоже едешь, моя мама тебя пригласила. Приврал, конечно, но лишь самую малость, чтобы ситуация не вызвала у омеги лишних вопросов — правда, тот всё равно оборачивается к Шасту с глазами по пять рублей, сжимая в руке шумовку, которой убирает пенку с варящегося картофеля. — В смысле? — только и бормочет он, не отводя от друга взгляда. — В прямом, — усмехается Шаст, — поедем на неделю в Воронеж, отдохнём, поедим домашнего. Ты разве не этого хотел? — Этого, но… — Арсений поджимает губы. — Это же твоя семья, я толком никого из них и не знаю… Не уверен, что хочу мешать. — Да брось ты, — отмахивается Антон, выуживая очередной огурчик из банки. — Мы с тобой живём вместе четыре года, считай, друзья, родные мои тебя знают, так что в порядке всё. Арсений хмурится, но больше не спорит, возвращая внимание картошке. Антон же тем временем поглядывает на статус заказа в телефоне и украдкой сжёвывает последний мелкий корнишон со дна банки так, чтобы омега не заметил, а затем с чистой совестью принимается за докторскую колбасу. На фоне у них, рябя помехами, работает старенький телевизор, показывая «Иронию судьбы». Антон покачивает ногой в такт музыке и поглядывает на Арсения, плавно скользящего по кухне и напевающего нежно себе под нос. Какой же он всё-таки красивый — Антон, кажется, всё ещё на самую кроху в него влюблён. Жаль только, что сам Арс за все их совместно прожитые годы ни разу не намекнул даже на ответные чувства. Заглядевшись, Шаст случайно мажет ножом мимо колбасы и прямиком по пальцу, тут же шипя от боли. Арсений оборачивается к нему в недоумении, но почти сразу взволнованно заламывает брови и быстрым движением отрывает несколько бумажных полотенец. — Ну как же ты так? — причитает, прижимая глубокий порез, пока Антон, хоть и морщится, но внутренне согрет этой мимолётной заботой. — Ты сиди, сейчас перекись и бинт принесу. Выключив готовую картошку, Арсений быстро удаляется в сторону комнаты, где у них в шкафу за грудой вещей имеется тайник с аптечкой для серьёзных случаев — на кухонной полке на виду лежат лишь смекта, но-шпа и активированный уголь. С днём похмелья и поноса, как говорится. Возвращается он совсем скоро и со всей ответственностью приступает к обработке раны, крепко удерживая Антона за руку, пока тот старательно терпит боль и жжение. Сам виноват, конечно, но стоило себя травмировать ради возможности ощутить тепло омежьих рук и полной грудью вдохнуть его невозможный запах. Жаль только, что все свои шансы на его сердце Шаст, кажется, проебал раньше, чем познакомился с ним. — Вот, — выдыхает Арсений, закончив с перевязкой и отпустив руку Антона. — Иди в магазин лучше сходи, я закончу с салатом и встречу курьера. Иди-иди, не смотри так на меня, — добавляет он суетливо и подталкивает Шаста к выходу из кухни. — Да у него там пакет тяжёлый, не будешь же ты таскать, — пытается возразить Антон, но ловит на себе серьёзный взгляд омеги и всё же отступает, поджав губы. — Ладно, пойду собираться. — Вот и умница, — тихо смеётся Арс, спроваживая его, и Шаст качает головой, усмехаясь себе под нос. Так они и расходятся до самого вечера — пока Арсений заканчивает с приготовлениями в кухне, Антон торчит в магазине, где не протолкнуться, и приходится отстаивать в бесконечной очереди едва ли не час. Радости в этом мало, зато Арс подбадривает его, записывая кружочки в телеге за варкой сливочного пива. Шаст лишь облизывается в предвкушении. «Ты лучший», — неловко печатает одной рукой, и Арсений отвечает коротким «Я знаю». Какой же он павлин. На самом деле, Антон даже рад, что всё сложилось именно так. Пусть деньги потрачены впустую и мама расстроена его отсутствием, зато Арсений счастлив, что не встретит очередной год в одиночку. Шаст даже представить не может, каково это — сидеть одному перед телевизором, сжимая в руке фужер, а после засыпать на кухне под «Голубой огонёк». Звучит очень тоскливо. Занятый этими мыслями, он не замечает, как добирается до дома — на пороге его встречает Арсений и смеётся, стряхивая с его шапки снег. — Как ты ещё в сугроб не превратился, — шутит, забирая пакет с бухлом. — Заходи давай, отогревайся. Антон, от холода нахохлившийся, как воробушек, быстро вылезает из своего огромного пуховика и провожает удаляющегося Арсения взглядом, невольно улыбаясь. Из кухни слышится приятный запах ирисок и мандаринов, музыка Таривердиева уступила место новогодней попсе с МузТВ, но это и не так важно. Важнее, что где-то там, за окном, кусачая вьюга, а здесь — тёплый довольный Арсений и наполняющая сердце нежность к нему.

***

Правда, спасибо алкоголю, вечер быстро перестаёт быть томным. Антон, как и планировал, наедается от пуза — несчастным оливье, мандаринами и кучей тарталеток, которые они с Арсением начинают подъедать ещё в процессе готовки; побаивается, конечно, как бы эта ядрёная смесь, залитая шампанским, не вышла наружу, но это проблема будущего трезвого Шаста утром первого января. Сейчас его ничто не останавливает. Арс же почти не ест, и его на голодный желудок развозит быстрее — взгляд синих глаз плывёт, а от былого изящества мало что остаётся. Антон лишь посмеивается с его неловкости, получая в ответ хмурь и тихие выражения недовольства. — Да перестань ты! — начинает Арсений снова чуть заплетающимся языком, но Шаста это лишь сильнее веселит — он едва не давится глотком шампанского, пока на фоне надрывается очередная нестареющая звезда эстрады. До курантов остаётся минут десять от силы, и можно будет с чистой совестью либо уснуть лицом в салате, либо пойти на улицу трезветь на морозе. — Антош, ну хватит… Антона неожиданно прошибает током от этого прозвища, и он смотрит на Арсения удивлённо, почти испуганно, а тот знай себе стоит такой очаровательно-возмущённый — губки бантиком, бровки домиком, глазами хлопает, поймав на себе долгий Антонов взгляд. Между ними искра, буря, безумие — так вроде говорят, но Шаст бы добавил в этот ряд «пиздец», учитывая, что их даже друзьями с натяжкой можно назвать, а у Арсения вообще альфа есть. — Арс… — шепчет Антон растерянно, а в следующий миг Арсений приподнимается на носочки и целует его, трепетно-робко и неуверенно, тонкими пальцами цепляя домашнюю футболку. Пьяная хмарь оставляет Шаста по щелчку, но, даже резко вернувшаяся трезвость рассудка его не останавливает — руки сами собой прижимают омегу ближе, и сам он склоняется, лишь бы компенсировать разницу в росте. Антон сам не замечает, как они оказываются у стены, и Арсений, заключённый в кольцо рук, нетерпеливо раздевает его, совершенно забывшийся. Шаст ловит жадные прикосновения его вечно холодных ладоней и едва не дрожит, но отвечает со всей отдачей, на которую способен — всё это кажется сумбурным сном, но пусть так. Сейчас Арсений полностью его, и это главное. — Пож-жалуйста… Антон… — стонет Арс, рукой оттягивая треники Антона вниз. В его мутных синих глазах плещется столько желания, что Шаст невольно замирает, прежде чем его члена касаются чужие тонкие пальцы, заставляя вздрогнуть и выдохнуть сквозь зубы. — Я х-хо… — договорить он не может, просто не в состоянии, но ему и не нужно — Шаст прекрасно всё понимает. Антон, вконец растерявшийся, прижимается горячими нетерпеливыми губами к пунцовой щеке Арсения, языком соединяет созвездие родинок и стонет, краем сознания понимая, что ему дрочат, неловко царапая при этом кожу. — Тих-тих ты, ш-ш-ш, — тормозит Арсения, поднимает его руку к своим губам и заставляет на себя посмотреть. Омега, обескураженный, хлопает глазами — тёмные ресницы трепещут, как крылья бабочки, и Антон целует его вновь, уже гораздо медленнее. — Пойдём на кровать, пойдём, Арс… — шепчет ему в губы и поднимает, подхватив под бёдра. Арсений цепляется за его шею, не в силах оторваться от Антоновых губ, и позволяет унести себя в комнату. Шаст чудом не врезается в дверь и, чуть толкнув её ногой, в первый миг чувствует себя ослепшим — в общей комнате кромешная тьма, рассеиваемая лишь цветной мешаниной гирлянд, от которой рябит в глазах. Арсений в его руках уже совсем беспамятный и, стоит Антону уложить его на свою расправленную кровать, тут же призывно разводит ноги в стороны. — Ан… тош… — выдыхает Арс, облизывая пересохшие губы, и стонет недовольно, требуя ласки. — Возь… возьми… Антон даже не пытается разбирать его лепет, на автопилоте стягивая с себя штаны, которые до этого бултыхались на нём приспущенные, и забирается на постель, чтобы вернуться к поцелуям. Арсений почти мурчит от удовольствия и выгибается нетерпеливо — в полутьме сложно полноценно насладиться видом расхристанного и ко всему готового омеги, но Антон чувствует пробирающий его нутро довольный рык. Благо на самом Арсении одежды почти и нет — трусы да длинная футболка, которую Антон нетерпеливо задирает, а пальцами тем временем трёт его задний проход прямо сквозь влажную ткань, вырывая довольные стоны. — Хва-хва… тит… — квакает Арс, тяжело хватая губами воздух, и тянет Антона на себя в беспамятстве, чтобы пахом вжаться в его каменный стояк — намёк кристально ясен. Больше Шаст не медлит, стаскивает трусы и приставляет член ко входу, переживая, как бы не сделать больно — смазки, конечно, более чем достаточно, но Арсению потом ещё нужно как-то сидеть. — Ну же… — канючит Арс, подгоняя его, и ёрзает в попытках насадиться. Антон же наконец с готовностью подаётся ему навстречу, толкаясь внутрь, и ловит губами сладкие стоны. Арсений под ним разнеженный и пылающий, как печка — Шаст лишь молится, чтобы это был не внезапно грянувший гон. Им совсем скоро уезжать, и провести несколько дней в койке они никак не могут. С каждым толчком, из раза в раз всё более резким, Арс вскрикивает тоньше и громче на радость отмечающим новый год соседям, пока не кончает первым, хорошенько сжавшись — у Антона аж голова кружится от удовольствия, и он изливается следом, опрометчиво не вынув член. Вязки без специального презика он не хотел, боялся, как бы их неожиданное рандеву не свернуло на тёмную дорожку залёта и разборок с другим альфой, но уже поздно сожалеть. Арсений, полусонный и разморённый оргазмом, тянет Антона к себе, урча, жмётся, чтобы устроиться поуютнее, и сладко причмокивает губами в полусне — Шаст лишь укрывает его объятиями и целует свалявшиеся от пота тёмные кудри. — Мой хороший, — хрипит он с нежностью и прикрывает слипающиеся глаза, умиротворённо вдыхая сладкий омежий аромат. Арсений нежно трётся щекой о его разгорячённую кожу и зевает, пальцами цепляя острые лопатки Антона. — Твой, твой… — бормочет он сыто в ответ и по-хозяйски закидывает на Шаста ногу, блаженно выдыхая ему в ключицы. Антон хихикает — щекотно. — Давай спать, Антош… Антону жарко нестерпимо, влажное белье мерзко липнет к коже, а всё ещё не опавший узел причиняет дискомфорт на грани фола — но ему хорошо, что бы ни было завтра и в следующую жизнь. Антон Шастун счастлив — и не будет так счастлив больше никогда.