Со мною вот что происходит

Антону с сожалением приходится выпустить руку Арсения, и тот беспомощно цепляется до побеления пальцев за ручки кресла-каталки, в которое его пересаживают. Шастун изо всех сил борется с накатывающей на него паникой и мысленно ругает себя, потому что поддаётся эмоциям — с другими омегами он всегда предельно собран, потому что воспринимает их не как людей, а как задачи, которые необходимо выполнить. Он не сухарь, но так проще избавить себя от разъедающего всё живое чувства вины в случае провала — он делает всё, что от него зависит; остальное не на его совести. — В родовую, живо! — рыкает Антон шедшему навстречу Сашке, и тот подбирается, переключаясь в режим готовности. — И неонатолога найди, пусть подготовит детскую реанимацию на всякий. — Сейчас, Антон Андреевич! — бодро отзывается Пташенчук вопреки усталому виду — у него уже второе ночное подряд, и Антону бы пожалеть его, но давать спуску таким нельзя; пусть лучше в самом начале пути познает все прелести профессии и проверит себя на прочность. — Четыреста седьмую готовить? Антон успевает лишь кивнуть, прежде чем слышит снизу сдавленный стон — Арсений весь скукожился на кресле, забравшись на него с ногами для удобства. — Ты сказал, реанимацию? Зачем реанимацию? — спрашивает омега испуганно со слезами на глазах, запрокинув голову и глядя прямо на Антона. — Ты ведь говорил, что всё хорошо. — Мы просто перестраховываемся, ладно? — увещевает Шастун, лишь бы не допустить истерики. — Не переживай, просто дыши и считай. Это слабое утешение, конечно, для изведённого болью и ожиданием омеги, но большего Антон предложить не может — учитывая все предыдущие беременности Арсения, будет чудом, если всё пройдёт спокойно. Антон даже с самыми беспроблемными пациентами на такое не рассчитывает. Когда они заходят в лифт, и Шастун уже собирается нажать на кнопку для закрытия дверей, к ним суетливо впархивает Екатерина Владимировна, их дежурный неонатолог, и смеряет Антона недовольным взглядом. — На будущее, Антошка: даже если к нам пожаловал твой пряничек, чтобы разродиться твоим детёнышем, это не повод поднимать на уши всё отделение, знаешь ли, — разоряется она громким шёпотом всё то время, что они преодолевают расстояние в пару этажей. Антон смотрит на неё, хлопая глазами, и не находится с ответом. — Во-первых, я не его пряничек, — пыхтит Арсений неожиданно, выдохнув после очередной схватки, — во-вторых, это не его ребёнок, а в-третьих, это не ваше дело, — под конец он срывается на рык и вскрикивает, что для Антона является сигналом поторапливаться — как бы не пришлось ловить малышку в коридоре. Главное, что Варнава после его выпада затыкается и мчит выполнять свою работу, более не пытаясь вставить свои пять копеек. Антон только усмехается ей вслед и сам прибавляет шаг, заныривая в палату, дверь которой перед ним уже держит Сашка. Арсений к тому моменту уже едва сидит, свернувшись креветкой, и Антон склоняется к нему, чтобы немного вернуть в реальность. — Пойдём, пойдём, Арсень, надо пересесть, — почти воркует с ним, как с ребёнком, потому что видит мутный поплывший взгляд. С трудом, морщась и тяжело дыша, омега с чужой помощью устраивается на специальном кресле — Антону приходится пропасть из его поля зрения, и Арсения это, очевидно, пугает. — Я здесь, я здесь, не переживай. Давай тужиться, хорошо? Так в напряжении проходит около часа, за который Антон успевает несколько раз помолиться и отговорить себя от внеочередного перекура. Слышать крики любимого человека и быть не в силах облегчить его страдание, наверное, худшее из испытанных им ощущений, но Антон направляет его и успокаивает, как может; больше самого Шастуна волнуется только Пташенчук, которого впервые взяли ассистировать на сложные роды. Поэтому Антон и относится снисходительно к тому, что делает всё, по сути, сам. Никому другому он бы Арсения и не доверил. — Я… н-не могу… больше… — выдыхает Попов сорванным голосом, уже даже не плача. — Можешь, Арсень, осталось немного, — утешает его Антон и мягко поглаживает напряжённую голень. — Ты же хочешь увидеть свою кроху наконец? — Хочу, — только и слышится слабое, но полное любви и нежности, — очень хочу. Малышка, правда, запаздывает, сколько бы Арсений ни тужился на исходе сил — крупная оказалась, думается Антону, точно альфа. С этой мыслью он надеется, что Арс справится сам, без нужды делать разрезы и зашивать потом — после родов и без того проблем не оберёшься. В следующий миг происходит неожиданное — Арсений садится ровнее, подтянув себя за ноги, и цепляется неуклюже за халат Антона на плечах. Шастун поднимает на него недоумевающий взгляд и встречается с туманной морской гладью в глазах напротив. Кажется, будто омега едва осознаёт, что творит, ведомый чистым инстинктом. — Пож-жалуйста, мне… мне надо… — булькает Арсений и вдруг склоняется ещё ближе, чтобы ткнуться Антону в шею и глубоко вдохнуть его запах — вряд ли ему удобно, но так, видимо, легче. Шастун замирает, почти не дыша, благо додумывается руки оставить на прежнем месте. — Давай, милый, последний рывочек, — шепчет Антон ему в волосы и всем существом чувствует, как Арсений подбирается, сцепив зубы, и тужится — девочку приходится ловить вслепую, благо опытные руки на автомате делают это правильно. Хватка омеги на плечах врача ослабевает, но он не отстраняется, продолжая прижиматься к источнику тепла и успокаивающего запаха. — Где… где моя… — начинает Арсений слабо, услышав, как его кроха закашлялась и закричала — в его движениях появляется хоть какая-то доля осознанности, и Шастун устраивает девчушку на его груди. И в этот момент раздаётся приглушённый грохот с улицы, на который Антон едва ли обратил бы внимание, если бы не Пташенчук, чей голос эхом разносится по палате: — С Новым годом, получается? — А что, наступил уже? — зевнув, уточняет Катя, и коротко командует Саше, чтобы принёс ребёнка. Арсений с неохотой отдаёт своё сокровище и устало опускается на кресло, морщась, пока Антон заканчивает с ним. — Видимо и слышимо, — усмехается Шастун и, подняв глаза на Попова, добавляет: — С Новым годом. — С новым счастьем, — шепчет омега в ответ, глядя из-под ресниц, и тепло улыбается.

***

В ту же тёплую улыбку Антон влюбился много лет назад, но так и не смог вовремя в этом признаться — решился лишь к середине третьего курса. Первые несколько лет Арсений казался ему недосягаемой мечтой, пусть и спали они буквально в метре друг от друга. Вроде бы, ничего сложного — прояви интерес, пригласи на свидание, а дальше пан или пропал, но Шаст, до этого никогда не имевший проблем с омегами, перед Арсением совершенно терялся. Поэтому, не будь дураком, и придумал другой способ признаться в чувствах — ну, если быть точнее, Димка его к этому подтолкнул. Если бы Шаст тогда знал, к чему это приведёт, продолжал бы сидеть с языком в заднице — всё лучше, чем устроенный им пиздец, перекроивший впоследствии жизни нескольких человек. В тот злополучный день он суетится в волнении с самого утра — выезжает пораньше, чтобы всё устроить, и потому не высыпается хлеще обычного; покупает букет цветов на половину стипендии, дурацкую аляповатую открытку до кучи, а потом ещё битый час бегает по универу в поисках Оксаны — единственной, согласившейся на авантюру. План до глупости прост: написать в открытке признание, подписаться и вручить Арсению. Казалось бы, что в этой потрясающей схеме может пойти не так? Как Антон позднее выяснит — всё. Всё, что совершенно от него не зависело. Весь оставшийся день он сидит, как на иголках, и пары тянутся как-то особенно медленно — не спасают даже чай в термосе и осознание, что всё уже сделано. Не будь Антон таким гиперответственным, давно бы уже согласился на предложение друзей свалить с последних двух пар — но нет, Шаст предпочитает страдать во время пар, а не после них на отработках. Домой он, как и всегда, возвращается раньше Арсения и продолжает своё бесцельное циркулирование в попытках отвлечься — моет посуду, разбирает их общую сушилку и попутно учит материал на завтра. Лишь бы не думать о том, что в теории может пойти не так. Из-за музыки в наушниках Антон не сразу слышит стук в дверь и запоздало реагирует, но Арс, вопреки обыкновению, не ворчит на него — лишь ослепляет яркой улыбкой, влетая в квартиру чуть не на крыльях. Шаст почти готов поймать его в объятия и поцеловать, но решает повременить. — Ты чего счастливый такой, аж светишься? — посмеивается Антон, наблюдая за тем, как омега скидывает верхнюю одежду, растрёпанный и радостный, а в руках — уже знакомый Антону букет. — Да вот, Антон встречаться наконец предложил, цветы передал, написал «будь моим», дурак такой… — Попов, кажется, продолжает что-то говорить, только Антон не слышит, оглушённый его словами — так и стоит олухом посреди коридора, не в силах переварить. Подписываясь, Шаст забыл учесть лишь одно — что он не единственный Антон в жизни Арсения. И что Арсений, увидев признание, в последнюю очередь подумает на Шастуна. Он чувствует, как сердце с треском разбивается в груди, но молчит, делая вид, что слушает — Арс этому значения не придаёт, знает, что Антон едва вывозит учёбу и частенько отключается, поэтому спокойно идёт на кухню и ставит цветы в трёхлитровую банку. Ваз они не держали, потому что зачем. — Шаст, ты чего застрял там? — зовёт его Арсений и, кажется, ставит греться воду в электрическом чайнике. Антон раздумывает всего мгновение — ему нужно взять паузу, передышку, желательно подальше от омеги. С этой мыслью он накидывает не по погоде лёгкую куртку, хватает сигареты с зажигалкой и дёргает дверь. — Да пойду покурю, ща вернусь! — кричит напоследок, выныривая на лестничную клетку, и припускает вниз, навстречу свежему воздуху. Шнурки, которые он пихнул в кроссовки, не удосужившись завязать, неприятно сбились в ком, но Антон только раздражённо дёргает ногами, никак себе не помогая — в конце концов, дальше родного двора он уходить не собирается. Хорошо, что детей в это время на площадке нет, и Шаст спокойно закуривает, примостив свой костлявый зад на стареньких скрипучих качелях — до них вездесущее московское облагораживание дойдёт, по ощущениям, в последнюю очередь. Он медленно выпускает дым и зябко прячет голову в плечи, потихоньку раскачиваясь — голову запруживают противоречивые мысли. Он мог бы сейчас вернуться, признаться во всём Арсению и действовать по ситуации дальше, но чем больше он думает об этом, тем сильнее сомневается, стоит ли. Арсений так светится, уверенный, что первый шаг сделал Ермаков — зачем лишать его этой радости, опускать с небес на землю? Антон любит его слишком сильно. Шаст недавно пришёл к пониманию, что действительно любит своего взбалмошного соседа, которого толком и не знает — ему и не нужно многого. Влюбился он в улыбку, глаза, томный взгляд из-под ресниц — да, всё по классике, но полюбил за мелочи: за созвездия родинок, которых Арсений стесняется, за привычку постоянно вертеть что-то в руках, за невпопад порой вброшенные реплики, с которых Антон ухохатывается до слёз. Он таких, как Арсений, никогда не встречал — и, как окажется впоследствии, больше и не встретит; но пока он сидит в одиночестве посреди холодного полутёмного двора и зябнет, почему-то боясь возвращаться в квартиру, вместо этого выкуривая уже третью сигарету. Непозволительное расточительство с его стороны, но сегодня хотя бы повод есть. Антон не следит за ходом времени, потому что телефон забыл дома, и только постепенно загорающийся в окнах соседних домов свет говорит о том, что сидит на качелях он уже давно. Появляется мысль сгонять в ближайший супермаркет за пачкой сигарет, тут идти как раз минут десять прогулочным шагом, да и размяться не помешает — но только он затаптывает окурок и поднимает взгляд, как рядом оказывается кто-то. Шаст шугается в первый миг, но тут же выдыхает — это Арс. Арс? — Да, блядь, это я! — гневно кричит на него омега — видимо, последнюю мысль Антон произнёс вслух. — Ты уже час тут сидишь, ещё и без телефона — я тебя потерял, блин, в ментовку собирался звонить. Что случилось-то? — спрашивает он, чуть подуспокоившись. Антон встаёт и морщится, потому что к онемевшим конечностям приливает кровь, пихает почти пустую пачку с жигой в карман куртки и чуть отдёргивает её. — Ничего, просто задумался, — устало выдыхает он. — Пойдём, уже холодно. Арсений на это хмурится и хватает его за куртку, не давая уйти — смотрит пытливо прямо в глаза, будто пытаясь так узнать ответ на свой вопрос. — Антон, пожалуйста, — просит он тихо, но решительно. — Ты меня очень напугал. И в его голосе слышится вполне искренняя дрожь — Шастун замирает, глядя в любимые синие глаза, и оттаивает; заключает омегу в крепкие объятия и позволяет себе секундную слабость просто дышать им и ни о чём не думать. — Я правда в порядке, — с привычной улыбкой говорит Антон, отстранившись. — По учёбе грузят просто, сам знаешь. Арсений коротко кивает, больше не допытываясь, и цепляет пальцы Антона своими, сжимая. — Пойдём, я там твой любимый чай заварил, будешь? — Буду. И он идёт, ведомый омегой, и при каждом шаге чувствует, как в груди звенят друг об дружку осколки его разбитого сердца — которым уже не помогут ни скотч, ни время.