Со мною вот что происходит

Антон, по ощущениям, мёртв — и внутри, и снаружи. Так всегда после суток, и за годы работы можно было привыкнуть, но Шаст никак не может; если уж за долгие восемь лет учёбы с ординатурой он так и не научился спокойно воспринимать ранние подъёмы, то о дежурствах, накладывающихся на смену, и говорить нечего. Но, пусть и уставший, он всё же заглядывает в палату к Арсению, прежде чем возвращается домой спать и законно праздновать наступивший Новый год — благо смог выпросить несколько волшебных отгулов, за время которых он, конечно, ни выспится, ни отдохнёт; зато вспомнит, как выглядит собственная квартира. Ранним утром в клинике всегда немного тревожно-тихо, особенно зимой, когда за окнами царит мгла, и всё кажется потусторонним и жутким в белом свете трещащих люминесцентных ламп. Антон шагает по коридору, едва держа глаза открытыми, и даже не сразу вспоминает, в какую палату определил омегу. На удивление, в комнате горит свет, а сам Арсений крутится у окна, напевая простенький мотив колыбельной — Антон тут же замирает, становясь тише воды, ниже травы; не хватает ещё разбудить малышку. Пытаясь даже дышать как можно незаметнее, Шастун наблюдает за их отражениями в тёмном окне, пока омега не поднимает взгляд, почувствовав неладное, и вздрагивает от неожиданности. — Ты меня напугал, — выдыхает Арсений хмуро, но его лицо мгновенно разглаживается и смягчается. — Спасибо тебе, Антон. За всё спасибо. Малютка кряхтит на его руках, привлекая внимание взрослых, и Антон впервые может хорошо рассмотреть её с момента рождения — тогда было не до того. Арсений поглаживает дочку по головке и спинке, прикладывает к груди, но это вызывает только больше капризов. — Не за что. Ты бы не таскал её пока на руках, — сочувственно добавляет Шастун, продолжая держать дистанцию. — Тяжёленькая же. Девочка родилась омегой, будучи больше четырёх килограмм — и если бы Антон не знал её папу, посчитал бы кроху аномалией, какой-нибудь гаммой в лучшем случае, в худшем её записали бы в интерсекс до поры до времени; у Арсения в детстве, по его словам, была та же проблема, поэтому неудивительно. — Тяжёлая, да, — улыбается Арсений устало и светится счастьем, хоть и видно, что едва стоит на ногах, — но мне так хорошо просто её держать… Правда, Антон, — он неожиданно смотрит прямо на врача, и в голосе слышится слабый надлом, — я не знаю, что бы я делал без тебя. — Я… рад, что смог помочь, — только и отвечает Шастун, смущённый подобной благодарностью. Он ведь выполнял свою работу — возможно, немного чересчур тщательно, но это же Арсений, с ним иначе было нельзя. — Как решил назвать в итоге? — Аглаей, оно значит «красавица». Ты же моя маленькая принцесса, да? — воркует Арсений с дочерью и чмокает в лобик в порыве безудержной любви. — Она действительно пахнет тобой, кстати. И смотрит так пронзительно на Антона, что у того перехватывает дыхание — у него не было времени и сил обдумать слова Арсения, понять, чего он хочет и имеет ли право пользоваться слабостью одинокого беззащитного омеги. Между ними слишком много «но» и «если», чтобы решить всё сразу и наверняка — Антон не хотел бы спешить, но, видимо, должен, если не хочет пустить всё на самотёк. — Арс, я… запишу Аглаю на себя, если ты всё ещё этого хочешь, — говорит он тихо, но как можно увереннее — надеясь при этом, что этот выбор не выйдет ему боком. Арсений распахивает глаза, шумно вдыхает и делает шаг к Антону, чтобы крепко обнять, пусть и одной рукой — прижимается, тычется в шею носом, и Шастун, не раздумывая, ловит их с девочкой в свои объятия. Кроха, кажется, унимается, прижатая к его груди — и это понимание дарит какой-то особый покой; Аглая его приняла. — Ты правда уверен? — уточняет Арсений ещё раз, отстранившись, и Антон кивает, понимая, что решение принял уже давно — гораздо раньше, чем осознал. — Если так, то тогда, получается… ты будешь на выписке? — Постараюсь, — отвечает Шастун, слыша в голосе омеги робкую надежду, и чувствует мимолётный, почти невесомый поцелуй в щёку, прежде чем Арсений отходит положить Аглаю. — Ты отдыхай, я тоже пойду, ночь была долгая. Омега поднимает на него последний взгляд и коротко улыбается на прощание; Антон же, уходя, только с сожалением думает о том, как не хочет с ним расставаться — вопреки смертельной усталости, недосыпу и головной боли.

***

Первым делом по возвращении домой Антон, естественно, отсыпается — почти четырнадцать часов лежит трупом на постели поверх одеяла, пока его не будят обеспокоенные друзья, которым он так-то обещал позвонить, если его выходные в силе. Планов было море, когда они только договаривались, но сейчас Шастун едва ли готов хотя бы к половине из этого — издержки тяжёлой работы. Как бы он ни пытался показательно зевать в телефон, Позовы всё равно в четыре голоса убеждают его приехать — если не на несколько дней, так хотя бы на вечер, тем более что Рома с Олей тоже обещали подтянуться к запоздалому празднеству. Антон вздыхает и ворчит, но на самом деле рад, что ему всегда есть, к кому приехать. Теперь этих особенных людей станет как минимум на двух больше. Мысль об этом греет, но и пугает, конечно, как и любое кардинальное изменение в привычном течении жизни — казалось бы, он сам этого хотел, но сейчас его сильнее прежнего накрывает страх всё, нахрен, запороть. Арсений простит ему, если Антон даст заднюю, это правда — но тогда, Шаст знает, между ними точно всё закончится. Уже бесповоротно. — Антон? — слышится мягкий голос, и у Антона всё внутри сжимается от нежности. Позвонить омеге было спонтанным решением, но необходимым — им обоим. — Привет, хотел… хотел узнать, как вы? — спрашивает неловко, пока оглядывает себя в зеркале. Надо хотя бы голову помыть, чтобы свалявшиеся кудри не лежали уродской мочалкой с колтунами, а вот на бритьё в кои-то веки можно спокойно забить. — Хорошо, если бы Аглая давала немного поспать, было бы вообще замечательно, — тихо смеётся Арсений, и Шастун в который раз поражается его способности с улыбкой превозмогать любые трудности — хотел бы и Антон так уметь. — Мне приехать? — вопрос срывается сам собой, Антон даже подумать не успевает — не то чтобы ему удобно, но это и не важно. Арсений долго молчит, и Шаст уже было прикусывает язык, но слышит мягкий тёплый вздох. — Нет, Антош, отдыхай, я и так украл у тебя новогоднюю ночь. — Не украл, а подарил, — возражает ему Шастун, согретый мимолётно озвученным нежным прозвищем. Та же ночь действительно во многом особенная — тогда родилась его маленькая хрупкая надежда на счастье. Арсений хихикает, но мгновенно осекается, стоит только Аглае начать хныкать недовольно. — Её Высочество негодует, что ей не уделяют внимания? — улыбается Антон, присев на край ванны — неприятно, но терпимо. — Если бы, — тянет Арсений с налётом нарочитой мрачности, и Шастун видит буквально, как тот закатывает глаза. — Её Высочество описалось, — от неожиданности Антон на секунду взрывается вспышкой смеха, но тут же затыкается и прокашливается. — Смешно тебе? Вот оставлю её тебе на выходные… — Прости, прости! — винится Шаст, чувствуя, как в нём пузырьками булькает радость, расходясь по всему телу. — Не буду тебе мешать. Звони, если что-то понадобится, — эти слова тоже вылетают легко и естественно, будто у них всегда так было заведено. А оно ведь и было — но, по ощущениям, целую жизнь назад. Антон завершает вызов и выкручивает кран, так и продолжая сидеть на ванне — прежний страх чуть притупляется, ослабляя хватку на сердце. Даже если всё пойдёт по пизде, он вырулит — правда ведь? Замученно выдохнув, Антон переключается на душ, стаскивает уже провонявшую потом домашнюю футболку с трусами прямиком в стиралку и залезает под поток прохладной воды — тело сразу покрывается мурашками, зато марево в мыслях проясняется и сходит липкая сонливость. Телефон вдруг булькает уведомлением, и Шаст бы проигнорировал, но следом приходят ещё два — вдруг что-то срочное; благо полотенце на такой случай у него висит рядом. Это оказывается Арсений, приславший фото сладко спящей Аглаи — ангелочек, не иначе, а затем его взгляд цепляется за сообщения. И сердце подпрыгивает куда-то в горло. «Никак не мог её успокоить, включил пару твоих голосовых, и она вырубилась под твой голос». «Теперь ты её укладываешь». «Замётано», — отвечает коротко и мгновенно получает реакцией сердечко. Ещё бы собственное сердце не билось так отчаянно, зажатое в тесной клетке рёбер. Антон откладывает телефон и торопливо заканчивает с мытьём головы — близится вечер, и его уже давно ждут; хочется верить, что небольшое отвлечение пойдёт ему на пользу. Уже в такси по дороге к друзьям он вновь открывает диалог с Арсением, перелистывает последние сообщения и смотрит на снимок девчушки, очаровательно хмурящейся во сне. Так странно и удивительно правильно думать о ней, как о своей, представлять, какой она станет в будущем, какой вырастет под их с Арсом надзором — пусть даже тот, возможно, встретит другого альфу. С Аглаей всё равно останется частичка его любви. Любви такой, на которую он и не подозревал, что способен.

***

Все оставшиеся дни до выписки Арсения Антон проводит в бесконечной суете, хоть и мечтал отдохнуть — но ему оказывается просто не до этого. Он колесит между больницей, квартирой омеги, от которой попросил ключи, и домом — привозит Арсу вещи, наводит у него порядок, забирает у Позовых детское кресло в машину, потому что новое по стоимости приближается к крылу от самолёта. Арсений в очередной раз встречает его мягкой усталой улыбкой, мутным взглядом из-под ресниц — видно, что не высыпается. «Как прилипший ко дну банки сахар» — шутит и сам же смеётся тихо, чтобы не напугать Аглаю. Антон лишь любуется им издалека, не лезет тактильничать, хотя очень хочется — только берёт на руки девочку, когда Арс ему предлагает. «У тебя руки теплее, чем мои». Шаст не дышит почти, покачивая сопящую кроху, но всё равно улавливает крупицы своего запаха, смешавшиеся с Арсеньевыми. Так мог бы пахнуть их ребёнок, если бы Антон не был таким идиотом. Он понимает, что должен рассказать, и бегать от этого момента вечно нельзя — Арсению будет больно, обидно, Арсений будет злиться, но у него появится шанс однажды простить это Антону и освободить его от груза вины. Малышка вдруг начинает хныкать, вырвав Антона из беспокойного потока мыслей, и омега забирает её, чтобы успокоить, присаживается на кровать и прикладывает к груди. Антон решается ещё секунду, но опускается на корточки перед Арсением, дрожащими руками зацепившись за одеяло. — Арс? — зовёт вполголоса, сглотнув, и Арсений поднимает на него взгляд с немым вопросом. — Мне нужно… рассказать тебе кое о чём. — О чём же? — он выгибает брови, видимо, удивлённый серьёзностью в голосе. — Помнишь, ты рассказывал мне о первом своём выкидыше? Что не понимаешь, от кого мог забеременеть? — Арс кивает, в прежнем изумлении ожидая продолжения. — Это был я. Этот ребёнок был от меня. — То есть… как? — выдыхает Арсений растерянно, опустив глаза, и Антон прикусывает губу, прежде чем продолжает своё откровение, руки теперь переместив на чужие подрагивающие плечи. — Ты не помнишь, но… мы переспали в Новый год по пьяни. Я встал раньше, Димка срочно вытащил по делам, а когда вернулся и увидел тебя, понял, что ты ничего не помнишь. Решил, что… оно и к лучшему, наверное… — заканчивает Антон свой рассказ, виновато насупившись. Арсений долго молчит, видимо, переваривая, бледной ладонью тем временем поглаживая животик заснувшей Аглаи. — Ты хоть понимаешь… — начинает он дрожащим голосом, посмотрев на Антона — но глаза его совершенно сухие, а взгляд полон горькой злобы, — чего мне стоило твоё молчание? Я ушёл к Ермакову, потому что был уверен, что он отец, пытался ужиться с ним — он меня бил, Антон, из-за него я этого ребёнка и потерял!.. — под конец его голос срывается, и Арсений пытается дышать, чтобы не взорваться с дочерью на руках. — И ты мне сейчас говоришь, что… — Пожалуйста, прости, — кается Антон тут же, стоит Арсу затихнуть, и крепко обнимает его, гладит по спине, целует в волосы со всей любовью, — прости меня. Я виноват, что допустил это, отпустил тебя. Почему ты не сказал ни о чём раньше? Ни о беременности, ни о побоях? — Я думал, что не нужен тебе, — шепчет Арсений в грудь Антона и трётся щекой о мягкий свитер. Вот и вся разгадка их бесконечного бега по замкнутому кругу — оба круглые идиоты. Антон бы смеялся, если бы в глазах не стояли слёзы. — А теперь? Не думаешь? — спрашивает Шастун мягко, зарывшись носом в тёмные волосы и вздохнув. Арсений лишь мотает головой отрицательно, и Антон улыбается. — Вот и хорошо, Арсень. — Ты меня тоже прости, — шепчет Арсений и отстраняется, чтобы уложить дочку; Антон поднимается следом за ним и поддерживает, не желая теперь отпускать его хоть на секунду. Так они и стоят, вросшие друг в друга, молчаливые, и Антон ласково касается губами Арсеньевой шеи, пуская по ней мурашки — метка уже бледнеет и скоро сойдёт, но это не важно. Важнее то, что они наконец нашлись столько лет спустя.

***

— Устал? — спрашивает тихонько Антон у Арсения, заглянув на кухню, где тот кормил Аглаю, наворачивая круги по комнате. У них был очень насыщенный день — пышная выписка, которую благоразумно решили справить в квартире Антона, ворох поздравлений и подарков, шуток по поводу того, что и свадьба не за горами. Последние гости ушли совсем недавно, и у них наконец появилась возможность побыть немного вдвоём. — Да, — мягко выдыхает Арсений, чуть улыбаясь, и делает к Антону шаг, — но всё равно спасибо тебе за этот день. Он так лучится собственным тихим счастьем, что Шаст невольно загорается сам; у него в голове мелькает мысль — лишь бы так теперь было всегда, что счастье одного наполняет другого. Кажется, именно так когда-то давно работала истинность, если она вообще существовала где-то, кроме сказок и легенд. — Может, тогда… останешься здесь сегодня? Уступлю вам кровать, — предлагает легко, и предложил бы гораздо больше, но пока никуда не спешит. Всё постепенно — главное иметь храбрость не потерять Арсения снова. — Мы поместимся на ней втроём, — отвечает омега, и в его голосе искрятся смешинки. — Да и с тобой будет спокойнее, знаешь… Усыпишь Аглаю в случае чего, — добавляет он с хитринкой в глазах и довольно морщит нос. — Ах вот ты так, — наигранно возмущённо тянет Антон, незаметно прижимаясь ближе, и кладёт руку на талию Арсения, скрытую под свитером. — Воспользоваться мной хочешь, значит? А я-то думал… Договорить ему не дают — Арсений встаёт на цыпочки и затыкает его поцелуем, уже не таким робким, как тогда, и Шастун больше не медлит и не теряется, напористо отвечая. Хватает их, правда, ненадолго; между ними по-прежнему находится дочка — их дочка — и она недовольно кряхтит, проснувшись. — Ну вот и разбирайтесь теперь, папаша, — посмеивается Арс, передавая ребёнка из рук в руки, а Антон и рад. Сегодня кроху всласть потискали все, кроме него — он тискал только плотный зимний конверт, в который её упаковали, как сладенькую слойку в пекарне. Так что теперь можно и наверстать упущенное. — Ш-ш-ш, тихо, моя Ая, тихо, — воркует он нежно, и девочка, заворожённая голосом, тянет ручонки к его лицу. — Ая? — уточняет Арсений, в непонимании взглянув на Шаста, прежде чем отдаёт ему бутылочку. — Ну, ей же нужно домашнее прозвище, пусть будет такое, просто и мило, — улыбается Антон и вновь возвращает внимание крохе. — Да, маленькая? Тебе понравится, обязательно понравится, папка же придумал. Он говорит это, не думая, и чувствует, как его запястье до побеления сжимают тонкие пальцы Арсения в немой благодарности. Видимо, за то, что он такой на свете есть — больше никаких причин он не видит и не признаёт. Антон целует омегу в щёку в ответной благодарности — за доверие, за шанс починить когда-то сломанное и сделать его даже лучше, за семью. Арсений и не представляет, сколько всего ему дал за столь короткое время. Целый мир.

***

Жаль только, что они не разглядели друг в друге этот мир в самом начале. Молодые и глупые, они сталкиваются совершенно случайно — оба в отчаянных поисках адекватного соседа для съёма жилья. Антон тогда только приезжает в новую для него огромную Москву и живёт в дешёвом хостеле, потому что родительских денег на большее не хватило бы. После пары попавшихся ему долбоёбов он уже морально готовится клянчить общагу в универе, как натыкается на сообщение Арсения с просьбой кинуть фотки квартиры — и так, с шутками в кружочках телеги и разговором до поздней ночи, начинается их дружба. Которая, конечно, заканчивается для Шаста в тот миг, когда он впервые видит омегу вне безразмерной одежды — тот переодевается, видимо, вернувшись чуть раньше, и взгляду Антона открывается молочная кожа в родинках, изгиб талии и округлые бёдра, на которых красуются лишь стринги. Антон, заворожённый, даже не сразу соображает, что стоило бы извиниться и свалить в другую комнату — зажигание включается слишком поздно, когда Арсений уже замечает его и с перепугу отшатывается, а после сдавленно хихикает, пока Шаст, весь красный, спешно сваливает на кухню. — Видел бы ты своё лицо, — доносится ему мягкое в спину, и навстречу Антону выходит хитро улыбающийся Арсений, вновь спрятавшийся за огромной домашней футболкой и пижамными штанами. Антон сглатывает и вздыхает с облегчением. — Прости, что пялился… — мямлит Шаст, но уже не чувствует себя таким скованным смущением. — Да ничего, — легко отмахивается Арс. — Лучше расскажи, как день прошёл. Антон быстро переключается — ловит на себе внимательный взгляд синих глаз и чуть смелеет, в красках пересказывая, как его сегодня облили айс-латте, а потом он попал под ливень и замёрз, как сука. Арсений смеётся, едва давится водой и кашляет ещё с минуту, а Антон, наблюдая за ним, чувствует, как где-то в сердце трепещут тысячи бабочек. Он совершенно необыкновенный — подумает Антон тогда и останется с этой мыслью по сей день, даже много лет спустя, пережив разлуки, обиды и недопонимания. Тогда он ещё не знает, что их ждёт, но сейчас понимает — он бы ничего не поменял.