Уязвимость

            У каждого было для него свое имя: «Другой медведь», «НеФлиппи», «Животное, которое пряталось в темных уголках разума Флиппи и ждало возможности наброситься при виде любой потенциальной угрозы, какой бы маленькой она ни была.»       Но для Лампи он всегда был просто Флик.       Имя это было резким и оттого прекрасно ему подходящим — резкость, казалось, была во всем его существе, от манеры речи до когтей, от зубов до взгляда. Ничего, кроме резкости и острого, горбатого гнева. Ничего, кроме горячей агрессии и тупой грубости с твердым, неконтролируемым намерением причинять вред, держать всех в страхе.       По крайней мере, таким его видели все остальные.       Все остальные, но не Лампи.       Флик позволял себе втянуть шипы, когда заходил в гости к Лампи. Он по-прежнему был шумным, дерзким, наглым и эпизодично грубым... но с некоторым оттенком чего-то почти нечитаемого, чего-то более теплого — словно что-то смягчало его поведение... Как будто присутствие Лампи приручало его. Тем не менее, даже здесь он держал свои стены толстыми и высокими, строго и бдительно охраняя свою манеру поведения и насильно возвращая себя к колючим, высокомерным насмешкам всякий божий раз, когда он только начинал позволять себе принимать тепло и комфорт.       Читать Флиппи было очень легко, и Лампи был благодарен ему за это, и Лампи очень любил Флиппи... Но истина была в том, что Лампи также сильно и безусловно любил и Флика, поэтому наблюдать за тем, как тот пребывает в этой нескончаемой, бессмысленной борьбе с собой, было больно. Как будто существовал барьер, некое несоответствие между тем, чего Флик хотел, и тем, что он позволял себе иметь. Лампи не мог притворяться, что понимает это, но мог честно сказать, что точно знал, что проблема есть. В глазах Лампи это был настоящий позор: Флик был слишком прекрасным, слишком великолепным, слишком особенным, чтобы оставаться нелюбимым и нетронутым.       Любуясь Фликом нежным, очарованным взглядом, Лампи нарочито наигранно динамичным движением подпер голову рукой, специально для Фликпи, который изо всех сил старался притвориться, что ничего не замечает. Глаза Лампи улавливали румянец на затылке Флика и то, как его шерсть стояла нервным дыбом, — Лампи не мог не расплыться в своей глупой, влюбленной улыбке.       — Чё? — в конце концов выплюнул Флик, все еще не поворачиваясь, чтобы встретиться взглядом с Лампи.       — Могу я тебя обнять?       Лампи умел спрашивать и умел уважать любой полученный ответ. Степень терпимости Флика к прикосновениям, казалось, менялась наряду с направлениями ветра, но Лампи не мог его винить, потому что мог принять во внимание все обстоятельства. Флику, казалось, было легче принять удар, чем теплый жест... И это касалось любого, кто провёл почти всё свое существование в мире, в котором любое прикосновение было враждебным.       При вопросе уши Флика навострились, и он взглянул на Лампи, прежде чем снова отвести взгляд.       — ...Делай, что хочешь, — проворчал он, напрягая позу. Брови Лампи слегка нахмурились. Он придвинулся немного ближе, но вместо того, чтобы потянуться к Флику, замер, пока тот сидел не шевелясь.       — Но я, ах, — пролепетал Лампи, не зная, как собрать образы своих опасений в слова, — …Я полагаю, что спрашиваю о том, чего хотелось бы тебе...       Флик не ответил. Однако его плечи медленным движением опустились, а хватка, которую он держал на скрещённых руках, ослабла — хороший знак. Еще один хороший знак — его уши зарделись ещё больше. Было до скрюченной боли в животе приятно наблюдать, как Флик медленно становится взволнованным от нежного чувства в воздухе.       — Это... — тон Флика был более грубым, чем обычно, но это не помешало Лампи услышать, как неуклюже надломился его колючий голос. Лампи почувствовал, как беспощадно тает, когда Флик обиженно неловко прочистил горло и попытался снова. — Слишком рано для этого чёртового утра, Лампи.       — Сейчас почти девять вечера, — мягко поправил он и беспомощно улыбнулся, когда Флик коротко хихикнул, прежде чем нервно замолкнуть. Одна из его лап бессознательно поднялась к его горящей смущённым жаром задней стороне шеи, чтобы рассеянно потрепать свою зеленую взлохмаченную шерсть. Лампи с благоговением наблюдал, как сжалось горло Флика, когда он сглотнул.       Тишина затянулась.       — Я… я серьезно, — наконец прорычал Флик, — делай что хочешь.       Что Лампи хотел сделать, так это схватить напряжённое тело Флика в свои руки, сжать их сердцебиения вместе и баюкать его, пока его острые края не сотрутся, а сам он не распахнется перед ним без границ и страха, чтобы Лампи смог зацеловать и осчастливить его. Это было, если быть честным, не таким уж и масштабным желанием. Но он ничего не мог с собой поделать. Не то чтобы природа общего тела, которое разделяли Флиппи и Флик, было каким-то образом странностью для Лампи, просто именно Флиппи обычно был тем, кто бросался в его объятия и отдавал свою любовь.       Возможно, это делало Лампи жадным, но он очень хотел их обоих.       Он позволил себе приблизиться еще немного и заметил, как дергается шерсть Флика в ожидании прикосновения.       — Флик, — пробормотал Лампи, аккуратно, — я серьезно. То, что я чего-то хочу, не означает, что я могу просто… взять это у тебя.       Его руки сомкнулись вместе, взгляд опустился. Лампс чувствовал себя болезненно ребяческим из-за того, что ерзал, но его нервы были напряжены даже сильнее, чем его язык:       — Я просто… я люблю...       Флик резко повернулся и уставился на Лампи широко распахнутыми глазами, но тот был занят тем, что смущённо смотрел на свои спутанные между собой пальцы.       — …Проводить время с тобой и... и разговаривать с тобой. Я не хочу давить на тебя, если тебе неудобно. Я… — стыд катался под его кожей горячими волнами; жар, подступивший к его горлу и глазам, норовил выплеснуться через него на пол, но он выстоял. — ...Я просто не хочу... разрушать то, что у нас есть.       — Ясно, — голос Флика снова надломился, и он закашлялся в сжатый кулак. — Верно.       Их взгляды встретились, и Лампи вдруг увидел, что Флик дрожал, гладкими, дерганными волнами, с наэлектризованной повсюду шерстью и сузившимися зрачками.       Взгляд Флика был слишком пристальным, слишком прямым для большинства, но у Лампи была противоположная с этим проблема — он никак не мог заставить себя отвести взгляд, слишком взволнованный этой тяжёлой, привлекательной дикостью, которую он видел мерцающей глубоко внутри Флика. В их случае Флик был тем, кто обычно в конце концов разрушал чары, отводя взгляд, — так случилось и теперь.       — Итак.       Дрожь вернулась, стала сильнее, и Лампи всерьез забеспокоился, нервничает ли Флик так, как это было видно со стороны.       — Ты делай что хочешь, а я, если что, тебя остановлю. Принято?       Лампи издал тихий утвердительный звук и осторожно вытянул обе руки, чтобы притянуть Флика к себе на колени, а Флик, в свою очередь, ещё менее решительно потянулся к нему в ответ. Это было волшебно — то, как чувствовалась сила его тела, когда он вообще ничего не делал, каким тяжелым он мог быть, оставаясь при этом меньше и компактнее, чем Лампи. Солидный вес Флика приземлился. Лампи чувствовал, что его разум был где-то близко к облакам от ощущения того, как Флик сидел поставив колени по обе стороны от бедер Лампи. Руки Флика легли на плечи своего партнёра. Он не сводил глаз с горла Лампи, а затем, когда Лампи потянулся к одному из его ушей, Флик позволил почесать и потереть за ним между указательным и большим нежными голубыми пальцами.       — Все хорошо? — спросил Лампи.       Флик не ответил, но его глаза, мерцающие темным, горячим взглядом, нежно закатились вверх, пока полностью не закрылись. Лампи воспринял это как приглашение продолжить, лаская и поглаживая Флика за ушами и вниз по его щекам, сгорая от обожания перед телом Флика: перед его шелковистой на ощупь шерстью, отражения в ней тусклого лунного света...       Лампс слегка очнулся от полубредового вожделения, когда услышал тихий волнообразный звук, который, казалось, исходил от дыхания Флика, становясь громче и тише по мере того, как поднималась и опускалась его грудь. Лампи вдруг понял то, отчего нежность в его горле образовала комок эйфории, а руки начали трястись — Флик мурлычет.       — Можно я тебя поцелую? — спросил Лампи. Флик слегка вздрогнул и открыл глаза.       —Я... — Его взгляд остановился на глазах Лампи, после на его губах, и он снова сглотнул. — Ага... Да, пожалуйста.       Флик застыл в тот момент, когда Лампи осторожно прижался к нему губами, но затем тот начал двигаться, прикусывать, дразнить, и гравитация, казалось, исчезла. Лампи, конечно, целовал Флика и раньше, но он так и не привык к простому чуду того, как создание с такими острыми зубами может обращаться с ними так нежно, или как острый язык, стреляющий резкими приказами и оскорблениями, может стать податливым орудием для причинения ничего кроме ласкового удовольствия.       Руки Флика переместились к рогам Лампи в поисках опоры, когда он отстранился ровно настолько, чтобы дать им обоим возможность дышать.       — Ты все еще в порядке? — тихо спросил Лампи. Он провел костяшками пальцев по щеке Флика. Тот наклонился к прикосновению, а затем потянулся вперед, чтобы снова поцеловать. Лампи почувствовал, как когти Флика вцепились ему в затылок, а его мех встал дыбом от блаженного предчувствия.       — Я… не силен в этом, — Флик заколебался, когда они снова прервались ради глотка воздуха. Его когти продолжали двигаться, спускаясь вниз по горлу Лампи, прежде чем коснуться его плеч и благодарно сжать их. Флик прикусил нижнюю губу. — Ты… я имею в виду, ты…       Лампи подумал, было ли его лицо таким же красным, как у Флика. Это определенно чувствовалось именно так: его уши были горячими, и его щеки были в огне... Он был бы до крайней степени удивлен, если бы оказалось, что он прямо сейчас не прожигает дыру в собственном диване огнём, бегающим по его телу.       — Ты просто такой… сильный, — говоря это, Флик отвернулся, его взгляд был опущен, как будто он был смущен. Это было, если быть честным, слишком, слишком милым... Лампи любил каждую секунду этого.       — Что ж, — мягко сказал он, — я ведь лось, в конце концов.       Флик рассмеялся, но тут же вздрогнул.       — И... это... гм.       Почему-то его уши покраснели еще сильнее. Лампи был в восторге.       — Это… — Флик подавил нервную улыбку, вместо попытки объясниться отводя глаза к стене. — Черт возьми, ты знаешь, о чем я говорю.       У Лампи было представление о том, что он пытался сказать, и хотя мысль о том, чтобы выбить из него настоящие слова, была крайне привлекательной, он веселился и без этого и не хотел доставлять Флику дискомфорт. Кроме того, он знал, каково это, — иметь мысли, совершенные, розовые и чувственные, но неспособные заставить свой рот сотрудничать.       — Я тебя понимаю, — мягко сказал он, снова поглаживая руками мех на голове Флика. — Хотел бы я суметь сказать все, что я чувствую к тебе, Флик.       Флик тихо рассмеялся, с закрытыми глазами прижавшись к его о мягкой груди, страдая по тактильной любви.       — Не может быть хуже чувств других, — проворчал он, безуспешно пытаясь не улыбнуться. Лампи наклонился так, что их лбы прижались друг к другу.       — Я люблю тебя, — пробормотал он, и Флик замер, улыбка померкла, а глаза его резко открылись, чтобы вытаращиться на Лампи. — По крайней мере, я могу сказать это.       Флик сидел молча, и на мгновение Лампи подумал, что перегнул палку и расстроил его, пока румянец не вернулся к лицу Флика в трёхкратной мере, и он снова не отвел взгляд, с полуприкрытыми глазами, в которых мерцало нечто, что заставило желудок Лампи сжаться.       — Боже, Лампс, — усмехнулся он, закрывая лицо лапой, — ты, блять, играешь грязно. Ты знаешь это?       — Как это? — Лампи рассмеялся, игриво уткнувшись носом щеку Флика.       — Используя мои слабые места, — прорычал он без малейшей злобы, возвращая толчок и кладя руки под подбородок Лампи, чтобы приблизить его и снова поцеловать, мимолетно и нежно. — Я и без того как обрубок нервов, а ты делаешь еще хуже, нарочно.       — Может быть, мне нравится, когда ты смущаешься, — подразнил Лампи, — Может быть, я думаю, что это превосходное зрелище, — ты, такой застенчивый и милый с этими сияющими, прекрасными глазами.       В тот момент, когда он сказал это, его лицо начало гореть. Но то, как ладони Флика метнулись к своему же лицу, чтобы спрятаться, стоило того.       — Ты не можешь… — пробормотал Флик, изворачиваясь, когда Лампи обвил руками его талию, чтобы удержать на месте. — Ты не можешь просто… блять, говорить такие вещи…       — Я серьезно, — тихо сказал Лампи, и Флик вздрогнул, издавая звук, почти похожий на тихое рыдание, — иногда меня разъедает изнутри, какой ты... захватывающий.       Было так чуждо произносить это вслух, так странно слышать собственный голос, воспевающий кого-либо, когда он часто не доверял себе даже в том, чтобы выразить словами простое и обыденное, но смотреть, как Флик распадается на части под всем этим облаком заботы, было слишком хорошо, чтобы суметь остановиться.       — Лампи, — выдохнул Флик, снова вздрогнув, и Лампи осторожно обхватил запястья Флика кончиками пальцев, чтобы без давления убрать его руки от лица.       — Иди сюда, — сказал он, притягивая Флика, чтобы поцеловать его. Огонь пробежал по его венам, когда он почувствовал, как ноги Флика напряглись вокруг его бедер, почувствовал, как тот чуть-чуть прижался к нему для большего контакта. Язык Флика дразнил нижнюю губу Лампи, а затем он прикусил его так, что тот издал хриплый стон.       — Черт, — тихо простонал Флик, когда они расстались, чтобы отдышаться. Он положил голову на изгиб шеи Лампи, его руки схватили его за плечи, чтобы подтолкнуть к себе. — Ты меня... ты меня завел. Я чувствую, что умру, если ты ничего не сделаешь.       У Лампи закружилась голова. Его сердце, пытаясь, видимо, задушить его желанием, бешено колотилось в глубине горла. А когда он почувствовал, как рука Флика оторвалась от его плеча, как она опустилась между ними, как Флик вздрогнул от прикосновения к своему собственному натянутому солдатскими штанами бугорку между его сильными ногами ... Лампи был готов потерять сознание.       Видеть Флика таким... чувствовать его таким... было так безумно приятно, что Лампи был шокирован тем, что ещё не стоял на грани оргазма. Когда Флик издал судорожный стон и выдохнул его имя, в Лампсе разорвался горячий прут похоти, который пробежался через него по желудку и выгнулся дугой вверх по бокам и позвоночнику, оставив его совершенно беспомощным, чтобы сделать что-либо, кроме как крепко схватить бедра Флика и прижать его ближе. Он медленно дёрнулся вверх, ища стимуляцию и эпизодично скуля, когда Флик удивленно вздохнул и отпустил себя, чтобы обнять Лампи и крепко сжать его.       — Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделал? — попросил Лампи, затаив дыхание и сдаваясь перед Фликом когда тот жадно схватил его щеки, чтобы с тихим рычанием поцеловать. Его стены рухнули, это было ошеломляюще ясно, его нерешительность сменилась голодом — Лампи не мог в это поверить и страшно боялся разрушить чары.       — Меня не волнует, что ты со мной сделаешь, — прохрипел Флик, его слова обожгли трепещущее горло Лампи, — Просто...       Его голос оборвался, и он откинулся назад, позволяя Лампи расстегнуть его куртку, сбросить ее и опустить на пол рядом с диваном. Лампи также стянул с него майку, чтобы провести руками по его шрамам, которые он знал и любил. Флик дрожал от прикосновений, смотря на своего возлюбленного с мучительным желанием, которое он не пытался скрыть.       — Ла-а-ампс, — выдохнул он, умоляя, но не говоря больше ни слова.       Лампи не нужно было просить дважды. Он притянул своего любимого к себе, чтобы снова поцеловать, утопая в его тепле и топя его в своём, пока помогал Флику расстегнуть ремень. Флик попытался помочь Лампи с его собственной одеждой в ответ, но его руки дрожали от нервозности и нетерпения, поэтому Лампи в конце концов осторожно взял управление на себя. Он издал тихий стон облегчения, когда освободился от брюк, проводя пальцем по своей длине под благоговейным взглядом Флика.       — Черт возьми, — выдохнул Флик, явно нервничая, когда посмотрел на член Лампи и прижался к нему своим, чтобы измерить, — Я... Э-эхм... Т-Ты не поместишь это в меня, Лампс, это невозможно.       Лампи не мог не рассмеяться, ловя рот Флика, когда он обхватил их твёрдые члены рукой, чтобы погладить ласковыми, осторожными, ровными движениями.       — Я не собираюсь пытаться, — пообещал он, когда Флик, задыхаясь и ругаясь, отпрянул, — Этого достаточно. Ты не против лежать на спине?       Флик кивнул, а затем крепко сжался в комок, пока Лампи, подняв его в воздух, располагал его на диване головой к подлокотнику и спиной к подушке сиденья. Было что-то почти волшебное в том, что он был таким уязвимым, дрожащим, нуждающимся и послушным. Лампи, в наслаждении от этого, начал двигаться.       Он толкнулся один раз, другой… А потом и он, и Флик — оба разразились беспомощным хихиканьем от того, насколько мало это работало.       — Так, ладно, подожди, — фыркнул Флик, поднося лапу к лицу, чтобы скрыть взволнованное веселье, — Я ценю это, правда , я просто…       — Все в порядке, — заверил Лампи, усмехнувшись. — Может быть, нам стоит устроиться поудобнее.       Он приподнялся от Флика на коленях, чтобы ещё больше спустить свои штаны; напоследок он сбросил рубашку, а затем потянулся, чтобы помочь Флику с его бельём. Флик перестал смеяться и вместо этого пристально смотрел. Его острый, пронзительный ядерно-золотой взгляд медленно скользил по телу Лампи, выражая то, как Флик был в восторге от увиденного и как боялся, что он каким-то образом все испортит.       Лампи наблюдал за ним в ответ, страстно желая выразить всю признательность, когда мягкие, покрытые зеленой шерстью ладони нерешительно потянулись к нему, чтобы прикоснуться. Лампи горел, когда эти руки провели пальцами по меху на его груди, очерчивая какую-то форму.       Взгляд Флика метнулся к Лампи, и он снова отвернулся, явно пытаясь нахмуриться. У него больше совсем не получалось.       — Ты выглядишь так глупо, когда смотришь на меня этими щенячьими глазами, — проворчал он, но Лампи на это только наклонился обратно, чтобы поцеловать его, с томной нежностью вытягивая каждую крупицу чувства между ними, пока Флик, задыхаясь и не дрожа, лежал в клетке его объятий.       — Я не могу смотреть на тебя иначе, Флик, — выдохнул он, когда они разделились, — Ты прекрасен.       Он улыбнулся, когда Флик вспыхнул ярко-красным, а затем закрыл глаза и радостно уступил, когда Флик схватил его, чтобы снова втянуть в отчаянный поцелуй.       — Вот, — прорычал ему Флик, пока они оба пытались отдышаться. — Помоги мне…       Он приподнял бедра, позволяя Лампи уже полностью стянуть с него штаны и нижнее белье. Освободив ноги, Флик обхватил ими талию Лампи и прижал его ближе.       — Так лучше, да? — спросил Лампи, экспериментально прижимаясь к Флику и ухмыляясь, когда тот вздрогнул и закрыл глаза рукой.       — Черт возьми, — выдохнул в ответ Флик, и это было все, что Лампи нужно было услышать. Он наклонился, чтобы поцеловать Флика в шею и, ниже, плечи, нежно покусывая его своими круглыми зубами в такт осторожным движениям бедер. Контакт этот был чистым блаженством, и Лампи повторил его в ответ на громкий стон Флика, чьи глаза были закрыты, чтобы сосредоточиться на ощущениях.       Лампс пытался быть нежным и медленным, но было трудно сохранять самообладание, когда Флик брыкался, рычал и ругался под ним горячим, сдавленным шепотом. Диван задвигался от импульса, когда они бесстыдно слились в размытом безумии кусания и поцелуя. И когда Флик с силой, полной страсти и отчаяния, впился когтями в мясо на плечах Лампи и прижался зубами к его горлу, чтобы заглушить себя, Лампи с удовольствием позволил ему сделать это.       Это было лучше, чем просто хорошо. Флик вздрогнул и запрокинул голову, а Лампи открыл глаза, чтобы посмотреть, и вид перед ним был до того возвышенным, что сердце Лампи сжалось. Это было все, что он хотел, и даже больше.       — Я люблю тебя, — вырвалось у него, и Флик издал звук, который Лампи представлял себе только в своих самых сокровенных фантазиях. В тех темных, личных фантазиях, когда голос Флика прокрадывался в сны Лампи и заставлял его ночами напролет мять простыни в удушающем желании его, Флика, Фликпи...       — Не останавливайся, — услышал Лампс. Он не был уверен, имел ли его любовник в виду не переставать двигаться или не переставать говорить, но выбрал и то, и другое, повторяя свои слова снова и снова в такт своим движениям и преклоняясь перед ласковым беспорядком, в который он превращал любовь всей своей жизни.       Он схватил губы Флика своими и приподнялся ровно настолько, чтобы просунуть между ними руку, остановив движение своих бёдер ради того, чтобы погладить член Флика своей ладонью. С жадным наслаждением он глотал приглушенные крики Флика, пока тот не выгнулся назад, выкрикнул имя Лампи и, дрожа и замирая трепещущей дугой, коротко излился в его хватке.       Лампс чувствовал, как его шерсть прилипла к его животу от оргазма Флика. Его плечи слегка жгло, а на шее проявлялся синяк... И тогда Флик заскулил, тонкий, хрупкий и абсолютно разбитый. Это был для него слишком большой вечер. Его кульминация была вырвана из него с такой интенсивностью, что он даже не осознавал, что издал хоть какой-то звук, пока не почувствовал, что его горло было сухим, и когда все закончилось, он остался дрожащим, со слезами на глазах, переутомленный, вжатый в самую маленькую и слабую частичку, расслабленный, защищённый, любимый...       Не только он испытал оргазм. Флик сильно вздрагивал с каждым выдохом, его глаза были крепко зажмурены.       — Я люблю тебя, — прошептал он, и когда Лампи прижался к шее Флика, наслаждаясь его ароматом, теплом, твердой уверенностью в его силе, он почувствовал, как Флик медленно рухнул в его милость, и безмолвно позволил ему плакать...       Еще одна стена рухнула. Лампи думал, что может умереть от того, насколько болезненно он обожал Флика во всей его уязвимости.       Они лежали, переплетаясь руками и ногами, чтобы дышать друг другом. А когда через какой-то время Лампи попытался встать, Флик решительно — без усилий — удержал его на месте.       — Нет, — просто сказал он.       Лампи рассмеялся и еще раз нежно подтолкнул его, прежде чем уткнуться лбом в лоб Флика в жесте бесстыдной нежности.       — Фли-и-ик, — поддразнил он, — мы оба липкие. Мне становится холодно.       — Надо было подумать об этом раньше, — усмехнулся Флик, рассеянно сбрасывая штаны с дивана ленивым движением ноги, словно желая закрепить, что они не сдвинутся с этого места. — Ты останешься здесь, со мной.       Нос Лампи игриво сморщился. Тогда он крепко обхватил Флика руками, чтобы подняться на ноги вместе с ним, и рассмеялся, когда тот замер, вытаращив глаза.       — Ох, Флик! — сказал он, игриво ликуя, — Что это с тобой?       У Флика, казалось, на мгновение возникли проблемы с речью, но затем он слегка тряхнул головой и попытался — снова не смог — нахмуриться.       — Выпендриваешься, а? — проворчал он, но Лампи видел, как он был впечатлён, — Эксплуатация моих слабых мест. Снова.       Он поцеловал Лампи, когда тот нес его в ванную. Они уже нашли мочалки, когда Лампи заметил на лице Флика странно задумчивое выражение.       — Что у тебя на уме? — спросил он, двигаясь, чтобы провести пальцами по меху Флика, когда тот неуверенно посмотрел вверх, на Лампи.       — Ты уже делал это с Флиппи.       Это был не вопрос. Лампи не совсем понимал, как работают Флиппи и Флик в целом, но он точно знал, что они не хранят (или не могут хранить) секретов друг от друга.       — Он… лучше? Он, наверное, более… ммм... — его взгляд опустился, прежде чем задумчиво переместиться куда-то за спину Лампи, — Он уже привык… ко всему этому...       Лампи сложил обе руки на щеках Флика, притягивая и целуя его быстрой дорожкой от лба к вискам и губам.       — Ты просто другой, — ласково пробормотал он, — Если тебе станет легче, я не был бы счастлив без тебя.       Флик приятно вздрогнул, у него перехватило дыхание. Лампи опять, снова улыбнулся и выразил:       — Я жадный, так?       — Не-а.       — А если я попрошу тебя остаться со мной на ночь?       Флик злобно ухмыльнулся: дикость, которую Лампи так любил в нем, сверкнула в его глазах.       — Как будто ты когда-нибудь мог заставить меня уйти.       Они вместе пробрались в спальню, с трудом удерживая друг от друга руки, и в блаженстве упали на кровать. Лампи позволил Флику перевернуть себя на спину, позволил ему ласкать своё тело, пока этого не стало слишком много, а затем позволил ему отчаянно тереться о себя, заново разжигая между ними страсть.       Сшиты воедино удары сердца. Изношены шероховатые края.       Это было все, чего Лампи хотел, и он не мог просить большего.