fleurs

Он покидает сцену приятно разогретый вниманием и движением, на периферии сознания едва ощущая ободряющее похлопывание по плечу от конферансье. Намджун, к сожалению, в ту же секунду выходит к зрителям для объявления следующего номера, так что не видит благодарного выражения лица Пака. Очень жаль. В коридорчике стоит приятный полумрак, когда он движется ближе к гримёркам и успешно переступает то тут то там возникающие на паркете провода, за все годы приученный к расположению этих хитрых змей. В свои первые месяцы здесь им ещё удавалось хватать юношу за ноги, но теперь они усвоили иерархию, так что лежат себе спокойно, не возникая. Впрочем, как и всё остальное здесь, органично имеющее личный укромный уголок — сломанный софит в углу, прямоугольный рубильник на кирпичной стене, коробка с небрежно сваленными в неё атласными обрезками, устроившаяся аккурат под ним, и, конечно же, торчащий из коробки хвост. В остатках тканей от портного взяла за привычку засыпать кошка владельца кабаре, именуемая Каллиопой. Ужасно наглое создание, которое, к счастью, не пытается лезть на сцену и в зал, как того опасалась труппа. Есть в ней, судя по всему, хотя бы крошечные остатки воспитанности. На пути к своей цели приходится вжаться в стену из-за выплывшей из ниоткуда группки танцоров. Шесть поблёскивающих костюмами в свете ламп девочек-мальчиков, плотно прижатых друг к другу, особо по сторонам не глядя понеслись к сцене, безбожно опаздывая. Чимин успел лишь заметить шлейф цветочных ароматов от каждого и смешно подпрыгивающие пёрышки на их головных уборах. Такая картина, по правде говоря, была даже печальной — если эти «новенькие» в следующий раз не будут готовы к выступлению вовремя, то их нахождение здесь поставится под вопрос скорее даже не начальством, а коллегами-танцорами. Пусть они совсем не Мулен Руж, но тоже работу выполнять любят ответственно, со всем имеющимся в запасе профессионализмом. Фигура Чонгука, очаровательно ссутулившаяся перед прямоугольным зеркалом всё в том же коридорчике, замечается довольно неожиданно. Тот в нетерпеливой манере тянется руками к завязкам корсета сзади, пытается их затянуть потуже, но задумку с крахом ломают гладенькие сатиновые перчатки, из-за которых шнуровка хитро выскальзывает назад к костюму. И Чимин почти в голос хохочет от открывшейся драматичной картины — Чонгук-и и его тоскливый, обречённый взгляд к самому себе в зеркало. Ещё пара секунд и вовсе плакать начнёт, потерянный в своей канители, ведь, исходя из глубины тоски на лице танцора, попытка эта уж точно даже не третья. — Всё совсем плохо? — Возникает за спиной друга Пак, когда Чон в очередной раз выгибает спину в попытке завязать корсет самостоятельно. От такого появления омега заметно вздрагивает, но страдальчески изломанные брови к счастью расслабляет, узнав в силуэте любимого хёна. Не сосчитать на пальцах сколько раз Пак такую картину замечал: стоит ему появиться в поле зрения младшего, как тот отбрасывал негатив, вмиг обретая покой и уверенность. — Совсем. Мне ещё волосы сзади подколоть, с этим Тэхён помочь обещал, но он уже ускакал к чёрному выходу, курить, говорит, приспичило. — От глаз Чимина не уходит то, как чертовски очаровательно парень сжимает пальцами предплечья, едва ли не обнимая сам себя. От холода, наверное. Или нервов. — Я уже жалею что надел именно эти перчатки, но если сниму — и глазом моргнуть не успею, как кто-то утащит, ты же знаешь. И какой из Чимина хён, если он не поможет в беде? Особенно когда оленьи глаза с такой надеждой смотрят через зеркало, ломая внутри Пака любые остатки самоконтроля. — Иди сюда, горемыка. — В голосе Чимина сквозит такая привычная слуху ласковая снисходительность, что Чонгук едва не расплывается в улыбке, хотя всего пару минут назад сдерживал порыв бросить попытки привести себя в порядок. — И зачем ты вообще его расшнуровывал? Не понравилось как затянули? Пару секунд Гук молчит, эгоистично позволяя себе наслаждаться чувством обхвативших талию ладоней хёна. Они у него тоже в перчатках, но в коротких, кружевных, почти не скрывающих бархатную кожу. — Оно само, хён, честно. — Врёт и не краснеет, каков наглец! Но, следом погодя, чуть тише добавляет: — А ты уже был в гримёрке, кстати? Словно там что-то такое, что Чимину не понравится. Или Чонгуку? — А там что-то особенное? — Заинтересованно вздымает бровь, хотя глаза далеки от созерцания выражения лица омеги. Жест выходит скорее рефлекторно. — Нет, ничего таког-ох! — На особо крепко затянутом шнурке его голос скатывается в что-то между хрипом и удивлённым возгласом. — Эй, ну аккуратнее. Чимин же на обиженно-сердитые нотки младшего только хихикает, откровенно забавляясь. Он бормочет очевидно неискреннее «прости-прости», в то время как пальцы наконец туго затягивают бантик. Длинные оставшиеся шнурки юноша ловко подминает под одну из сторон корсета. Для надёжности. — Вот и всё. В зеркале они снова встречаются взглядами, но на этот раз выражение лица Чимина чем-то напоминает чеширского кота после лёгкой выходки, хитрое и самодовольное. Ладони с талии, к слову, никуда не исчезают. Вместо этого он на пробу проводит ими вверх-вниз, оценивая текстуру и формы элемента одежды и их владельца. Этим выбивает из неплотно сжатых губ Гука второй вздох. Его небольшие ладони быстро накрывают чужие — крупные, но от того не менее ласковые. Останавливают, заставляя замереть вот так, в почти объятиях со спины, да ещё и перед зеркалом. В такие моменты Чимина словно прошибает током. Сколько раз они замирали, будто не в силах оторвать друг от друга взгляд? В тесном репетиционном зале, разглядывая друг друга через запотевшие зеркала, в гримёрке во время дурачеств, иногда у сцены, когда совсем-совсем такого делать нельзя. Чонгук словно магнит для взгляда — эту искренне преданную милашку можно рассматривать часами, но всё равно не суметь налюбоваться вдоволь, находя новые и новые особенности. — Я… — Младший отмирает так же быстро, как и замер, тут же убирая ладони как после ожога. — Я пойду тогда поищу Тэхёна, спасибо, Чиминни. Ты тоже поторопись, скоро наш выход. Он ураганчиком выскальзывает из хватки старшей омеги, буквально за секунды скрываясь за ближайшим поворотом и возвращая Чимину чувствительность к окружающей среде. Ноги снова чувствуют вибрацию музыки из зала. В нос снова просится запах ландышей, чей владелец сбежал, сверкая смущённо-красными щеками. А из гримёрки доносится лепет других омег, наверняка взявшихся за сплетни. От волнения Чонгук даже назвал его по имени, позабыв о любимом «хён», Господи. Что ж… ему и правда стоит привести внешний вид в порядок. Водевиль не бесконечный, а после него всего два завершающих вечер номера. У самого входа в душное, под завязку заполненное людьми помещение он немного тормозит, ощущая странное напряжение, почти стеной давящее даже у дверей. Чувствительные к эмоциям запахи омег нередко сгущаются на фоне того, что творится в головах владельцев, а значит то, что он почувствовал, не может быть ничем иным как результатом бурных сплетен. Замереть на месте заставляет едва слышимое «а Чимин…» среди нескольких одновременно шепчущихся голосов. А вот это уже интересно. — …снова пришёл, в зале сидит, расфуфырился весь, костюм свой лучший наутюжил, аж глазам больно от этого лоска. Для чего старается? — В голосе говорящего Пак сразу же узнал их младшего певца Аднета. — Я тоже видела! И букет этот, размером с бочку фермерскую, и как ему вообще смелости хватает постоянно нос воротить от такого альфы? — Теперь заговорила Франческа. — Да тут половина присутствующих ради одного его взгляда душу дьяволу продала бы. — И я о том же! В недоступного играет что-ли? — На секунду Аднет замолк, после чего омега услышал по-кошачьи тихий чих. — Сколько нам ещё пудриться? Я скоро с ума сойду, сил моих нет. — Хочешь блестеть как зеркало? На вон лучше туфли отполируй, один номер и мы выходим, где Чимин вообще делся? Нам одним это надо? Привычно строгий голос Йеджи заставил Чимина мысленно фыркнуть. Голова всего коллектива, чуть ли не самый трезвый ум среди присутствующих сегодня в здании, как оказалось присутствовала на общественном перемывании его костей, а значит тема разговора давно не свежая и гуляет из уст в уста не первый день. Не то чтобы его это сильно удивляло… но на адекватность некоторых иногда возложены слишком большие надежды. Радует только одно: вся эта свора действительно не забывает о подготовке и надлежащем виде, так что потеряно многое, но отнюдь не всё. — Ну а чего ему с нами сидеть? Говорю же — альфа этот пришёл в новом костюме, поди выглядывает на него с кармана, слюнки пускает, чтобы знать от чего нос воротить. Он парень хитрый, цену себе набить умеет. Я видел как он Юнги отшил, ой, это нечто было! Юбкой махнул, руки на груди сложил, да под звук своих же каблуков и ушёл со сцены, словно кавалер ему не свидание предложил, а прямо на этой сцене при всех…! — Аднет! Голос хореографа заставил вздрогнуть даже Чимина, крепко вцепившегося в подол многослойной, пышной юбчонки. Страшно представить что эта грозная женщина может им за разведение сплетен сделать. Эстелла не прочь в особо плохие дни и тростью помахать, постукивая омег по голеням, чтобы визжали и скакали молодыми кобылками, и даже не думали отвлекаться от прогона номеров в голове. Но, вопреки ожиданиям Чимина, из гримёрки не слышно даже испуганно затаившегося дыхания — лишь нахмуренное бормотание и стук кисточек о палетки. Скорее всего главная на огнедышащего дракона не смахивает и этим же подкупает разошедшийся коллектив. — Ну а что? Вы будто сами не видите. Вот куда нам этот букет девать? Только мешается здесь, проходу не даёт, сейчас возьму, перецеплюсь, да как грохнусь! И никакого вам танца. Будет уже не бурлеск а цирк уродов со мной калекой в главной роли. Комнатка наполнилась хихиканьем нескольких омег. — Какие мы нежные. — Женщина раздражённо шикнула, но, к счастью, ограничилась лишь этим. — После последнего номера костюмы свои заберёте, не забудьте только. Мне вчера уже нажаловались, что бросаете как попало, не заставляйте краснеть. Судя по звуку, Эстелла действительно взялась перетаскивать фантомный Чиминов букет (которого он и в глаза-то пока что не видел) в подсобку, а значит освободила помещение от своего присутствия и уступила место для нового галдежа. Словно перерыва в разговоре и не было, омеги вернулись к старой теме. — Давно я вообще не видела чтобы за Чимином кто-то увивался и не получал отказ. Может у него кто-то есть? — На этот раз Пак не сдерживаясь закатил глаза. — Бедняк какой-то может, которого стыдно показать? — Говорю же, он себе цену знает. — Промурлыкал Аднет, натирая туфельки воском. — На ерунду тратить времени не станет, запомните мои слова. Увидим мы его ещё под ручку с богатеньким нефтяником. Я даже завидую немного. Вот когда мне в последний раз букеты присылали? Даже не вполовину такого же размера как это алое чудовище! Можно ли намекнуть Юнги, что если Чимин ему окончательно откажет, то я буду очень кстати свободен? В ту же секунду, что было произнесено последнее слово, неожиданно раздалось урчащее шипение Ким Тэхёна. Тот стоял у второго входа, где минутами назад скрылась с букетом Эстелла, вероятнее всего в полном костюме и со свежим макияжем. Он любитель покурить со вкусом, растягивая мгновения, так что перед «ритуалом» приводит себя в идеальный для сцены внешний вид, лишь бы не спешить назад в здание. Ужасно экстравагантная и своеобразная личность, имеющая тягу к прекрасному. А ещё Тэ его лучший друг, ко всем своим талантам владеющий жуть каким тонким нюхом, а значит Чиминову конспирацию рассекретит раньше чем успеет открыть рот. — Чего уши развесили? Поговорить больше не о чем? — Вышагивая тигриной походкой, Ким почётно занял центральное место за продолговатым зеркалом с подсветкой, почти незаметно принюхиваясь. Заметил всё же. Но, к счастью, виду не подал. — Конечно не о чем, никто глаза не мусолит, ручки не целует, чем не веселье судачить про завидного жениха. Постыдились бы! Вам до Чимина не то что в отношениях — хотя бы в танцах сначала дорасти надо. Хуже баб базарных иногда, честное слово. Это заставило сплетниц молчаливо поутыкаться в свои косметички и принять поражение. Чем не идеальное время чтобы наконец войти в гримёрку и поправить укладку? Он уже было собрался покинуть укрытие, когда неожиданно заговорила Доторе, до этого не участвующая в разговоре. — А я вон вообще видела как к нему Чонгук клеился. Ты же лучший Чиминов друг, точно правду знаешь. Не в этом ли причина холостяцкой жизни Пака? Две сильные и независимые омеги решили в прогрессивную молодёжь поиграть? Пара грубых фраз из уст ничего не знающей девчушки приморозили его ноги к полу за жалкие доли секунд. Что? Неужели привязанность Гука и их трепетные взаимоотношения выглядят для других именно так? Как вещь, которую можно обсуждать на досуге, не ставя абсолютно ни во что? Как достойная сплетен тема, как что-то острое, без пяти минут сенсационное, непристойное, приковывающее взгляды? — А что? Ревнуешь? На моё место захотелось? — Гремит голос Чона, внезапно появившегося из той же арки, что и Тэ с Эстеллой. С коротким вздохом Чимин наваливается лопатками на кирпичную поверхность, благодаря вселенную лишь за то, что он спрятался у абсолютно противоположного входа. Доторе сдувается на глазах. Щёки её бледнеют, да и сама она становится похожей на собственный серебряный костюм для бурлеск выхода. Гримёрку накрывает давящее молчание. Судя по всему тема окончательно закрыта. Где-то со стороны сцены и зала слышен голос Джуна; он заводит гостей с пол оборота, а значит их выход меньше, чем через минуту. Для убедительного внешнего вида юноша отходит на полтора метра от двери, чтобы набрать скорость шага и в следующую же секунду влететь в комнату яркой красной вспышкой. От этого действа, судя по заинтересованному взгляду Чона, длинные серёжки над плечами мерно закачались вперёд-назад. Он не смотрит куда-то конкретно, быстро обходит места, где завалялись его вещи, а после вдумчиво покусывает губы. — Мне надо немного лака на волосы и блёсток на ключицы. — Энергично заявляет, на ходу проверяя правильно ли сидят рукава-фонарики. Коллеги же молча выставляют искомое на стол, даже не заключая зрительного контакта. Очаровательно, включили в себе внутренних монашек. — Намджун ушёл объявлять сольник Фархата, там коротко, так что раз-два и строимся. Кто закончил собираться — выходите, тут уже душно. Удивительно, но его слушают. Половина состава просачивается в закулисье, оставляя лишь три-четыре человека внутри, среди которых были и они с Чонгуком. Чимин стойко держит чужой взгляд в зеркале пока наносит на ключицы крупный глиттер. За их спинами шуршит бумажным пакетом Сунан, к счастью, почти сразу же отправляясь вслед за остальными. Чонгук молчит. И Паку не нужно слов, чтобы увидеть их сотни тысяч в этих очаровательных оленьих глазах, столь преданных, что знать болтушкам не обязательно. Они частенько так переговариваются глазами. Через всю комнату, порой — на сцене, одним лишь взглядом выражая внутренние тревоги или поддержку на сложных танцевальных элементах, идеально при этом понимая посыл друг друга от и до. «Ты сможешь, хён» — говорит Чонгукова улыбка, когда Пак делает первый шаг в сторону сцены, с ожидающей в зале публикой. «Ты такой красивый, хён» — шепчут его глаза, стоит им остаться в костюмерной наедине. «Хочу быть как ты, хён» — он бормочет, придерживая Чиминовы ладони на репетициях. Они оба на них нередко взмокшие, уставшие, но такие довольные, словно после попытки покорить мир. Чиминовы же послания размыты всеобъемлющи, что иногда он и сам не знает какими их видит Гук. Принятия ли это бесконечных признаний? Ответы на них взаимностью? Благодарность за комплименты и за искреннюю любовь в карих глазах? Возможно, Пак сказал бы что это — всё вместе взятое. Наконец, когда они все в сборе у кулис, Чимин даёт себе вольность последний раз взглянуть в глаза Чона и сказать этим взглядом мимолётное «я с тобой», в ответ получив такое же поспешное «я знаю». Этот момент зрительного контакта важен каждый раз, без него младший омега не чувствует должной уверенности, не видит поддержки, а значит сковывает себя сам невидимыми путами. Чонгук боится танцевать канкан. Он сменил не одно кабаре когда пробовал себя в танцах и не весь опыт был позитивный, так что «Voulez-Vous Orleans» поначалу тоже доверия не вызывал. Контингент не всегда хороший и это страшно, потому что на сцене ты словно зверюшка, лишь одно из шоу, которое либо понравится публике, либо нет. Одни откровенно заглядывали под юбку и пытались соблазнить феромонами, другие — дёргали за эластичную ткань в попытке стащить к себе в зал, за что конечно же были добавлены в чёрный список гостей, но след на Гуке оставляли немалый. Однажды на его бёдра выплеснули алкоголь и остаток выступления он был позорно мокрый и липкий, совсем не из-за своей физиологии. Кабаре не могут знать какой клиент заведомо адекватный, а какой — нет. Это его и пугает. Чимин же другой, совсем бесстрашный. Он заигрывает с публикой, не боится провести руками по утончённой фигуре, подчёркивает широкие плечи, коими Чон комплексует из-за не соблазнительной ширины, сольно танцует бурлеск и гордится формами, данными ему природой. Чимин весь состоит из таких вот форм, совсем не обязательно физических. Губы у него формы облака, красивого, объемного, и мягкого — в нём утонуть дело двух минут. Коленки формы закрытых бутонов пионов, иногда розовые от элементов танцев, трепетно округлые, но соблазнительные вкупе с танцевальной обувью. Чонгук любит на них лежать в перерывах от работы. Мысли у Чимина в форме вспышки. Он любит неожиданности, любит смелые идеи, он часто поступает на эмоциях, но никогда в ущерб другим. Ласка Чимина в форме отпечатков кошачьих лап. Он сам весь — что-то кошачье, мягкое и гибкое. Чон даже слышал однажды, как тот в его руках мурчал, честно честно. На кошку он похож сильнее всего когда танцует с веером. Это выступление зачаровывающее, дразнящее, немного эротичное, но ни в коем случае не вульгарное. Его вееры из перьев с добавлением пуха, на них Чимин высыпает блёстки и во время выступления воздух дрожит этим сверкающим маревом при каждом взмахе рук. Чонгук лишь однажды побывал в зале, чтобы навсегда захотеть в нём находиться во время Чиминового момента славы. Он может понять Мин Юнги каждой клеточкой тела, но от ревности это не спасает вообще никак. Тот и правда точно такой, как описывали Аднет с Йеджи — статный, элегантный, красивый до одури, но совсем не наглый, как многие альфы его статуса. Юнги трепетно за Чимином ухаживает вот уж несколько месяцев и, сталкиваясь с отказами, не злится, а лишь пытается аккуратно подойти с другой стороны. Он невысок, но с его взглядом рост совсем не важен, ты всё равно будешь себя чувствовать ниже и меньше своих реальных размеров. В романтических книгах такие как Чимин влюбляются в таких как Юнги по щелчку пальцев и всё у них до тошноты идеально — сверкающее любовью семейное гнёздышко, умный, послушный ребёнок и совместная старость, такая же красивая и лёгкая как молодые годы. От этого Чонгуку хочется куда-то спрятаться. На фоне Юнги он сплошная несуразица, с какой стороны не посмотри. Запах у него невыразительный, рост большой, плечи широкие, лицо детское, губы тонкие, да ещё и задница не такая объемная как у других омег. И так ничтожно мизерные шансы на взаимность теряются где-то в грязи под подошвой с такими пропорциями. В руках Юнги Пак будет общественно признанным произведением искусства. В его же руках тот станет ошибкой общества, связавшейся с извращенцем омегой. Допустить этого ну никак нельзя. Их выступление заканчивается быстро и шумно, немного душно от нагретого движениями воздуха — толпа аплодирует, омеги заигрывающе подмигивают в зал, из-за софитов не видя и половины гостей, а музыка наконец принимает спокойный темп. В этом всеобщем обожании и признательности Чонгук успевает заметить зрительный контакт Чимина с кем-то из зала и ему не нужно лишних телодвижений чтобы понять кто этот счастливчик. Юнги смотрит так влюблённо и восхищённо, что Чоновы колени едва не подкашиваются в чувстве поражения. Этот альфа не даст ему ни кусочка Чиминовой любви. Заберёт, спрячет, присвоит, не поделится, заглушит сияние жасминового ангела, чтобы он никому не достался. Он и не скрывает своих намерений. Это не попытка добиться интрижки, это серьёзные планы на отношения, на будущее, это публичное проявление чувств, некого вожделения. Омеги от такого в восторге, верно? Чимин же выглядит так, словно в его руках кнут и прямо сейчас он готов замахнуться при попытке подойти хоть на метр. Этот альфа определённо хорош собой. Они не раз говорили наедине, у них было время узнать друг друга получше, поближе, он знает чего тот хочет и он это дать не готов в ближайшую вечность. Чимин ненавидит когда его подавляют. Он дышит силой, не скрывая того, что его предпочтения в собственной позиции по отношению к другим отличаются от общепринятых. Он не нуждается в стене, в защите, он сам — щит, несокрушимый, на первый взгляд хрупкий, но упрямо держащий стержень. Его оболочка не всегда соответствует тому, что внутри. Это знает Тэхён, не раз становившийся свидетелем проявления характера Пака. Он не мешал, не задавал вопросы, лишь молча защищал чужую спину от любых невзгод. Тэхён же первым и заметил искры между лучшими друзьями. В первое время не мог такого понять, а после — ощутил всю мощь этой связи. Понял, насколько это органичный симбиоз, со своей экосистемой и правилами. Чего стоят одни лишь взгляды Чимина и Гука перед выступлениями. Словно те обсуждают Виктора Гюго на немецком языке, словно планируют идеальное преступление с высокими метафорами, а не молча выражают поддержку. Подгоняемые Намджуном, танцоры спешат покинуть территорию сцены и закулисья. Это их последний выход на сегодня, дальше — лишь сдача костюмов костюмеру и короткая дорога домой. В коридорчике Пак почти не видит глаз Чонгука, но надеется на их совместную дорогу до дома без лишних свидетелей. Они так долго бегают друг за другом, играя в подобие кошек-мышек, что иногда даже забывают о наличии каких-либо чувств, отдавая предпочтение игривому флирту, а не серьёзному разговору о чистой и искренней, которая в сердце. После сцены гримёрка пахнет как-то по особенному сладко. Каждая омега из труппы использует духи, подпитывающие личный аромат — в большинстве своём цветочный — так что захламлённая коробками и напольными вешалками комната может напоминать в особо загруженные дни мастерскую флориста. Часть танцоров уже ушла, так что наконец можно снять с себя украшения за лучшим местом у зеркала, где свет падает как надо. Руки двигаются уже сами по себе. Расшнуровывают крепкие узлы на корсете, отцепляют ремешки туфлей, стягивают подъюбник за подъюбником, обнажая уставшую, нагретую фигуру, а после с таким же темпом накидывают на облачённые в свитер плечи пальто. Из кашемира, бежевое. Он мыслями уже где-то не здесь, скорее в тёмной, узкой спальне, на покрытой подушками постели, где нет глаз незнакомцев и чьих-то заоблачных ожиданий. Улица встречает Чимина кусающими за щёки октябрьскими попытками покрыть Сент-Этьен холодом и дождями. Проулки между зданиями и развлекательными заведениями не такие тёмные, как в спальных районах, но атмосфера остаётся соответствующая: влажно, прохладно и зябко. Они с Чонгуком обычно встречаются возле пекарни «La Pâtisserie des Réves», а уже оттуда расходятся или по домам или друг к другу в гости, несмело соприкасаясь ладонями в перчатках при хотьбе. Подобное их времяпровождение и правда могло бы стать причиной для сплетен, если бы они занимались пошлостями, но чаще омеги просто засыпают после массажа и пары чашек чая на травах. Они вообще не прикасаются друг к другу никак, кроме переплетённых пальцев или лёгких поцелуев в лоб перед сном. Чонгук стесняется неопытности. Чимин боится сделать первый шаг и получить отказ. Этот круг, по ощущениям, бесконечный, не имеющий начала и логического завершения. Несмотря на таящееся в груди уже многие месяцы желание, юноши опасаются всего, что может отношениям помешать — общественного осуждения, возможных невзаимных чувств, потери работы и нечёткого будущего. С омегой семью не построишь, уж точно не такую, какой её принято в обществе считать, с браком, детьми и метками. Фигуру Чонгука Чимин видит с расстояния пятнадцати метров, когда толпа немного рассасывается и плечи незнакомцев не пытаются врезаться со всех сторон. Тот выпускает изо рта клубящийся пар, рассматривает блестящие в ночной пелене фонари, опоясывающие стволы деревьев и столбы трамвайных проводов, и этот свет отражается в карих глазах подобно россыпи жемчуга. Такой красивый, что на секунду спирает дыхание. Чонгук его пока не видит. Покрепче сжимает пальцами ремешок своей сумки, наверняка до скрипа кожаных перчаток, переминается с ноги на ногу, в попытке согреться, и снова делает это — отбирает у Чимина сердце одним своим взглядом на многоэтажки напротив. Это любимое Чонгуково занятие, вообще-то. Забирать у Чимина сердце. На репетициях, в тёмной спальне, когда пальцы на шёлковых подушках нечаянно соприкасаются, во время обеда, или как сейчас, при одном своём неприметном существовании под козырьком пекарни. Это привычный в его жизни феномен, влияющий на Чимина сильнее всего на свете, заставляющий забыть о том, что происходит вокруг. Чонгук и его взгляд. — Чимин? Отбросив чары пленительной нимфы, Чимин только сейчас замечает, что за любованием его уличил никто иной как Мин Юнги. Толпа в край исчезла, предоставив широкий тротуар для них двоих. Для разговора, возможно, признания, для типичных романтических этюдов, как в чёрно белых фильмах, или интимных театральных постановках, даже не спросив хочет ли этого хоть кто-то из невольных актёров. Юнги как всегда неотразим и от этого хочется закатить глаза. На нём приятное глазу пардессю, чёрная шляпа хомбург, ничуть не скрывающая красоту мягких каштановых локонов и привычная маска сдержанности, треснувшая в районе глаз. Те следят неотрывно за каждым движением, изучают, запоминают, пытаются мысленно одеть теплее и раздеть одновременно, что не может не смешить. Юнги в него влюблён до беспамятства. Хочет заботиться и брать так, как вслух не говорят, а значит просто не пытается понять чужого отказа. Его нельзя судить, сейчас ухаживания приняты именно такие — настойчивые, постоянно присутствующие в радиусе видимости, чтобы о кавалере предмет воздыхания не смел забывать ни на секунду. Вот только Чимин предметом быть не хочет и уже здесь начинаются их не-схожести. — Юнги-щи, здравствуйте. Что привело вас сюда? — Чёрные глаза Пака все же находят омуты Мина, едва заметно сужаясь. — Неужели следили за мной? На губах альфы играет мягкая, обворожительная улыбка. От неё любой другой уже упал бы к ногам владельца, но не Пак. Ему она почему-то кажется не настолько привлекательной. — Мнение обо мне у вас, я погляжу, определённо своеобразное. — Смеётся, протягивая руку, чтобы в следующую секунду воздушно поцеловать тыльную сторону омежьей ладони. — Всего-то захотел прогуляться после выступления и едва не споткнулся от вида ангела, спустившегося к людям. Вы получили мой подарок? — Поднимает взгляд наверх, от руки Чимина далеко не отстраняясь. Чимин кивает сдержанно, но комментировать не спешит, боясь ненароком сказать вещи, трактуемые как завуалированное принятие ухаживаний. — Эти розы сразу же напомнили мне о ваших губах, Чимин-и. Алые и непорочные, несмотря на шипы и почти доступную красоту. Будь моя воля — я бы радовал вас ими каждое утро. Такой предсказуемый альфа. Пак усмехается, почти невесомо вытаскивая из захвата ладонь и заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. Он даже не смотрит на Юнги — глаза его, до сих пор окантованные дымчатым макияжем после сцены, отведены в сторону витрины какого-то магазина швейных принадлежностей, но такое отношение альфу, похоже, совсем не смущает. Он уверен в своей «победе» над строптивостью Пака. Этим же напоминает омеге барана, таранящего одни и те же ворота в попытке открыть. Только вот ворота заколочены намертво, чего животинка никак не хочет понять. — Пахнут недурно, но как по мне — слишком уж это развратные цветы, Юнги-щи. Я не фанат такого похабного способа проявлять симпатию. Мне по душе нежность и аккуратность, а вам такие слова вряд-ли когда-то будут понятны в полной мере. Он делает аккуратный, едва заметный шаг назад, чтобы увеличить дистанцию парой поступей, но Мин воспринимает его слова по другому. Он цепляется ладонью за талию омеги, крепко сжимает и неполным шагом оказывается непозволительно близко. От его запаха Чимин невольно отшатывается, изгибаясь в объятиях мягкой струной. Что-то древесно густое, забивающее ноздри, абсолютно не во вкусе Пака. — Если вы дадите мне хоть один шанс… Остаток фразы Чимин услышать не успевает. Его рывком забирают из хватки Юнги, вжимают в мягкое пальто где-то рядом с грудью и окольцовывают руками подобно защитным троссам. Крепкое объятие, нацеленное на защиту, а не обладание. Запах Чонгука окутывает с ног до головы за те доли секунд, что юноша находится рядом, но даже столь короткого времени достаточно, чтобы Чимин согласился отдаться в цепкие объятия друга. Где-то над ухом мягким перекатом рычит омега. И это самый волшебный звук который Чимин только слышал в своей бренной жизни. Он намагничивает волоски у затылка, посылает удовлетворённые, почти горячие импульсы сквозь всё тело и возвращается обратно к рецепторам. Чимин запомнит этот звук на всю жизнь, он, черт возьми, уверен. — Никаких шансов, Юнги-щи. Он отказывал вам десятки раз, не боитесь прослыть помешавшимся невеждой? — В его голосе не слышится ни грамма той невинности, которую Пак успел разглядеть минутами ранее, Чонгук настойчив, уверен в себе и не показывает больше эмоций, чем нужно, как и учил его хён. — Это становится странным и нездоровым. Возьмите себя в руки, или мы примем меры. Впервые в своей жизни Чимин позволяет себя защищать. Это, несмотря на обстоятельства, очень тепло и мягко, словно в самый разгар бури на тебя накинули пуховое одеяло и укрыли от дождя своим телом. Чонгук защищает самоотверженно, бросаясь в самый эпицентр, обнажая клыки и не страшась последствий. От этого напора сердце Чимина падает на дно желудка, оставляя в груди место для поднявших бунт бабочек. Он дрожит, но дрожь эта похожа скорее на восторг, чем на озноб. Тело Чона столь тёплое, что омеге вряд-ли удастся замёрзнуть. Поражённый, Юнги наконец отступает. Он неотрывно следит за развернувшейся картиной, словно впервые увидел как Чонгука, так и самого Чимина. Это почти невероятно, то, как два молодых парня дополняют друг друга и цепляются пальцами, боясь отпустить хотя бы на миг, словно Юнги попытается Чимина забрать. И это почти оскорбительно, ведь Юнги бы не посмел. Он мечтал владеть цветком, но никогда не желал срывать его для минутного любования. Жасмин слишком ценен, чтобы отказывать другим в возможности насладиться его великолепием. Наконец отмерев, альфа испускает восхищённый вздох. В его глаазах прозрение, наверняка зародившееся чуть раньше, но окрепшее лишь сейчас, когда мужчина осознал — омега за Чиминовой спиной двигался быстрее, чем успел вообще о своих действиях подумать. Это говорит о многом, возможно, даже о всём ранее не произнесённом вслух. Он приводит себя в порядок, наконец отрывая от омег взгляд сузившихся зрачков. Поправляет лацканы пальто, оглаживает кончиками пальцев шляпу, а сам боится заговорить, ведь то, что он услышит в ответ, ему не понравится, он чувствует это нутром. — Вам мой напор так сильно неприятен, Чимин-и? — Один Паков взгляд твердит согласное «да!», а после пристыжает, словно несмышлённого ребёнка. Под этим взглядом альфе не остаётся ничего, кроме как покорно склонить голову. — В таком случае, мне жаль. Я, сам того не понимая, наверняка доставил вам много неудобств, за что искренне прошу прощения. Наконец Чонгук расслабляет хватку, а запах его, почти удушливо навязчивый, сбавляет напор. Теперь, когда он убедился, что Чимину альфа не угрожает, нужно бы оставить того в покое, верно? Вот только Пак, вопреки чужим ожиданиям, сильнее цепляет предплечья омеги пальцами, тянет на себя, физически не допуская возможности отстраниться, после чего позволяет улыбке скрасить до этого невесёлое лицо. — Я понимаю причинно-следственные связи, Юнги-щи. Мне было приятно знать, что я вызываю восторг в таком человеке как вы, но я не чувствую по отношению к вам той же симпатии, повторюсь. Моё сердце уже занято. Надеюсь что отношений между нами это не испортит и я не стану вызывать в вас неприязнь. Альфа невесело улыбается в ответ. Скорее от понимания невозможности того, к чему он стремился, нежели от слов омеги. К чему бы менять отношение к Чимину от отказа? Сердцу не прикажешь, уж он-то знает. И осуждать даже не берётся, принимая необычный союз двух коллег по танцу неожиданно легко. Он не судья, и уж тем более не Бог, чтобы кому-то запрещать испытывать нежные чувства. Мин Юнги любит получать то, чего он хочет, но эгоизм никогда в голове альфы бразды правления не принимал. — Ни в коем случае. — Обстановка между ними, к счастью, принимает более расслабленные нотки. — Раз уж я не могу претендовать на вашего фаворита в любви, то разрешите ли вы мне хотя бы стать главным фанатом ваших перформансов, мистер Пак? Улыбка Чимина освещает улицу до той степени, что звёзды на её фоне должны как минимум пристыженно отвернуться — думается Мину, но вслух он, конечно же, не произносит. — Неприменно. Тротуар снова заполняют люди. Омегам приходится разорвать чувственные объятия, чтобы избежать нежелательного внимания, но благо эмоциональный всплеск дал достаточную причину выработке запаха. Пальто Чимина насквозь пронизано следами присутствия Гука. До подкосившихся коленей. До звёзд в глазах и красных кончиков ушей. Он чувствует запах, исходящий от плечей, чувствует неостывшее тепло между лопатками, чужое дыхание, фантомно щекочущее затылок. И греется об это всей душой и телом. Юнги же смотрит понимающе. Их с Чоном взгляды пересекаются достаточно взыскующе, в надежде сгладить углы недомолвок и, возможно, пытаясь убедиться в честности (серьёзности) намерений друг друга. Оба так же молча принимают то, что нашли в чужих глазах. Чонгук верит в чужое поражение. Юнги доверяет искренним мотивам и непоколебимости его намерений. — Спасибо что восхищаетесь моим искусством, Юнги-щи. Это много значит для меня. Альфа дублирует Чиминово «неприменно», ни капли не лукавя. Теперь, когда алгоритмы механизмов меняются… Возможно изменится много чего другого.