fleurs

Квартира Чимина, обычно холодная в долгое отсутствие хозяина, сегодня на удивление гостеприимно жаркая. Они с Чонгуком стаскивают друг с друга шарфы, помогают выпутаться из объятий пальто, но прикоснуться лишний раз хоть где-то не спешат. Вместо касаний у них взгляды. Благодарные после мягко повешенного на крючок пальто, заботливые после игривого поглаживания холодного кончика носа, ласковые во время поиска потерянной на полу перчатки, влюблённый когда хён отворачивается лицом к коридору. Из коридора в спальню они движутся по наитию, сцепив руки лишь в районах подушечек пальцев. Чонгук смотрит на Чимина как на шедевр. Чимин смотрит на Чонгука как на искусного мастера, способного шедевр подчинить своим правилам. Лампа в спальне, почти винтажная, с обшитым жаккардом абажуром и золотистой бахромой, света даёт не особо много. Несмотря на это, Пак принципиально не включает верхний свет — отказывает себе в заманчивой возможности рассмотреть каждую деталь лица омеги, словно в остром желании подчинить то, что уже давно вышло из-под контроля. Он заученным до привычки движением снимает с крышки патефона стопку пластинок, выбирает одну наугад, даже взглядом не удостаивая картонную обложку, и ставит её под иглу в нервном желании занять внимание хоть чем-то, кроме притягательного силуэта сзади. Чонгук любит слушать музыку в его кровати. Иногда танцует под неё, едва не собирая коленями углы от близко расположенных тумбочек, а в особо удачные дни даже может утащить в танец старшего. Если бы он знал, насколько Чимин слаб перед его просящими глазами, то заплакал бы. — Хён? Потанцуешь со мной? Этот заискивающий взгляд, почти выгрызающий из Чиминовой душонки остатки самообладания и самоконтроля, точно знает за что зацепиться. Пака не хватает даже на полную минуту, прежде чем неуверенность в глазах сменяется капитуляцией. Он кивает, позволяет притащить себя ближе, хотя внутри уже давно крошится словно мел. И молитвенно повторяет в голове единую мысль. Только бы не споткнуться от одного вида аккуратной улыбки… — Ты был так хорош сегодня. — Шепчет, потому что под придыхания музыки из патефона не решается говорить громче. — Я видел с каким восторгом смотрела публика, это внимание было всецело твоё. Такая яркая звёздочка, Гук-и. Когда Николетта спрашивала у меня чьи сольные выступления я бы порекомендовал к основательному спонсированию — ответ был заранее понятен. Разве кто-то другой заслуживает шанса больше, чем ты? Взгляд Чонгука теряется в считанные секунды. Он замедляет их неторопливый танец, ропотно мажет глазами по каждой черте лица хёна, в поисках ответов, но упирается во всецелое обожание. Чимин смотрит на него, как на картины великих художников, объятый восторгом. Неужели он верит что Гук заслужил этот шанс? Стать больше, чем просто член труппы, получить свою программу, получить возможность продать имя и образ, отхватить свою лакомую долю времени наедине с залом? Как мог Пак разглядеть в нём что-то большее, чем вездесущий хвостик? С самых первых дней Чон заработал славу подражателя, несмышлённого ребёнка, впитывающего личность Чимина, и он бы принял это, если бы Пак не потянулся в ответ. Сияющий, идеальный хён, который ждал после выступлений, кормил в свободное время, впустил в свой дом и в свою жизнь как само собой разумеющееся. — Ты бы хотел этого? — Да, хён, да. — Отвечает Гук на выдохе. — Я просто… ты столько сделал для меня. Столько вложил, столькому научил. Как мне отблагодарить тебя? Всё это время я думал что лишь мешаюсь. Отвлекал на репетициях, приносил в твою жизнь свои проблемы, и ты решал их, помогал мне с ними справиться, хотя я не мог дать ничего взамен. Я не понимаю… почему? Чем я заслужил это? Чиминова улыбка настолько мягкая и успокаивающая, что может потягаться со снотворным. Он почти по-отцовски наклоняет личико омеги ближе, мажет губами по лбу юноши, запечатывая в поцелуе всю тяжесть своих эмоций, а после бросает якорь в океанах глаз Чона. Заземляет. Привязывает к себе теснее, хотя казалось бы — куда уж ближе? — Глупый, разве нужно заслуживать заботу и любовь? Разве должен я или тот же Аднет из шкуры вон лезть, чтобы получить к себе бережливое отношение? Сколько раз мне толковать о твоей неповторимости и индивидуальности? — Ладонь безошибочно находит пульсирующее место под челюстью Чона, в то время как вторая, свободная, всё ещё держит в тисках его пальцы, как и во время танца. Он отсчитывает секунды его пульса, дышит ровно, тихо, так, чтобы подстроиться и повторить эту мелодию вспышек под кожей. Считывает Гука, ни капли этого не скрывая. — Если тебе потребуются для этого месяцы или годы… Что ж. Тогда это будут месяцы или годы. Я буду говорить тебе это изо дня в день. Столько, сколько твоей душе будет нужно. — Каждый день? — Вторит еле слышно Чон, пока в глазах его мелькают фейерверки и рождаются вселенные. — Будешь рядом со мной каждый день, хён? Ты правда этого хочешь? Кивок старшего заставляет их лбы почти неощутимо стукнуться. Проходит секунда, или две, или может целая вечность, пока младший не вынимает рук из захвата, чтобы прижать их к груди. Под горячими пальцами ещё более горячее сердце разбивается о путы рёбер. и Чимин может это слышать, на каком-то своём, незримом уровне уже спутывая душу с мягким ореолом души Чонгука. Чимин притягивает юношу за ремешок на брюках, вжимает в себя, устраивая ладони на горячо обожаемых широких плечах, и вдыхает букет ландышей у шеи Чона. Самый любимый запах. До ужаса подходящий его жасмину, на первый взгляд слабый, но дурманящий голову вот в такие моменты. — Хён, хён… — Под его пальцами Чонгук дрожит, теряет остатки грубости, обретённой у лица опасности в лице Юнги. Не может поверить что победил в схватке с драконом, на чьей стороне была бо́льшая часть преимуществ, по этому отчаянно пытается заглянуть в глаза Чимина. — Ты правда будешь со мной? Вместе? И такому Чонгуку Чимин не может дать ничего, кроме всего напора собственной любви. Сначала аккуратно проводит линию поцелуев по напряжённой челюсти, едва не мурча от подрагивания мягкой кожи, дальше — исследует мочку уха омеги, вырывая у него задушенный хрип. И наконец касается облачными губами виска, благодаря чему парень несмело наклоняется к лицу старшего, следуя за лаской. Он как слепой котёнок, ещё не знающий к чему идти, но тянущийся туда, где тепло и мягко. Чимин для него и есть идеальное «тепло и мягко». В нём можно спрятаться, укрыться от внешнего мира, будучи уверенным что никто извне не потревожит. — Конечно, Чонгук-и. — Они едва соприкасаются носами, стоит ладони Пака лечь на затылок омеги. Волосы там чуть примятые и влажные после шарфа, но Чимин любит и эту деталь всем своим естеством. — Я всегда был и буду с тобой, что бы это не значило. Был с тобой как наставник, как тот, кто хотел тебе понравиться больше всего на свете. Был рядом в роли учителя, друга, помощника, брата, примера для подражания и мечтаю быть здесь с тобой как возлюбленный. Согласен ли ты на такие условия? Он не отвечает. Лишь быстро-быстро кивает, заходясь полурыком от желанного столкновения губами, за которым следует нежное переплетение пальцев. У Чимина пальцы небольшие, на них несколько коктейльных колец, не особо широких, но заметно морозящих кожу рук Чона, а кожа Пака запредельно бархатная. Он вожделел эти руки до бешено колотящегося сердца, любовался ими, обхватившими макияжную кисть или балетный станок, пока никто не видел. И сейчас почти хнычет, обхваченный тёплыми ладонями за щёки. — Разве же я в праве, хён? — Бормочет между стонами, когда Чимин покрывает его лицо поцелуйчиками-бабочками. От этих касаний и бабочки в груди взлетают до самого горла, возбуждённые долгожданной лаской. — Касаться тебя, быть с тобой наравне. Ты жемчужина нашего кабаре, светишь так ярко, что мне ни в жизнь подобраться хотя бы на пару шагов. Касания прекращаются, вмиг заменяясь тяжёлым, давящим взглядом омеги. Он рывком толкает парня в грудь, прямо в объятия десятка разномастных подушек на постели, следом взбираясь на чужие бёдра так, чтобы путей к отступлению не осталось. Ловушка окончательно захлопнута. Чимин нависает над ним грозовой тучей, ладонью гладит грудь, чувствительную, но вздымающуюся от волнения, а сам едва не заходится слезами от испуганно-влюблённого оленьего взгляда снизу. Чонгук не верит до конца. Словно Пак и правда что-то внеземное, а не просто хён из танцевальной труппы, вечно теряющий вторую серёжку и падающий со стульев в приступах смеха. Это ужасно-прекрасно в равной степени, но всё же неправильно до чёртиков. Чимин не снисходит до него со своими чувствами, он не даёт ему, глупому смертному, шанс. Он так же надеялся на взаимность, так же смотрел восхищённо, так же думал о Чоне перед сном, надеясь на удачу. Он так же желал внимания омеги, наконец упавшей в его объятия. И он так же счастлив, пускай показывает это немного по другому. — Знаешь почему я до этого никогда не называл своих любимых цветов, Чонгук-и? — Поглаживания переходят с груди на шею, немного меняя свой характер. Теперь Чимин лишь аккуратно выводит большим пальцем круги у адамова яблока, в то время как Чон заинтересованно вздёргивает подбородок. — Я боялся, что если скажу «ландыши», то все догадаются. Ты пахнешь как самое правильное в моей жизни пробуждение. И я всегда просыпался раньше тебя не потому что я жаворонок. Это были минуты твоего безмятежного лица, совсем близко ко мне. Я наклонялся к тебе ближе, — Чимин показательно двигается к лицу Чона, не пропуская ни единой эмоции на светлом лице омеги. — …рассматривал твои щёки, губы и родинки. Я боролся с желанием поцеловать тебя так сильно, что приходилось прятаться в подушках. Все они пахнут тобой, Гук-а. Каждая. Я провожу в них бесконечные часы когда мне плохо, или хорошо. Потому что они пропитаны тобой. Чонгук дёргается вверх, намереваясь сократить между ними расстояние для ещё одного поцелуя, но встречает подушечки Чиминовых пальцев. Тот шепчет успокаивающее «чш-ш», не разрывает зрительный контакт, наконец решаясь расставить все точки над «і». И чуть слышно хихикает, когда Чон покрывает поцелуями уже их. Нетерпеливый. Господи, такой чертовски идеальный. — Твоя позиция ошибочна, маленький. — Свободной рукой Чимин продолжает поглаживать грудь омеги, очень прикипевший к ощущению колотящегося через ткань рубашки сердца. — Ты не должен ставить себя ниже других, слышишь? Ты неповторимый, особенный, ты должен сиять на своём пьедестале, а не стремиться быть у ног чужого. Я не позволю тебе так себя обесценивать. Каждая часть тебя заслуживает признания и обожания. Ты исключительное сокровище, способное на огромные свершения. Свитер под пальцами Чонгука сминается, натянутый до предела. Чимин позволяет его с себя снять, оставшись в одних лишь брюках и валансьеновом бра. — Спасибо тебе, хён… — Выдыхает Чонгук в бархатную кожу Пака, почти рухнувшего на чужую грудь. Он влажно целует ключицы, исследует край белья, натеревший плечи и черты рёбер под нижней кромкой, позволяет себе вольность снять бретельку и впивается в кожу вокруг соска ювелирным укусом. В этом «спасибо» благодарность за всё. За то, что хён не воспользовался его чувствами, за наставления, за поддержку, за ответную нежность, за честность, за смелость перед их нечётким будущим. За разрешение быть рядом. — Я стану лучше, хён. Буду идеальным для тебя, чтобы ты гордился мной. Огромных сил Чимину стоит не вжать юношу в постель с гортанным рыком. Укус Чонгука пульсирует похлеще прикосновения раскалённым металлом, такой горячий и почти прожигающий кожу до самого сердца. — Я уже горжусь тобой, маленький. Ты идеален. Самый лучший мальчик, которого я могу представить. — Рука Пака тянется к прикроватному столику, на пути сметая нанизанные на леску жемчужины и пару флаконов помады всех оттенков красного. Под дребезжание жемчуга о пол он наконец нащупывает выключатель от второй лампы — она освещает вторую сторону кровати так же, как и идентичная лампа с правой стороны. Теперь Пак видит блестящие галактики в глазах напротив чётче. Не может налюбоваться ими, так что даже не смеет оторвать взгляд, зачарованный. — Я люблю тебя, бесконечно сильно, ты мне веришь? Есть ли у Чонгука причины не верить, когда хён смотрит так преданно, что дрожит кровь в венах?