fleurs

      Отбившись от стен собора, раскатистая мелодия песни немного отзеркалила последний звук, а после стихла, чтобы вновь набрать обороты с поддержкой высоких детских голосков. Чонгук наблюдал за действом, не скрывая почти что детский восторг; в канун Рождества огромные, длинные люстры собора уже были украшены веточками свежопахнущей хвои, на канделябры прицепили яркие гирлянды и пушистые венки с бордовыми лентами, а на краю каждой скамьи заботливыми руками послушниц оказались расставлены толстые белоснежные свечи. Он прикасался пальцами к острым иголкам веточек, окруживших свечи, так ласково и нежно, что казалось почти и не чувствовал их под подушечками, шагая по узкому проходу между скамейками. Несколько из них были заняты чьими-то Евангелие в кожаных обложках, а на некоторых уже уселись матери поющих детей, так что сидеть им пришлось едва не у самой кафедры, на самых ярко освещенных местах.       В свете десятков огней, окружённый запахом ладана, духов и воска, Чонгук сидел, замеревший, боясь даже пошевелиться. Наконец к мелодии примкнул устрашающий размерами орга́н. Он завершил чувственную, высокую линию последних нот, оставив после себя рокочущее эхо, от которого, по ощущениям, чуть не задрожали окна, прежде чем вся песня стихла. Поющие детишки дали себе на передышку несколько секунд. После этого начало играть вступление совсем другого псалма, рассказывающего о рождении Иисуса Христа.       Чимин рядом и не пытался его отвлекать. Они пришли на репетицию детского хора по большей части из-за неконтролируемо сильного желания младшего послушать красивое церковное пение. Чимину стоило огромных усилий перелезть скользкий забор детского дома после сумерек, но в конце концов они смогли покинуть территорию приюта как раз вовремя, чтобы успеть на главную часть программы. Не сказать что Чонгук был сильно религиозным человеком, как и сам Чимин, но по глазам младшего можно было понять — католические церкви, вместе с их духовным пением и красивыми скрипичными мелодиями прославления вызывали в душе Чона небывалый восторг. Вероятно, это было связано с тем, как церковь из года в год приглашала детишек детского дома на рождественские спектакли с раздачей сладких подарков. Если бы Чимина ежегодно кормили сладостями в одной и той же обстановке, скорее всего и он проникся бы высокими чувствами к организаторам торжества. — Как думаешь, им в этих балдахинах не жарко в окружении свечей? — Едва слышно прошептал Чимин, крепко-крепко сжав в ладони ладошку Гука, ледяную и красную. — Такая плотная ткань…       Несмотря на весь интерес к происходящему, юноша довольно охотно оторвал от украшенной кафедры взгляд, тут же превратив его в хитрый. — Не знаю, но ставлю пять франков, что хоть один из них перецеплялся на этих ступенях и пропахивал ковер носом.       Последовал сдавленный ладонью хрюкающий смех Чимина, на который сидящие впереди, особо вникающие в псалом матери повернулись, источая ауру вселенского негодования. Им Чимин язык показывать не стал, как сделал бы на улице, церковь всё же, выгонят ещё, вместо этого послал глупенькую улыбочку и с нескрываемым удовольствием завалился головой на плечо друга. — Ты такой злой, Чонгук-и. Я думал ты послушный мальчик, а ты вон как. Не говори мне что посматривал на коробочку с пожертвованиями у входа идентичным взглядом, думаю в таком случае нам пришлось бы разорвать дружбу. — Иронично потянул он, указательным пальцем погружаясь в уже разодранную пуговичную петельку на рукаве рубашки Чона.       Пальто им пришлось повесить на спинке скамьи, так что остались они в одних тоненьких рубашечках. На силуэт Чонгука смотреть оказалось до боли грустно, даже через обьёмные слои рубашки Чимин мог увидеть его выпирающие рёбра, а при невесомом поглаживании позвоночника, как всегда, когда он помогал с вороником пальто, пальцы без проблем нащупывали острые гребни позвонков между такими же очерченными лопатками. Чонгук по природе своей, если смотреть в общих чертах, был парнем широкого телосложения, плечи у него, не в ссутуленном состоянии, выглядели гордо и внушительно, ноги у Гука всегда были длинными, а ладони широкими, но худоба, вызванная ничем иным, как голодом, устанавливала для приютских детей свой собственный стандарт. Всех их можно было признать из толпы по отличительным чертам — худобе, забитости, и взгляду, блуждающему по людским макушкам без доли интереса. Дети приюта не привязываются, не ищут среди людского скопления знакомых лиц, никогда не признают в ком-то близкого, если этот «близкий» им неприятен, как бывает в семьях, нет. Они расценивают взрослых как одного из тысячи таких же чужих, друзей заводят с трудом, потому что дети ассоциируются с болью, а в более старшем возрасте в дружбе смысла просто нет. Есть взаимовыгода, есть удобство, но какая же из этого дружба?       Чимин всегда считал, что ему повезло Чонгука к себе расположить несколькими разговорами, через забор у их площадки для прогулок и за её пределами, во время обострения духа бунтарства. С ним было весело бродить по улицам Сент-Этьена, пока воспитательницы не подозревали о пропаже, весело болтать о вещах, до этого не упоминающихся в книгах приюта, но веселее всего было приводить Чонгука в собственную квартиру, где они с бабушкой жили последние семь лет. Чонгук рассматривал красивые сервизные чашечки, любовался картинами из приколотого к тугой ткани сухостоя, с упоением слушал сюжеты рассказов, найденных на полках Чиминовой библиотеки, а после её возвращения прятался с самим Чимином на балкон, где водил пальцем по узорам старого, свёрнутого в трубочку ковра. Ему было интересно узнать о жизни новообретённого друга столько всего, что порой он просил написать в особо загруженные дни пару писем с рассказами и бросить их в кустах у ворот, где рука Чонгука могла достать конверты через металлические прутья. В некоторые дни Чимин не приходил. Бывали дни, в которые он занимался подготовкой к тесту в школе, или устраивал с бабушкой длительные заходы стирки, когда каждая поверхность дома оказывалась покрыта пахнущими мылом полотенцами или пододеяльниками, и в такие моменты Чимин не подозревал, что происходит в душе друга, запертого в четырёх стенах. Он возвращался из раза в раз и каждый этот раз сопровождался ужасом от понимания — нет ничего печальнее привязанности от того, кто никогда не имел «своих» людей. Чонгук говорил о своей жизни в доме неохотно и мало. Но и тех крупиц информации, выдернутых из контекста, Чимину хватало для общего негативного (остро негативного) впечатления.       Так что каждый раз, когда им удавалось покинуть холодные стены дома, Чимин имел при себе компас, настроенный на одну лишь цель — делать всё, что могло бы оставить внутри Чонгука жаркое желание повторить опыт. С обычными друзьями Чимину никогда бы не пришло в голову кататься на украденных велосипедах и давать имена всем злым кошкам в округе, он бы никогда не додумался рисовать по белоснежному одеялу снега клеточки для классик, или носить на улицу воду в стаканах, чтобы поутру встретить заледеневшую, идеальную для катания лужу. Школьные друзья Чимина покрутили бы у виска, если бы увидели то, с какой тягой их друг ищет среди одинаковых домов заброшенные квартиры или магазины, в надежде стащить оттуда парочку старых журналов, или неиспользуемых ключей. Они бы никогда не полезли с головой в мусорный бак, с целью отыскать красивые флаконы, пустые от духов. Чонгук же оказался неспособным на банальное «нет», когда дело касалось Чимина и шалостей. В нём будто умирал в муках здравый смысл, на смену которому приходил азарт и панический адреналин, после чего возвращение к однотонным чашкам и тарелкам приюта, где даже ручки ложек были избавлены от резьбы, казалось повторяющейся изо дня в день пыткой. Вместе с нездоровой привязанностью, чья нездоровость стала последствием жизни в системе, Чонгук отыскал в себе нездоровый интерес ко всему, чего он боялся. Он боялся укуса большой крысы возле реки и всё равно шёл туда, невольно дрожа коленями, боялся бабушки Чимина, которая после обнаружения в своём доме «сиротки-беспризорника» оставила на Чимине краснющие следы ладоней, но лез в тесный коридорчик, как только из пухлых губ звучало приглашение. Он боялся воровать и всё равно поддавался блеску глаз друга. Чимин навязал ему множество зависимостей всего за один год дружбы, главной из которых, конечно же, был он сам. Это была зависимость от положительных эмоций, таких чужих ему и незнакомых. Зависимость от вкусной еды. От запаха жасмина на перчатках, вечно всунутых в дырявые изнутри карманы. От тёплой воды, которую они с Чимином пили в коридоре его квартиры, умостившись на обувной полке и чокнувшись сервизными чашками. Зависимость от тепла свежей газеты. От вида чистых вышитых подушек на постели в обжитом семьёй доме. Он рвался всё это время к той жизни, которую не имел права жить, будучи нежеланным ребёнком, а Чимин подталкивал его к этой жизни в спину, надеясь помочь. У них появились общие секреты, воспоминания, а следом за всем этим общим (что было тоже в новинку, за неимением даже личного) и друзья в том числе.       Чимин оказался всем таким нужным в тот момент, когда это нужное искалось, что потерять его Чонгуку, в одно из утр в белоснежной постели, показалось синонимом слову смерть. В тот день дождливого сентября Чон впервые яростно назвал себя паразитом, питающимся чужим счастьем. И как ни в чём не бывало ушёл чистить зубы, приняв эту мысль на удивление легко. — Если ты перестанешь дружить со мной, то я расскажу твоей бабушке откуда у тебя новенький патефон в комнате стоит. — Парировал Чонгук, неосознанно сжав ладонь Чимина крепче, чем до этого, в глупой попытке удержать его рядом. — Посмотрим сколько времени ей потребуетя, чтобы перенести твои вещи на балкон к ковру. Будешь с ним соседствовать.       В ответ юноше прилетает острый тычок локтём в область ребра. — Да куда уж я теперь от тебя уйду, — Зашептал в ответ Чимин, наконец оставивший ответстие для пуговки в покое. — у тебя в ящике возле кровати целая стопка компромата на меня, найдут — заставят на исправительных работах наказание отбывать. И кража, и проникновение, и хулиганство… а если узнают что я тебе сбегать помогал, то ещё чего похуже на меня повесят. Так что мы с тобой, Чонгук-и, надолго вместе. На очень длинное «долго». Устанешь от меня ещё.       Чонгук списал дрожащее в груди сердце на повысившиеся ноты псалма. Он не спешил отвечать, вместо этого же прикрыл глаза, чтобы на подольше запечатлеть в памяти момент нагретого помещением тела и согретого рукой хёна запястья. Где-то сбоку принялись бубнеть тихие молитвы бабушки, бесшумно прокравшиеся на пустые лавки, а один из дьяконов, до этого молчащий в углу, присоединился к общей молитве с нескрываемым энтузиазмом. — Ну… это не такая уж и плохая перспектива. Твоя квартира от детского дома всего в пяти минутах ходьбы, когда устроюсь работать воспитателем, то будем часто видеться, я познакомлю тебя с ребятами, будем дружить все вместе. — Пробормотал он в сердцах. На губах мигом заиграла смущённая улыбка. Щёки Чонгуковы идентично смущённо заалели, переняв эстафету.       Чимину эти его мечтания всегда казались до чёртиков чудными. Чонгук, даже зная, в каких условиях растут дети в домах, какими искорёженными их в мир выпускают двери приюта, рвался помогать нянечкам и воспитательницам. Он смотрел через плечо на холодное кирпичное здание, неохотно прозванное «домом» и во взгляде не вкладывал ни щепотки нежности, а потом шептал Чимину на ухо о том, как хочет всё-всё изменить, стать лучше как для себя так и для других. Ещё никогда в своей жизни Чимин не тлел желанием назвать человека звездой. И всё же мечтательного мальчика с большими, подобными зарнице глазами, назвать по другому не представлялось возможным. Чонгук может показаться кому-то глупым и наивным, возможно немного неприспособленным к жизни, но Чимин знает этого юношу лучше всех и он точно может поспорить. Там, где другие видят глупость, Чимин находит доказательства желания побыть ребёнком как можно дольше, чтобы восполнить всё то потерянное за годы становления взрослым в маленьком теле. Там, где другие видят наивность, Чимин чувствует тягу к вере в людей. В тех самых взрослых, что менее приспособлены к жизни чем он сам. У Чонгука многие могли бы поучиться быть человеком. — А если я найду работу далеко от квартиры и мне придётся переехать? Что тогда? — Ты не такой, хён. — Удивительно, но в выражении Чонгука ни толики беспокойства, его лицо не дёрнулось ни на дюйм, всё такое же расслабленное и светлое, пускай и худощавое. — Ты бы не ушёл от меня, ты сам говорил, а я тебе верю. Вот о какой работе ты мечтаешь?       Он спрашивает, уже зная ответ, потому что его ему говорили сотни раз, потому что вопрос звучал ещё чаще и то, что последует за ним, Чонгук может повторить наизусть. — Стать поваром. — Лукавит Чимин, как и все разы до этого.       Хотя во вранье уже совсем не уверен. До этого его мечтой было фотографирование воздушных шаров и создание из них открыток, но вновь и вновь прокручивая этот сценарий ему с каждым разом верилось меньше и меньше. Хочет ли он этого так сильно, как месяцы назад? Воздушные шары большие и одинокие, они плавают в небе и не дают никаких эмоций кроме разового восхищения. Стань он поваром, он мог бы видеть Чонгука рядом, готовить для Тэхёна и других бездомных детей, он мог бы работать в приюте и печь тыквенную бриошь хоть по десять раз в день! Ему всегда было бы тепло и вкусно. А открытки… зачем ему открытки, если они не заставят глазки Чонгука так ярко блестеть? — Вот видишь. — Быстро подтвердил Чонгук. — Чтобы быть поваром уезжать никуда не надо. Я буду учить детей всему на свете, а ты будешь готовить им сладости и они будут счастливыми. — За воодушевлённым вздохом последовала пауза. — Я бы хотел чтобы дети были счастливыми. — Я знаю. — Легко ответил Чимин. Потому что он и правда знал. Потому что Чонгук сам так сильно-сильно хотел бы быть счастливым ребёнком, что был готов сделать всё, лишь бы другие не знали горя. — Я знаю.       Церковное пение стихло спустя пару длительных минут. Они возвращались на мороз неохотно, смотреть на умело скрывающего дрожь Чонгука было больно до коликов, но Чимин обещал себе, что продлится это не долго и смело сжимал губы в линию. Он тоже в душе мечтал сделать одного ребёнка счастливым. Возможно в нём веры в людей было намного меньше. Возможно он был человеком плохим и эгоистичным. Пускай так. Но если Чимин чего-то хотел, то он обязательно этого добивался.       Улица была такой же тёмной и заснеженной, как часом ранее, но машин и прохожих заметно поубавилось. Под внушительным силуэтом собора Сант-Этьен расположилась округлая площадь с блестящей в свете фонарей ёлкой, на которую успели прикрепить немалое количество увесистых стеклянных и деревянных игрушек, покрытых глазурной краской. Они не впервые останавливались здесь, чтобы рассмотреть крупных балерин или щелкунчиков ручной работы, так что встали взглянуть скорее традиции ради, а не из любопытства.       На самой верхушке уже мерцала, покрытая влажным снегом, рыжевато-алая звезда с небольшим жёлтым градиентом к острым пикам своих углов. Её повесили сюда намного позже остальной мишуры и огней, и уже не впервой, словно встречая друзей, она призывно переливалась глянцевым покрытием, недоступная, но желанная.       Чимин гордо вздёрнул подбородок, словно бросая ей вызов, а затем прогудел спесиво, даже не зная, кому пытаясь доказать свои способности: — Если хочешь, я тебе её достану.       Чонгук молчал. Он удивлённо выпучил на друга глаза, совсем подобного заявления не ожидавший, а после фыркнул, испустив крупное облако пара. Оно медленно посеменило куда-то вверх, к примятой шапкой чёлке, а уже там прицепилось колючими капельками. — Ну и как ты туда залезешь? — Молча. — Усмехнулся Чимин. — Если захочу, то залезу. А ты хочешь? Она большая и красивая, спрячешь где-то и будешь на неё смотреть.       Лёгкое фырчание теперь переросло в полноценный смешок, а за ним — в хохот, согнувшись напополам. — К чему мне эта звезда? — Прозвучало откуда-то снизу. — Да и спрятать мне её некуда. Мамка и так видит мои мокрые ботинки по утрам, но до этого я ещё кое как отмазывался, со звездой в комнате она молчать точно не станет.       Мамкой Чонгук (да и остальные приютские дети, раз на то пошло), конечно же называл главную воспитательницу их группы. Скорее всего это была глупая попытка вызвать в ребятне чувство привязанности, но работало это в совершенно обратную сторону, как бы грустно это не было признавать. Строгая женщина с указкой и накинутым на плечи шерстяным платком ассоциировалась у воспитанников скорее с тюремным надзирателем, чем с родителем. Утром она будила всех на умывание и завтрак, а вечером следила чтобы на каждой кровати улеглось по ребёнку, прежде чем могла вернуться в свой кабинет. За годы жизни в доме Чон научился мастерски изображать на лице утренне-заспанное выражение и спящую мордашку перед тем, как хлопнет дверь, но, увы, влажные стельки в обуви высушить за ночь оказалось ему не под силу. — Тогда… — Чимин пронзил звезду ещё более острым взглядом, прежде чем наконец смог от нее оторваться. — Тогда подарю настоящую. — На секунду его лицо предалось сомнению. Он покачал головой, растерянный. — Нет, не звезду. Много-много звёзд. — Хён… — Впечатлённым Чонгук отнюдь не был. Но всё же, несмотря ни на что, спорить не стал, отдав предпочтение подыгрыванию небылице. — Много-много звёзд звучит сложно. Ты потратишь не один год, чтобы поймать их все, между звёздами длинные расстояния, уверен что хочешь этого?       Ответ был незамедлительным. — Какой из меня хён, если я для тебя не могу достать какие-то глупые звёзды? — Он утаил столько всего, скрытого за этими словами, но стыд за умалчивание почему-то не чувствовал. В душе, в голове и на губах звенело только отчаянное «я достану все эти звёзды одной рукой, зажгу их в твоих глазах, буду любоваться перед сном и по утрам, ты будешь греться ими, будешь хранить их искреннее сияние». И всё же пришлось откровение проглотить. — Вот достану и тогда будешь смотреть на меня недоверчиво. Что, думал я не увижу этой твоей ухмылочки? Ты хёну не веришь, мелюзга?!       Впервые за вечер Чонгук разорвал их руки по собственной инициативе, но лишь для того, чтобы в следующую секунду убежать от хёна на пару шагов и с хохотом подчерпнуть немного снега. — Вот достанешь тогда и поговорим! — Продублировал слова старшего Гук. На секунду его взгляд метнулся куда-то за спину Чимина. — Эй, погоди, это не Тэхён сюда бежит, случаем?       Чимин обернулся, полон веры, что друг его обманывает ради прицельного броска в затылок, но фигурка Тэхёна, без проблем узнаваемая даже с такого далёкого расстояния, и правда оказалась между сугробов. Он бежал, едва не теряя за собой огромный клетчатый шарф, и совсем не выглядел обрадованным встречей. Где-то в районе шеи Чимину прилетело холодное и мокрое, тут же пронзив спину холодом. До сих пор игриво настроенный Чонгук продолжал комкать в ладонях белые хрустящие хлопья, с надеждой, что к их игре присоединится третий. Планам его сбыться суждено не было — Тэхён, за какие-то жалкие пять секунд пересёк расстояние от ярмарочных киосков, чтобы в ту же секунду схватить омег за рукава их пальто и потащить в сторону переулков. — Быстрее! — Завопил румяный парень, никак не найдя времени проверить через плечо отрыв от догоняющего мужчины. — Быстрее говорю, а иначе всех троих в участок увезут! Шевелите булками, принцессы!       Неудивительно, что вопли друга растормошили мальчишек и заставили послушно рвануть через узенькую дорогу к многоэтажкам, вдоль и поперёк увешанным яркими огоньками гирлянд. На периферии сознания они услышали крики жандарма и что-то, отдалённо напоминающее свисток, но, к счастью, чем извилистее они выбирали дорогу, тем сильнее отдалялись его наставления немедленно остановиться. Они хватались за руки друг друга, в паническом страхе попасть в лапы взрослого, врезались в локти и талии дам, даже забывая извиниться, скользили по лужам и пугали крошечных собачек богатых пар. Боялись до ужаса. До сбившегося дыхания и обожжённого холодом горла. До промокших о неровные углы сугробов штанин брюк. До той степени, что уже не разбирали дорогу, молясь об одном — лишь бы не догнал!       На одном повороте Тэхён сначала осмотрелся, после чего едва ли не за шкирки потянул друзей за угол. Мальчишки ловко перебрались сначала через один забор, а следом, для большего эффекта, перевернули за собой крошечное декоративное деревце в горшке, лишь бы заставить мужчину оторваться, после чего перелезли оградку, защищающую внутренний двор нескольких домов. Они окончательно оторвались лишь когда вышли к улице, заполненной магазинами, скорее напоминающей тонкий бесконечный коридор вывесок. Кое где двери звенели, выпуская последних посетителей, местами моторы дорогих машин угрожающе ворчали перед отьездом, а в некоторых углах друзья успели обратить внимание на стенды с бесплатными конфетами, увы уже пустые. — Что это было?.. — Просипел Чимин в свои колени, пытаясь отдышаться. Под слоями одежды спина уже обливалась потом и готовила к неминуемому холоду. — Что ты уже успел натворить?       Наконец Тэхён снял с головы вязаную шапку и отбросил кудри с лица. Удивительно, но внешний вид его разительно отличался от обычного амплуа — до этого всегда пахнущий аптекой юноша в обносках натянул на себя приличный шарф, вполне себе неплохое пальто и даже отыскал кожаные перчатки с меховой обивкой на краях, как у заможных омег в коридоре театра. Где он мог отрыть подобное убранство оставалось для Чимина величайшей тайной, если вспомнить, что так-то Тэхён бездомный. — Что-что! — Нахохлился мальчишка, совсем не элегантно протерев лоб краем дорогого шарфика. — А то ты не подозреваешь за что меня могли попытаться взять. Да за что угодно, я им никогда не нравился. Красивый наверное слишком, аж до подозрения. Заняться им просто перед рождеством нечем, вот и гоняют ни в чём не повинную шпану.       Убеждённым Чимин вообще не остался. Раз уж друг и заикнулся про «а то ты не знаешь», то можно было припомнить десятки проделок омеги, в которых тот занимал как лидирующую роль организатора, так и идейного специалиста и исполнителя. От мелкой кражи кошельков до крупной попытки пробраться в офис директора фабрики, притворившись сыном одного из охранников. Тормозов у Тэхёна никогда не было, а вот амбиций и периодически стреляющих в голову замыслов вагон и маленькая тележка. Ждать от него можно всего и сразу. — Не смотри так. Ну попытался влезть в театр… — Шмыгнул носом Ким. — Но я честное слово без злого умысла! У меня просто это появилось… перспектива. Намджун, тот, который волонтёр для нашего центра содержания бездомных, подкинул мне рабочее место в одном заведении. Сказал что с моей харизмой и личиком шансы у меня широкие! Предложил для общего ознакомления с культурой выступлений и миром искусства посмотреть одну-две постановки в театре. Ну а я… — Он пристыженно отвёл глаза, тут же очаровательно зардевшись. — Денег-то у меня и нет. Я украл из химчистки одежду, решил пройти вместе с толпой, свиснуть билетик, может, все дела. Ну они меня и заметили. Конечно эти два жирдяя не ожидали что надменная омежка не похлопает ресничками, а даст драпака! От одного оторвался, а второй на хвост сел. Вы там смотрите, аккуратнее будьте, кстати, он мог вас запомнить.       От таких похождений из груди Чимина только и вырвался растерянный, тяжёлый вздох. Он провёл по лицу ладонью, словно в надежде снять пелену удивления, но та, увы, как была, так и осталась. — Ладно, — Растерянно протянул он. — допустим. Я пропущу все эти вопросы по типу «зачем», «почему» и «как», слишком долго тебя для этого знаю, думаю оно мне не нужно. Ну а что за работа-то? Ты так и не сказал. Куда Намджун устроить предлагал?       Две секунды обработки информации на лице Тэхёна вылились в выражение абсолютной насмешки и улыбки из разряда «щас упадёшь». — Танцор в кабаре. Юбкой махать перед альфами.       Слово «поперхнулся» не выразило бы и всего того, что произошло с организмом Чимина в этот момент. Он плюхнулся задницей на холодный кирпичный краюшек ограды клумбы, вытянул ноги вперёд устало, тут же цепляясь взглядом за мысы разношенных ботинок со сьехавшей шнуровкой у лодыжек, и пару раз сглотнул, смиряясь. Некоторое время между ними висела тишина. Тэхён не садился рядом, боясь испачкать пальто, а Чимин не поднимал взгляд вверх, что-то про себя обдумывая. — Знаешь, — Начал он неуверенно, когда все влажные пятна и застрявшие между хрестовинами шнурков соринки были им тщательно изучены. Тэхён с интересом вздёрнул подбородок, пригласив продолжить. — Если тебе там понравится, в этом кабаре. Можешь… ну, узнать и для меня место?       Не был бы Тэхён таким понимающим, широкомыслящим во всех чёртовых аспектах жизни человеком, он бы удивился или начал задавать вопросы. Он бы поставил выбор друга под сомнение, сравнив их жизненные ситуации, попросил бы два раза подумать или воспринять это по-взрослому, серьёзно и ответственно, на крайний случай пригрозил бы ужасами, которые происходят за сценой, но он ничего этого не сделал. Лишь фыркнул, пнул ботинок друга своим, всё ещё грязным (чёрт! шубу то украл, а обувь своя осталась, позапрошлогодняя!) и добродушно улыбнулся. — Обязательно. — На его лице отпечаталась крайняя степень нежности, та самая, которую он хранил для особых людей. Впрочем, продержалась она там недолго, тут же сменившись испугом. — А где Чонгук?!       На своём месте Чимин вскинул голову, идентично испуганный. А и правда, где Гук? Ещё недавно он стоял рядом с ними, рыскал в поисках перчаток по карманам, а теперь смылся, или вовсе оказался похищен! Вот непутёвые, если с ним что-то случится, то не видать им радости завтрашнего утра, сами на отсечение головы пойдут, придавленные грузом вины! — А, отставить панику. Вон он, — Тэхён с благоговением указал коротким кивком головы в сторону одного магазина, под витриной которого застыл каменным изваянием юноша.       Одна из его ладоней неосознанно прижалась к стеклу, образовав вокруг себя крошечный ореол бледно-молочного тёплого конденсата, а глаза, те самые, блестящие и завороженные, от которых Чимин не нашёл духу оторвать взгляд немногим временем ранее, были прикованы к сложной композиции за стеклом.       Друзья подошли к нему сзади тихо, стараясь не отвлекать и не пугать. Они высунули головы по обеим бокам от ссутуленных плечей сироты, чтобы тоже взглянуть на то, что же оказалось таким интересным и… неожиданно замерли сами.       Это был кукольный механический домик, вдоль и поперёк украшенный малюсенькой мебелью, гирляндами и искусственным снегом из чего-то, напоминающего вату. Каждая поверхность этого домика, будь то стол, подоконник или табуретка, были усеяны крошечными свечами, свет которых имитировали встроенные внутрь лампочки приятного горячего оттенка. В самом центре композиции расположилось массивное деревянное кресло с идеальной алой обивкой по всему периметру, от подлокотников до верха спинки. А в кресле сидел никто иной как Пер-Ноэль. Вокруг него, у самих ног или под ножками стола, стояли в стопочке подарки в радужных упаковках, с обязательным атрибутом — пышным бантом в самой середине, так сильно манящим открыть подарок. Чонгук следил, завороженный, как добродушный седой мужчина зацикленно махал проходящим мимо витрины людям и не мог вымолвить ни слова. Никто его не пытался отвлечь. Даже если и вид такого Чона, уязвимо-очаровательного в своей сосредоточенности, был интересен омегам гораздо больше, чем механическая конструкция, они об этом говорить не собирались. — Красиво… — Прошептал Чонгук, обозначив, что знает о их присутствии.       Друзья ограничились идентичными «мгм» на выдохе, пока исследовали глазами каждый уголок яркой движущейся витрины, с холёными оленями в углу от домика и пышными ёлками за его окнами, такими зелёными-зелёными, словно правда из живого леса. Кое где двигались в имитации шагов низкорослые эльфы со стопками уже знакомых подарков, на небе, повыше от центра витрины, мерно качалась из стороны в сторону остроносая луна, блестящая и напоминающая серебряную улыбку ночного неба в окружении подружек-звёзд. Она особо привлекла внимание Тэхёна, жадного ко всему мерцающему и переливающемуся. — Хотелось бы… так. — Снова зашептал Чонгук, мигом спрятав стыдливо покрасневший нос в воротнике пальто, в страхе, что через стекло хён увидит выражение его лица. — Как «так»? — Отозвался Чимин, от чьих глаз не ушло это маленькое драгоценное движение. — Подарок? С бантиком?       Ответом ему послужил кивок. Всё так же зарывшись носом в пальто, но теперь с одной рукой, торчащей из длинного не по размеру рукава. Чимин намёк понял сразу. Соединил их ладони, медленно согревая узловатые пальцы через прикосновение, а после на пробу сжал нежной хваткой. — Будет тебе подарок. С бантом. В коробке. Красивый-красивый. Я всё для тебя сделаю. — Заверил Чимин смело. — Всё чего бы ты не пожелал. Завтра… не спеши ложиться спать после праздничного ужина. Это я бабушке так, приврал маленько, что с ней отпраздную. Самое интересное начнётся ночью, помнишь? Я же обещал тебе, Чонгук-а. Что буду приходить столько раз, сколько могу, и ночью мы будем веселиться до тех пор, пока солнце не станет светить над речкой.       Это был их маленький уговор, что-то общее, обговоренное после первых вылазок за пределы приюта, дорогое сердцу и бережно в нём хранимое. Одной из любимых книг Гук-и долгое время оставался знаменитый всем, грустный «Питер Пэн в Кенсингтонском саду», за которого мальчишка хватался мысленно годы и годы после прочтения. Он сравнивал себя с потерявшимся мальчиком, который в темноте ночи никак не мог добраться до сада, из которого упорхнул, ещё будучи птицей, а после стучался в закрытые двери и так никому и не оказался нужным. Чимин обещал стать его верным спутником. Обещал ему, что никогда не даст потеряться, что всегда будет держать за руку, присваивая и принадлежа, и что окна его квартиры останутся открытыми столько, сколько Чонгук будет желать к ней лететь. — Я верю. — Он кивает. Правда верит, всем сердцем, настолько, что даже страшно. Дети из приюта, ничейные, потерянные и оставленные, в своей жизни должны обходить две вещи — доверие и привязанность, но Чимин, будучи Чимином, как всегда заставил его нарушить правила. — Я буду ждать, хён.       Прежде, чем его утаскивают от витрины в предложении прогуляться ночными лабиринтами Сент-Этьена от Шарль Дюпюй до Огюстен Дюпре, он успевает бросить мимолётный взгляд туда, куда смотрел все эти долгие, молчаливые минуты.       Спрятанный в углу витрины ангел, как и прежде крепко держа в руках мешок со звёздами, казалось, на секунду замерцал ярче прежнего, в подобии прощания.

❅❅❅

— Думаешь она не заметит пропажи ключей? — До сих пор румяный и подрагивающий в районе пальцев после улицы, Чонгук развязал узелок на платке, закрученном вокруг контейнера со всё ещё горячим мясом. Чимин рядом продолжал трястись в поисках места, куда можно было бы примостить часы, до этого времени почётно занимающие место на оккупированном ими столике. Часы, стоит заметить, очень и очень старинные, как и всё в приютившей их галерее. — Ах, я напоил её шампанским и включил заунывную песню про потерянную любовь, думаю она уснула ещё тогда, когда я выскользнул через окно. У бабули всегда была слабость к алкоголю.       Часы по итогу оказались устроены на другом столике, кругленьком и низеньком, с дисковым телефоном, уже успевшим покрыться слоем пыли. Их конечно пришлось потеснить, но за одну ночь у выставленных «экспонатов» ничего не случится, так что можно было расслабиться. — Всё равно мне как-то тревожно. Мы пробрались сюда в тайне ото всех, украли с твоего праздничного стола еду, ещё и Тэхёна не позвали. — Начал перечислять задушенно Чонгук, наконец оставив свёртки с их «ужином» в одной куче. Если предыдущие шалости и вылазки казались ему весёлой забавой с большей вероятностью выйти сухими из воды, то уж тут риски оказывались реальными. Последствия, если они будут, обязательно коснутся Чимина, а этого Гуку совсем не хотелось. Чимин и так каждый раз его вытаскивал, ставить его под удар было бы для омеги непростительным предательством. — Я просто не хочу, чтобы у тебя были проблемы…       Он оказался перехвачен парой, на удивление горячих, ладоней. Чимин развернул его к себе лицом так быстро, что где-то внизу ткань вельветового платья юноши покачнулась, трогательно ударившись о голени старшего. — Ну чего ты. — Чимин приободряюще улыбнулся. Видеть сомнение в глазах друга становилось с каждой минутой всё тяжелее для сердца и напускной уверенности — что, если он облажался и праздник не удастся? — Я ведь обещал, что всё будет отлично. Я кучу раз пробирался в эту галерею, знаю тут все углы, бабуля водила меня в неё и в младшем возрасте, просто воспринимай это как очередное покорение неприступной башни, где мы обязаны отыскать секреты и талисманы. Как тебе такое? Первый секрет: где ты взял это платье?       Он пригладил пальцами воздушные рукава со сборочками у плечей, не пропустив крошечное дрожание Чонгука. Тот почему-то смутился весь, зажался даже, словно слишком рано потревоженное тесто. — Не нравится? Алессие подарили на день рождения, она разрешила взять сегодня. Сказала. — Он сцепил за спиной руки в замок, замявшись. — Что мне оно идёт и я буду похож на леденец-трость. Кожа у меня светлая, а платье красное. Сказала что если меня позовут на танец, юбка будет красиво кружится.       Даже присматриваться не нужно было, чтобы заметить, как Чонгук постарался уложить волосы и подвести красноту губ тем небольшим количеством помады, что хранилось в общем доступе приютских детей. Это были далеко не локоны, что вились над плечами соседок Чимина, и не те алые лепестки, что встречались им в модных журналах, но Алессия определённо видела истинную красоту там, где её стоило пробудить, за что Чимин невольно проникся к девчонке уважением. Задобренный комплиментами, Чонгук светился в стенах галереи подобно маленькой звёздочке, и этим же Чимина согревал. — Нравится. Теперь знаю, что стоит подарить тебе на следующее рождество. Или на твой день рождения. — Он хитро усмехнулся, не сдержав порыва встать позади друга и развести его поджатые руки в стороны, в попытке обнажить его изящество как цветок, что распускается в самом пике своей красоты. Прямо напротив них, в романтично написанной картине, дама расправила слои пышного платья, копируя позу Чонгука. Эту картину они могли рассмотреть с трудом, поскольку свет включали не верхний, а лишь те настенные лампы, что встречались по две штуки на каждую сторону помещения, но запомнилась она Чимину ещё с детства. Образец утончённости и грации, которым юноша восхищался даже больше, чем транслируемым по телевизору актрисам кино. «Донна сияет на балу», как гласило название на бумажке сбоку. Да, верно, сияет. Как и Чонгук сейчас, ещё юный, но уже едва заметно пахнущий свежими ландышами.       Весь его шарм заключался в маленькой призме идеологии — он не стремился быть красивым для кого-то, не пробовал доказать Чимину свою принадлежность к омегам, или наоборот, разрушить стереотипы. Чонгук хотел быть красивым для себя. Это отражалось в его искрящихся глазах, говорило в манере движений и в легкой, непривычной поступи. Он позволил себе рискнуть стать тем, кем восхищался, видя ежедневно Марию с её грациозной осанкой и Эмануэля, доброго, но подобного розе с шипами. Чонгук верил, что он не был обязан соответствовать канонам, что даже залатанные на колене брюки и перчатки без пальцев не отнимали у него права быть тем, кем он являлся, но чистое желание попробовать что-то новое не думало уходить вот уж несколько месяцев. Только за это Чимин желал спрятать его в своих ладонях и никогда не выпускать в страшный окружающий мир. Он слишком груб. Слишком недостоин несмелого цветка в красном платьице. — Хён, ну ты чего. — Чонгук на удивление легко рассмеялся. Он, ожидающий щекотки, коротко дёрнулся в чужих руках, пусть вскоре и смирился, поняв, что его сравнивают с красавицей на стене. — Ты посмотри на этот огромный балдахин на её голове! Такое сейчас не носят, ты совсем за модой не следишь? — Ах, точно, прости, ты ведь у нас тот ещё модник. — Он показательно приподнял руки над телом омеги, чтобы тот заметил резкую пропажу тепла. — Что пользуется спросом в этом году, господин кутюрье? О чём мечтают в канун Рождества все омеги?       Он подхватил игру легко и привычно, как многие разы до этого. Рука Чонгука метнулась к лицу, изобразив задумчивое выражение лица. — Прямые линии, острые, возможно открывающие шею и плечи. Я подсмотрел в журнале воспитательницы сегодня утром, скоро большие модные дома начнут выпускать крошечные платочки, которые нужно будет завязывать на шею с бантиком. Я бы советовал вам, сэр, со следующего понедельника начать заполнять гардероб не там же, где и Тэхён, может быть, в таком случае и к вам придёт великое озарение о стиле.       Всевнемлющее лицо Чимина в секунду из заинтересованного стало кровожадно-оскорблённым, хоть и не утратило улыбки. Он потянулся руками к Гуку, в попытке его ущипнуть, но тот ускользнул от него, легко и тихо. Ярким пятном юбка замаячила уже у противоположной стены, с несколькими картинами, связанными между собой одним сюжетом — кошки, исследующие дамские шляпки. — Много ты знаешь! — Он со смешком двинулся к такому же улыбающемуся Чонгуку. Юноша только и ждал выступа старшего, чтобы не оборачиваясь, попятиться чуть дальше, к портрету одного из французских гвардейцев. — Смотри под ноги, брусничка, перецепишься — мне тебя латать, хочешь со сбитыми коленками ходить?       Весёлая почти-что-погоня остановилась вместе с замеревшим на месте Чонгуком. Лицо его покрылось алыми пятнами, а сам он вцепился в подол платья так сильно, что побелели костяшки. Реакция была Чимину совершенно неожиданна и непонятна — что могло смутить юношу? Мысль о том, как друг залечивает царапины? Так ведь сотню раз же друг другу пластыри лепили, что такого? — Не называй меня так. — Как? Брусничка? — На утвердительный кивок Чимин хмыкнул. Руки тут же упёрлись в бока. — Почему? Тогда не брусничка а ландыш.       Сделав шаг вперёд, Чонгук остановился на расстоянии половины вытянутой руки. Если бы Чимин только захотел сделать шаг ближе, носки их ботинок соприкоснулись бы в неловком поцелуе. — Так ещё хуже. С брусникой у нас хотя бы один цвет, ландыши мне не подходят.       Глупый мальчик, знал бы ты, как сильно заблуждаешься. — Когда цветы опадают, на ландышах появляются ягодки. — Поделился Чимин, впервые за всю ночь переведя взгляд за широкое окно, в котором отражались их с Чонгуком силуэты. Так близко и так по раздельности. — Сначала они оранжевые, но к осени всё сильнее краснеют. И запах ландыша свежий, думаю… думаю этот запах хороший. Он бы тебе пошёл.       Лицо Гука на мгновение окрасилось сомнениями, но он выбросил эту ерунду из головы уже в следующий миг, когда ступил ближе к стеклу, через которое в галерею просачивались огни по-Рождественскому яркого Сент-Этьена. Чимин только и успел подчеркнуть, как очаровательно свет фонарей лёг на щёки и лоб омеги, когда широкая ладонь младшего приглашающе протянулась поближе к нему. — Знаешь, пока я не могу чувствовать естественных запахов людей, но уверен, твой запах — это идеальное олицетворение тебя. Иногда, когда ты даёшь мне свои перчатки, мне кажется что от них исходит цветочный аромат, но это проходит так же быстро, как и появляется. Если бы мы на секунду представили, что всего этого разделения на альф и омег нет…       Он загадочно улыбнулся. Следом, сразу же после завершения его слов, с улицы стали доноситься звуки рождественской мелодии, что нарастала по мере приближения источника звука. — Что тогда? — Подтолкнул мальчишку Чимин, скорее шепча, чем спрашивая. — Я бы хотел… — Он снова замолк, услышав перелив скрипки так близко к стеклу, словно сам Люсьен Капе играл лично для него, примостившись под окнами. Чонгук боялся. Нервничал, прежде чем сказать то, на что не хватало духу. И в конце концов покачал головой, сдувшись. — Хотя знаешь… забудь. Как-то в другой раз, хён. Вместо этого — потанцуешь со мной?       Что бы юноша не собирался сказать, Чимин его торопить не планировал. Он вложил свою ладонь в ту, что покрупнее, с улыбкой утянул мальчишку ближе к центру галереи и сделал первый шаг, имитируя что-то, отдалённо напоминающее угловатый, несуразный вальс. Больше этим вечером Чонгук не хмурился.       Они танцевали, держась друг за друга, всё то время, что музыка играла на площади, перешёптывались тихо, словно в темноте одинокой комнаты кто-то мог подслушать сердечные откровения про мысли о будущем и планы после совершеннолетия, и даже не думали о том, что в незашторенных окнах их силуэты было видно. Каждый поворот и шаг юноши неизменно сопровождался танцем юбки, сам он поддерживал хёна в моменты, когда тот заваливался на крепкое плечо в смехе, и оттого красный бархат моментами касался пола, шурша. Их ждало много чего — сердитая мамка, спящая на диване бабуля, Тэхён, неловко заигрывающий с Намджуном, прежде чем тот успеет заметить флирт, до сих пор завёрнутые в бумагу тосты и остывающий тартифлет, перевязанная бантом коробка с новеньким пальто для Гука и музыкальная шкатулка для Чимина, на которую Чонгук собирал не один месяц. Может быть их ждало разочарование во взрослой жизни — кто знает? Чимин уже был разочарован не один год, работая за ткацким станком и всё время стирая пальцы в мозоли, он знал, что без разочарований нет и прелестей в радости, так что не видел смысла бояться. Их с Чонгуком пути — лишь извилистые дорожки, которые разойдутся тогда, когда им этого захочется. Будущее изменчиво, слишком глупо было бы растрачивать драгоценное время скрипа паркета под ногами на мысли о ещё не наступившей ерунде.       Поэтому Чимин пустил всё на самотёк, как и планировал с самого начала. До самого утра его преследовало тепло плеч Чонгука, его светлая, яркая улыбка и глаза, в излюбленной манере горящие. За этот взгляд и умереть не страшно, думалось Чимину, когда они обнимались, усевшись возле батареи. Этот взгляд — самое драгоценное, что попадало ему в руки. Чонгукова радость, его искренняя преданность, неподдельное восхищение, всё то, что было адресовано ему и только ему. За всё это Чимин был готов платить сверх имеющегося. — Хён? — Чонгук сопел, тепло разморенный часами разговоров и принесённой Чимином домашней едой. Под его пальцами нагревалась тёплая подкладка пальто, такого красивого и приятно-бордового, с модными бортами на груди. — Мм? — Ты мой самый лучший друг. Пожалуйста, будь рядом подольше, хорошо?       И провалиться ему, если он даже посмеет подумать «нет». — Обязательно, Чонгук-и. С рождеством тебя.