Шрамы неба
5 января 2014 г., 19:49
Все мы здесь — остатки прошедших времен. © Труп невесты.
Приходит однажды такой момент, когда ты можешь печатать текст, не обращая внимания на клавиши. Играть, не смотря на струны. Помнить, не видя человека. Мы делаем все на автомате. Дышим, не слыша собственного дыхания, вспоминая о кислороде лишь тогда, когда его острая недостача склеивает стенки легких, и они скукоживаются, словно пластиковая бутылка в костре. И я не знаю, хорошо это или плохо. Я включаю музыку. Она втекает внутрь. Я не ищу подходящего звучания. Оно находит меня. Музыка способна излечить раны, зализать их волной, затереть, отшлифовать, будто стекляшки, случайно попавшие в морскую пену. Я не знаю нот, похожих на странный шифр, знакомый лишь посвященным, на таинственные знаки музыкальной секты или неразборчивый почерк лекаря-музыканта. Но это не мешает мне наслаждаться. Да, я знаю пару избитых аккордов, но это не дает умения воспроизводить что-то особенное. Но я могу впитывать звуки, ощущать их кожей и нутром. Может, это и есть счастье: чувствовать хорошую музыку? И еще поглощать молочный шоколад, не элитный, но и не слишком дешевый. И рисовать без таланта, просто пачкая ватманы и холсты нескончаемым обилием красок. Вот и все. Я не собираюсь пускать пулю в рот или резать вены, если что-то пойдет не так и мир разлетится пеплом. Пусть катится к черту. В аду хотя бы за отопление не надо платить. Да и самоубийство не мой конек: я боюсь физической боли и не хочу, чтобы мое тело ели черви. Жизнь. Только повиснув на тончайших ниточках над пропастью, начинаешь осознавать всю никчемность пройденной части своего пути. Так легко сорваться, рассыпаться… Музыка, конечно, исцеляет, но лишь в том случае, если от тебя хоть что-то осталось. Прах не в счет. Долбанная философия. Я сама уже мало понимаю что говорю.***
Ненавижу врачей. Чертова охреневшая овца! «А кем вы приходитесь Алисе Гаврилко? А что это у вас на голове?» Гадость. Больницы придуманы людьми с профильным уклоном психики на насилие. Бесполезные советы, дрянные лекарства, взгляды наискось по линии извращенного восприятия моего внешнего вида. Она другая. Ол совсем иная. Мы словно две спички в одном коробке: вроде выполняем одинаковую функцию — горим, но я изжигаю себя дотла, а она лишь светится с выделением тепла. Иногда ее теплоту можно перепутать с пустым сочувствием. Часто. Постоянно. Человек без ног вызывает жалость. Но мне не нужно жалости. Я не хочу объятий из-за нее, траха из-за нее, не хочу ничего, что так или иначе с ней связано. Алиса успокоилась. Мне кажется, что она хорошая. У нее приятный голос, смешные волосы, а ресницы и брови настолько белесые, что она кажется почти бесцветной. Такая раскраска, лишь чуть-чуть покрытая пятнами цвета. Ее ребенок… Да уж. Не повезло. У парня повышенная хрупкость костей, прямо человек-стекло из фильма с Брюсом Уиллисом. Полный бред. Я видела людей с таким диагнозом, от меня почти не отличаются. Хотя… Они как компьютеры без антивируса — хакнули, и капец. Нужно чинить. Надо ждать, пока кости срастутся, возобновятся все файлы. Жизнь любит преподносить необычные сюрпризы в неоновой обертке счастья! Аля снова ушла к сыну, и мы остались вдвоем с Олегом. Почти. Еще полная больница чужих людей, с измятыми, морщинистыми лицами. Периодически я ловлю себя на мысли, что каждый, кто позиционирует себя как мизантроп, просто по какой-то причине не может стать частью чего-то человеческого. Мне не нравятся люди в целом, но это не значит, что я всех наперебой ненавижу. Я люблю тех нескольких, которые дороги мне. На остальных мне наплевать. И вот один из этой жалкой труппы актеров театра моей жизни харкнул мне в остатки души. Ол, ну, спасибо. — Дуешься? — Злюсь, — к чему лукавить? — Хватит, — Оля смотрела в сторону. Если собрать всех искренне и без корысти любящих, можно без труда пересчитать их, как овец в стаде. Она сидела тут. Живая. Ол дышала пропахшим антибиотиками и йодом воздухом, смешанным с неприятным запахом изо рта полноватого мужчины, стоящего поблизости, ждущего то ли чего-то, то ли кого-то. Она молчала, но ее тишина не была монотонной, было слышно, как в ее голове порхают мысли. Она всегда улетает куда-то, отключается ненадолго от реальности, сбегая в мир, пронизанный запахом Солнца. Никто точно не знает, чем оно пахнет, может быть, именно такой запах у мечтаний и снов. Может, оно пахнет сигаретами? Чем не вариант. Горькое на вкус избавление от переживаний, не всегда приятное людям вокруг. Пассивные курильщики такие недовольные, но я ведь не заставляю глотать дым, который выдыхаю. Меня что-то пробило высказать мысль вслух: — Каждый зависит от чего-либо. Привязывают к себе не только наркотики или сигареты. Привыкание вызывает счастье. Его даже не надо пробовать, тяга к нему уже заранее впрыснута кем-то в кровь. Вкусный кофе тоже вызывает зависимость. И кино. И книги. Все, что доставляет удовольствие, пусть это и приводит к неизлечимым болезням и мучительной боли, становится вредной, но ужасно притягательной привычкой. И ты тоже. — И я тоже… — Да, именно. — Меня так все достало, — Ол потянулась и закрыла глаза. Уставшая и иссякнувшая. — А вот хватит всю грязь в себя пихать! Ты не обязана всем помогать, бабушка Бэтмен хренова. — Хм, хорошо. Начнем с тебя. — Вот и славненько! Мне точно благотворительность лишняя, копилка-хряк с гордым именем Пожертвование уже умирает от ожирения. — Ага-а-а, — протяжно выдохнула Олег. — Ты вообще ходячий комок эгоизма. С ребенком тут беда, а она… — Я, черт, ей объясняю, что мне не нужна помощь. Я уже слегка взрослая. Я ничего про Ярослава Алисиного не сказала, — спокойно, Ань, спокойно, — я верю, что у них все будет круто. Жалостливые слезки еще никого не спасли, а вот упрямая и непробиваемая вера — да. И все, что происходит… — Ань, я прошу у тебя прощения. Я должна была сразу сказать Але, кто ты для меня. У меня в голове такая невкусная овсяная каша, что за месяц не расхлебаешь, только нервы травить ей остается, — она, не открывая глаза, обвила руками свое тело, будто придерживая себя, чтобы не развалиться на куски. — Ань, я разберусь с Алиской, а ты лучше иди домой. Ей будет тяжело при тебе высказаться, прокричаться. — Я тебя не оставлю. — Пожалуйста. Хочешь, я зайду вечером, м? — Позвони насчет ребенка потом.***
Если бы я могла выбирать, кем мне быть в другой жизни, я бы обратилась дождем. Я бы проливалась жидким небом, стекала по трубам, барабанила по зонтикам. Я бы смогла постучать в любое окно в любой точке мира. Идет вязкий, будто глицерин, дождь. Он просто льет, не вкладывая в это излишнюю поэтичность. Просто и со смаком. Гроза дотрагивается до неба, шрамируя его извилистой молнией. Гром позволяет услышать вскрик небес, а воздух расслаивается. Озоновый запах свежести слышится повсюду. Вспомнилось из детства, мы с папой попадали под такую грозу. Вокруг не было ни души — мы гуляли в лугах. Солнце было кроваво-красное, густо затянутое багрянцем, плохо пропускающим свет. Высокая трава, испачканная влажной землей, марала ноги. Мы бежали к дому, а она щекотала лодыжки. Я чувствовала, как хлюпает земля под ногами, как вяжет их, не дает убежать. Я чувствовала, как усталость разъедает мышцы ног кислотой. Я чувствовала, как что-то колючее царапает колени. Все бы отдать за это. Из-под колес кресла летят брызги, грязь ухватывается за них, и трудно вытягиваться из этой смоляной трясины. Руки болят — они беззащитны, ведь мои перчатки утеряны. Я истерла ладони до кровавых мозолей, и теперь что-то горячее тонкими струйками сбегает по пальцам… Небо трещит по швам. Шум ветра съедает воспоминания. Гром отрезвляет, возвращая из прошлого в реальность, а дождь просто льет, смывая кровь с грязных ладоней. Успеть… Просто успеть… ___________________________________________________________________ Все тут забыли про меня… История с грозой — реальная часть моего прошлого. Queen — We will rock you
