Те, кому наплевать

Я — главный герой этой истории, и не нужно меня спасать © Регина Спектор

Ол промокшая, озябшая, словно дворовый котенок. В руках она держит красный как мак зонтик с переломанными косточками. От нее веет мятным дождем и дешевым кофе «три в одном», и это настолько восхитительно. Она растеряно улыбается, распахнув волшебные глаза, сияющие в ярком свете новой лампочки в подъезде. Оля тяжело дышит, ее грудная клетка зримо двигается в ритме вдох-выдох, немножко забрызганные грязью ноги подкашиваются. И это катастрофически прекрасно. Очень много красивого в ней: привычка облизывать губы, изучающий взгляд маленького ребенка… Каждому герою нужен тот, кого он бы мог спасти. Если бы я могла выбирать, то я бы выбрала ее. Я бы стала ее героем. — Мне негде ночевать, Ань, меня выгнали из квартиры. — Бомжуем? — Чуть-чуть, — она деланно пошаркала ножкой. — А ты могла бы пустить меня к себе на ночь? Я могу спать на полу, и вообще… — Да заходи. Я настолько сильно люблю ее, насколько иногда не переношу. Она не может понять меня, но это непонимание настолько искреннее… Она такими глазами смотрит на мои глупые и экспрессивные выпады. Замыкается, пустеет, когда я кричу на нее. В нас не умирают дети, они живы, они все так же плачут и кричат, оставшись в одиночестве, и пытаются обратить на себя внимание, надев маску из кусочков цветной бумаги. Они живут, только теперь теснятся в узком теле вместе с пошлыми взрослыми желаниями, грехами, ошибками, страхами… Но то, что я сумасшедшая, не значит, что меня нужно оберегать от своих мыслей — это единственное укромное место. — Кофе нет. Что будешь? — Без кофе ничего и не надо. Я исключительно кофеядна. — Не только ты. Будешь меня? — Что? Не могу сдержать улыбки. Достаю из-под дивана пачку сигарет, вытягиваю одну. Черт, где же эти долбаные спички… — Как там Алиса? — Хорошо, ну, как сказать… — Она оставила бы себе ребенка, если бы заранее знала, что он инвалид? — Не говори так, это жестко. — Это правда, истина всегда непривлекательна. Она предстает в виде уродливого морщинистого карлика, а не как милая феечка. — Ты не знаешь Алю. — Я о ней только хорошего мнения, она солнечная… Но люди вытворяют всякое в экстренных ситуациях. — Все равно не говори так, это… — Паршиво? Грязно? Мерзко? — Неправильно, — и нетактично. Оля опускает взгляд, может, ей чрезвычайно интересен мой шикарный линолеум. Или я снова сморозила что-то. С ее влажных волос неритмично капает. — Сколько времени? — спрашиваю я. — Немного до конца света. Его обещают на следующей неделе. — Что на этот раз? Цунами или зомби-апокалипсис? — А вот Бог его знает. — Он-то все знает… — отвечаю я и прибавляю: — если верить в него. — В наше время лучше быть осторожным со словами о вере и Боге. Сегодня вообще о многом нельзя говорить открыто. — Зато можно трахаться у всех на виду, — эта мысль позабавила меня. Да уж, я не интеллигент. Черт, плакало мое богемное будущее. — АНЯ! — Я что-то не так сказала? — главное — сделать невинные глаза. — И все-таки, который час? — За три. — Стоп, ты пришла ко мне так поздно, а что же ты до этого делала? — Искала комнату. — А ко мне прийти сразу? — Ну… — Ясно. Да, вначале обойдем всех незнакомых маньяков, а потом уже пойдем к родному садисту. Черт побери, вся планета состоит из одних ненормальных! — Ты во сколько ложишься спать? — держу сигарету в руках, измусолила ее всю и никак не зажгу. — Я вообще не сплю… Ань, у тебя что с руками? — А, это так, пустяк. — Ага, конечно! Когда обе руки забинтованы, а сквозь бинт еще и кровь просачивается, это просто пустяк! — Хватит опекать меня. — Не дождешься, — началось… Ладно, переведу тему. — Олег, я не знаю, куда тебя положить, у меня только одно спальное место — диван, и тот не раскладывается. — А матраса нет никакого, чтобы на пол постелить? — Нет, никакого. Мы можем потесниться вместе, если не считаешь это чересчур развратным. Только не приставай ко мне! — Я и не думала. Кстати, неплохая идея. Очень неплохая. Поразительная. Как я привлекательна, это что-то! Половина тела не двигается, мертвые ноги, тонкие, словно у цапли. Мне самой смотреть противно… — Ань, можно воды? — Сейчас налью. Кто может меня полюбить? За что? За испорченные цветные волосы? Или за бездушные украденные мелодии на фортепиано. Или за нетактичные слова. Или за истерики. Или за неуравновешенность. — Вот вода. Коробок с одного края отсырел, но внутри осталась парочка сухих спичек. Зажигаю сигарету прямо в комнате, вдыхаю… Шум в голове не прекращается, но становится немного тише. Сигареты — это как недолговечная пленка, обволакивающая всю гадость в гнилом сердце, не позволяющая ей некоторое время выбираться оттуда. Зато потом рак сжирает твои легкие. Что ж, неплохая плата за кратковременное успокоение. Олег продолжает смотреть на меня, но уже через стакан, будто пробуя на тональность мой искривленный стеклом облик. Я уже не могу переносить этого взгляда, тихий вой раненой полуживой собаки давится о стенки горла, надрывается внутри. Чтобы спастись, надо… — Нужно спать. — Я такая грязная. Ополоснусь? — Угу. Держу сигарету в зубах. Вытаскиваю залатанное на сотню раз постельное белье, встряхиваю белую простынь, и она подлетает, будто привидение. Укладываю подушки. Выдыхаю сладостный дымок, на миг опускаю веки. Сейчас нет никого, только я. Нет ничего. Оля вышла из душа, к счастью, она совсем не пахнет тем гадким яблочным шампунем. — Я тут, — зачем-то проронила Ол. — И я. В воздухе повис смог, тишина поразительно осязаема, тонкая и изящная сеточка молчаливости проницает комнату. Умирать не больно. Звуки не боятся смерти, они просто замолкают, уступая пространство новым. Говорю ей: — Может быть, я и не буду спать. Ты ложись, а я почитаю что-нибудь. Давно хотела перечитать «Сияние». — Не уходи, — неожиданно мягко произносишь ты. Я неосторожно роняю себя с обрыва, чтобы собрать заново. — Хорошо. В ней что-то есть. В темной комнате едва виден ее силуэт, профиль, потяжелевшие от дождевой воды волосы, мокрая рубашка, тесно прилипшая к телу. Вдыхаю… Оля ложится на диван, а за окном резко взрывается салют. Он взмывает в ночное небо, разрывает его на чернильные обрывки. Мерцает. Чокнутое цветное сияние. Яркая смерть искусственных искр, оставившая после себя лишь мутно-серый дымок. Сижу напротив Оли, а она вглядывается в меня. Пытается найти что-то хорошее, доброе, светлое, не искаженное болью… — Хочешь знать, как это произошло? Ол поджала губы. Она понимает, о чем я. Уже не могу сдерживать эту тяжесть в себе. Хромая собачонка просится наружу. — Это… это было не так давно. Мы с мамой каждое лето ходили за ягодами. Тогда мне было двенадцать. Мне нравится запах леса, весь такой чистый, прозрачно-карамельный, душистый… Моя мама любит…любила заваривать всякие травяные чаи, бросая туда нереальный спектр разных цветов, ягод. Я не очень люблю чай, но у нее он выходил просто волшебный. Когда он заваривался, какой-то особый пар поднимался к потолку, будто совершался ритуал, магическое таинство. Мама была похожа на шаманку, носила ярко-рыжие волосы, папа часто называл ее Рыжиком или Апельсинкой. Она была очень красивая, я совсем не похожа на нее внешне, мы с Андреем — копии папы. Папка был очень высоким, худощавым, вечно шутил. С ним я проводила больше времени, чем с кем-либо. Открыл для меня кофе, мы варили его, а он вечно выкипал, и мама из-за этого была такая шумная… Мы с ним слушали The Beatles на виниловых пластинках. Знаешь, звук совсем другой… Он научил меня играть на фортепиано. Папа мечтал быть музыкантом и сочинял восхитительную музыку, только нот не осталось… Мама была журналисткой, а папа преподавал в вузе. Брат всегда был ближе к маме, а я — к отцу. Каждую пятницу мы садились в круг и рассказывали разные необыкновенные истории. Папа читал вслух книги, особенно он любил «Алису в Стране Чудес» и «Тома Сойера», — вдох… Тихо, только тихо. — В тот день мы с мамой должны были поехать в лес за ягодами, но я не захотела, мы были в ссоре, хотя я уже не помню из-за чего. И с ней поехал папа, Андрей был у нашей бабушки — помогал ей, а я осталась дома одна. Они… Знаешь, там дорога такая извилистая… Стало темнеть, они все не возвращались. Я позвонила папе, чтобы поторопить. Сказала ему, чтобы торопились. Было страшно в одиночку. Мне всегда мерещились разные вещи… Папа помогал перебарывать все это, а тогда я осталась совсем одна. Он понял, что мне опять плохо. Он уловил что-то в моем голосе… В ту ночь они погибли. Ехали на слишком большой скорости, на дорогу выскочила собака, папа вывернул руль… Они врезались в дерево. Мама погибла на месте, а папка уже в машине скорой, которую вызвал какой-то водитель, который потом рассказал нам, как все случилось. Бабушка не выдержала, да у нее и так были проблемы с сердцем… Мы остались с Андреем вдвоем. Я помню, что в день их похорон было очень солнечно и знойно. И пахло ягодами, — Оля положила руку ко мне на плечо, но я сбросила ее. — Нас забрали в детский дом, ведь наши родители… Вначале я не поверила. Замкнулась. Как так? Они же были такие живые, теплые. Потом начались истерики. Я стала кусать себе запястья до крови, выламывать пальцы, чтобы хоть как-то затушевать ту боль, заполнить сосущую пустоту в душе… Андрей обещал, что когда ему будет восемнадцать, он возьмет меня под опеку. Так он впоследствии и сделал. Но до этого нужно было еще дожить… Я снова стала видеть всякие вещи. Боялась, но уже некому было мне помочь. Было так больно… Шло время. Хотелось умереть. Но не для того, чтобы попасть к ним, просто появилась жажда отключить все чувства. Я была не в силах терпеть. И однажды во время экскурсии в каком-то высоком здании я распахнула окно, встала на подоконник и, одарив всех присутствующих солнечной улыбкой, прыгнула. Полет — это… это самое лучшее ощущение на свете. Жаль, что оно длится так коротко. Но я не умерла. У меня был перелом левой руки и серьезная травма позвоночника. В общем, если без медицинских терминов и вкратце, то эта травма привела к параличу обеих ног. Моя маленькая плата за попытку самоубийства. В том же году Андрей кое-как добился родительских прав на меня. Меня долго водили к психиатру. Приходилось рассказывать, как все хорошо, что теперь у инвалидов есть все для обычного существования, не то что раньше… Для существования, но не для жизни. Я врала ей, что все нормально. Мне не нравились ее толстенные очки и отвратительная привычка слюнявить пальцы, прежде чем начать что-то листать. От нее пахло приторно-сладкой мерзостью. Она говорила скрипучим, раздражающим голосом, и это все должно было привести к успокоению. Время утекало… Брат вытащил меня из всей этой грязи. Только он смог мне помочь, как папа когда-то. В причине моей инвалидности нет геройства, я не спасала никому жизнь, просто была до омерзения слабая, падшая до самоубийства, эгоистичная тварь. Пустая и бездушная. И не имею право жалеть себя, я сама выбрала свой путь к Солнцу на инвалидном кресле. Дрянь. Решила покончить с собой не из-за бесконечной любви к погибшим, а из-за тоски и эгоизма. Некому было помочь и погладить по голове. И самое главное, что если бы я поехала с мамой тогда, наступив на свою гордость, то мы бы поехали на маршрутке, и никто бы не умер. НИКТО. Теперь буду всю жизнь грызть себя. И мучить тех, кому на меня не все равно. Проблема в том, что я не стою этой любви. Монолог окончен. Оля застыла в ступоре. В ее покрасневших глазах поблескивает что-то влажное. Она не знает, что нужно сейчас сказать. О чем она думает? Она разочарована во мне или жалеет? Жалеет о чем? Кого? Сигарета давно тлеет в руке, тушу ее в забытой кем-то чашке чая. Последний огонек утонул. Последняя искорка. Ее песня тихо льется среди резких звуков этого прокуренного мирка, где слова так неприветливы, где не смеются над шутками, а смеются лишь над трагедиями…* — Ань… — Что? — боюсь ее слов. Не хочу услышать то, чего заслуживаю. Я такая маленькая и жалкая, как тогда, как в той пустой квартире с включенным светом во всех комнатах, радио, телевизором, играющими наперебой пластинками, чтобы было не так страшно, пускай это мало помогает. Как тогда, когда летнее золотистое солнце запутывалось в апельсиново-медных волосах мамы, лежащей в гробу… — Я… Мне не наплевать на тебя. Эти слова прозвучали сильней, чем пресловутое «я тебя люблю». Они врезались в мою кожу, прожгли мою душу своей не наигранной теплотой. И это, наверное, счастье. Она глядит в меня, но ничего не ищет. Да ей и не надо. И мне не нужно находить оправдания. Ничего уже не нужно, никаких поверхностных удовольствий, никаких гнусных телепередач, промывающих мозги протухшей водой. Не нужны бесконечные звонки якобы друзей, но даже не знакомых, а так… Не нуждаюсь в нескончаемых походах к психиатру, в обезболивающих память наркотиках. Я не хочу тратить остаток себя на это. Я просто хочу обнять ее. Мы с ней можем еще биллионы миллиардов световых секунд потратить на аромат кофе, звук дождя, свет солнца, танцы внутри души… Мы будем жить. Такие разные, но слившиеся воедино. Такие странные в этом жестоком мире. Плюющие на косые взгляды, на попытки исправить нас, излечить. Те, кому наплевать. ______________________________________________________ *Строки из песни Regina Spektor — Lady Очень красивая и проникновенная песня, под нее писалась последняя глава.