Не сейчас

Телефон разражается восьмибитной нарастающей трелью в заднем кармане джинсов в тот самый момент, когда очередной глоток пива из банки уже почти готов скользнуть в твой пищевод. Ты неконтролируемо дергаешь рукой, и пиво вместо рта оказывается на клавиатуре ноутбука. Ты материшься, пытаясь одновременно стряхнуть пиво, вытащить телефон из кармана и додумать в голове название скрипта. Тонкие струйки светлой жидкости выливаются из клавиатуры на твои джинсы, и ты решаешь, что сценарий будет отлично чувствовать себя под именем «хуй28», преемник «хуй27», на котором твоя фантазия когда-то дала сбой в двадцать седьмой раз. Свободной рукой ты подносишь телефон к уху, устало и почти безразлично прикидывая, какого черта кому-то там от тебя надо в без двадцати минут четыре ночи. Ты молчишь, и в трубке слышится чье-то тяжелое дыхание, и собеседник молчит тоже. Ты молчишь и отстукиваешь ритм кончиками пальцев на мокром от брызг пива столе. Кто-то по ту сторону мембраны не выдерживает первым. — Это... Соллукс, да? Ты отвечаешь максимально нецензурным вариантом рифмы. — Тебе? — невинно интересуется трубка, и потом по ту сторону раздается чей-то почти истерический смех. Он там совсем долбанулся, что ли? Кстати, и кто он? Кто это? — Кто это? — Я. — Совсем долбанулся? — Кто? — Ты. — Кто я? — Ты, блядь, меня об этом спрашиваешь? Трубка снова молчит, и ты опять слушаешь чье-то дыхание. — Это Эридан, — говорит голос из динамика в тот самый момент, когда ты уже почти открыл рот, чтобы спросить «Это Эридан?». Не то чтобы ты запомнил его голос, но кто еще может быть таким придурком (ты врешь себе, ты запомнил его голос, даже безобразно искаженный динамиком, ты узнал его почти сразу же, но ты любишь врать себе). — Круто. — Так это Соллукс? — Нет, — говоришь ты и с наслаждением нажимаешь на отбой. Врать другим чуть менее приятно, чем врать себе, но тоже неплохо. Телефон снова звонит через минуту после того, как ты обнаруживаешь, что в неравной борьбе с пивом твоя клавиатура понесла ущерб: теперь через раз работают все служебные клавиши от «F6» до принтскрина, на которые пришелся основной пивной удар, заедает таб, полностью вышла из строя зажатая под эскейпом и совершенно не нужная девяносто восьми процентам пользователей, но чертовски нужная конкретно тебе тильда, и подозрительно-смачно хлюпают капслок с левым шифтом. Больше, кажется, повреждений нет, и из всего этого нерационально грузящего клавиатуру дерьма тебе действительно жаль только тильду, которую теперь придется копировать или вставлять через юникод. Ее код, разумеется, ты помнишь, и это не то чтобы проблема, но все равно обидно. — Хай, Сол. Как ты относишься к тому, чтобы наконец-то сдохнуть? — раздается высокий нервный голос в трубке, едва ты нажимаешь на прием. — Индифферентно, — говоришь ты в трубку, кончиками пальцев зажимая ее перед ухом, а потом, прикинув, что для твоего собеседника это будет слишком сложное слово, даешь пояснения, — мне насрать, — и только потом понимаешь, как бессовестно-мерзко только что сократили твое без вопросов решительно крутое имя. Сол? Да какого черта? Собеседник в трубке резко и нервно смеется, а потом ты снова долго-долго слушаешь его тяжелое неровное дыхание, прикидывая, пьян он там, удолбался, или каждую лунную ночь он неконтролируемо превращается в идиоборотня, и превращение уже началось. УУУОООАААРХХХХ — А как ты относишься к тому, что я наконец-то сдохну? — Аналогично, — и снова переводишь на более приятный язык, — тоже насрать. Он опять нервно хохочет, а потом ты слышишь звук удара, треск ломающегося стекла и тихий всхлип. — Если хочешь болтать о смерти и дестроить свою квартиру, выбери более заинтересованного собеседника, чем я, — ты уже собираешься нажать на отбой, но любопытство сильнее тебя, а вопрос так толком и не выяснен — Ты там нажрался, что ли? — Нет, — он отвечает заторможенно, словно сам не до конца уверен в этом. — Накурился? Удолбался? — Нет. — Тогда какого черта ты звонишь в четыре часа ночи парню, которого видел один... гм... два раза в жизни, и при не самых располагающих обстоятельствах, и спрашиваешь его, как он относится к тому, что ты сдохнешь? — Потому что... потому что я скоро сдохну. Блядь. Ты устало трешь лоб. Еще суицидников не хватало в твоей и без того чертовски веселой жизни. Тебе-то какое может быть до этого дело? — Тогда приятного пути, — говоришь ты и жмешь на отбой. Он предсказуемо перезванивает через минуту. — Я скоро сдохну, идиот. — повторяет трубка. Ты сжимаешь зубы, чтобы не раздолбать ее об стену. — Я слышал. Чел, у меня все в порядке со слухом. Лучше ответь, какое мне может быть до этого дело? Эридан отвечает через минуту мучительно-искренне. — Только ты ответил на звонок после первого гудка, — ты прикидываешь, что, кажется, парень не отличается большим количеством близких знакомых, да и не отличается большим количеством знакомых вообще, но вслух это не говоришь. — На время посмотри, придурок. Ты считаешь, в четыре часа ночи все только и думают как о тебе и твоем суицидальном дерьме? Эридан снова молчит, и ты через трубку практически кожей чувствуешь его растерянность. Если он ожидал, что его будут отговаривать, утешать и убеждать в том, какой он хороший и как прекрасна жизнь, то попал точно не по адресу, что ты ему и передаешь, свободной рукой открывая новую банку пива, а потом, решив, что на сегодня пива хватит, оставляя ее в сторону. Сейчас тебя немного интересуют две вещи. Вещь номер раз: или Эридан действительно задолбался жить и решил перестать это делать, и тогда это немного извиняет его и его мерзкие звонки. Или же ему просто нужно внимание и жалость к себе, добытые любым способом, и он просто чертова атеншнфхор, а на него всем плевать, поэтому он решил найти это внимание таким маразматичным вариантом, и поэтому он, кажется, обзвонил всех своих знакомых, раз даже твоя визитка не осталась без дела. Зная характер Эридана (ну, ты видел его два раза, и ты кто угодно, но точно не психолог, и ты ни черта не можешь знать его характер, но ты любишь врать себе и любишь судить стереотипами о некоторых людях, и ты наивно-нагло считаешь, что вполне разобрался в нем и во всем его говне), ты ставишь семьдесят против тридцати, что он так и не доведет дело до конца, в лучшем случае попадет в больницу, где или одумается, или еще что-нибудь. Учитывая его звонки и настойчивость, уже скорее девяносто к десяти. Но вдруг, кто его знает. Ты никогда не исключаешь возможность ВНЕЗАПНОСТИ. Вещь номер два: если это все же вдруг и те десять процентов, ну, ты неожиданно хочешь поговорить с ним. Тебя интересует смерть; хоть ты и говоришь, что тебе насрать (тебе насрать на девяносто пять процентов всего происходящего вокруг, ну или, во всяком случае, ты так говоришь), она интересует тебя, ну, не запредельно сильно до фанатизма, идиотизма, выцарапанных пентаграмм на запястьях и рыночной версии некрономикона на дерьмовой ширпотребской бумаге, но сильнее, чем жизнь, которая лет с четырнадцати не интересует вообще и просто есть как данность. Нет, тебя не интересует конкретно смерть, применимая к тебе, она тоже просто есть где-то там в будущем как факт, ну, что-то типа неизбежного рока, и ты никак не собираешься ни приближать, ни отдалять ее, да и вообще особо об этом не задумываешься. Но смерть как явление... как гейм-овер или переход на новый уровень... что чувствуют люди, когда знают, что они умрут (нет, не так, все люди знают, что они умрут, а что чувствуют люди, которые знают, что они умрут через несколько минут), что они говорят, что они могут рассказать тебе, как меняются их мысли, как меняются их лица, как меняется их голос за несколько минут до остановки сердца, что ты можешь узнать, понять по обрывкам фраз, по сорванному дыханию, что ты увидишь, заглянув в их бледнеющие глаза с расширенными зрачками, что ты можешь прочитать по синим от недостатка кислорода губам, похоже ли это будет на то дерьмо, которое мучило тебя в твоих снах с детства, а в твою недавнюю бессонницу, затянувшуюся на полгода, началось и наяву, и тебе сказали, что это галлюцинации, и это в норме вещей для человека, у которого было три коротких десятиминутных нэпа за последние пять дней, но оно было так похоже на сны и так реально, что ты лихорадочно пытался вымотать себя до предела и наконец-то полноценно заснуть на целую вечность, но не мог, и снова слышал голоса. И даже тогда ты не задумывался о самоубийстве, и смерть самого себя все еще кажется тебе глупой, но голос Эридана, если он действительно решил умереть, его дрожащий срывающийся голос, который будет рассказывать тебе не о том, с каким дерьмом смешалась его хренова жизнь и как бессмысленно его дальнейшее существование, а о том, что он чувствует, когда она заканчивается, что он видит, что он слышит, похоже ли это хоть немного на то, что слышишь всю свою сознательную жизнь ты... его голос совсем не похож на те, но он, может быть, сможет рассказать тебе о смерти то, о чем они молчат. Ты не чувствуешь себя мудаком, когда говоришь Эридану и про атеншнвхор, на ходу задумываясь о том, знает ли он вообще этот термин, и про то, насколько тебе на самом деле насрать, и спрашиваешь, какого черта ему на самом деле надо, насколько он уверен в том, что доведет все до конца, спрашиваешь, о чем он думал и о чем он думает. Ты совсем не чувствуешь себя мудаком. Почему ты должен чувствовать себя мудаком? Он сам решил умереть, ты же не толкаешь его с крыши и не подмешиваешь стрихнин в стакан капучино из старбакса, или чем там еще питаются фрики вроде него. Ты даже абсолютно не причастен к причине его самоубийства (а какая причина? ты почти уверен, что тебе насрать в третий раз за этот день), ты просто ответил на звонок и слушаешь, правильно? Ты просто не собираешься его останавливать. А почему ты должен его останавливать? Он сам отвечает за себя, и он сам может решать, что делать. Ты не чувствуешь себя мудаком, хотя, наверное, надо. Остальные не слышат голоса всю свою гребаную жизнь, как они могут судить о тебе, как они могут осуждать тебя, блядь?! — Какой способ? Он рыдает в трубку практически безостановочно, и тебе приходится повторять вопрос. — Успокойся. Как сдохнуть решил? Вены, хуены, таблетки, прыгнешь с балкона, повесишься, еще что-нибудь? — Я на третьем этаже... здесь... не... доксиламин, — ты быстро пробиваешь название в гугле, потому что оно тебе, честно говоря, ни о чем не говорит. Седативное, блокатор каких-то-вау-как-неожиданно-совершенно-неизвестных-тебе-рецепторов, рабочая доза от половины таблетки, так толком и не определенная летальная доза, не совместимо с алкоголем, передозировка, интоксикация, галлюцинации, сухость во рту, слабость, чувство тревоги и беспокойства, тремор, возбужденное состояние, атаксия (атаксия? какая, к чертовой матери, атаксия? ты решаешь пробить это слово позже), повышение температуры тела, дезориентация в пространстве, бла-бла-бла, нарушение координации, судороги, рвота, кома, бла-бла-бла-бла-бла. От двух до девяноста часов — возможный летальный исход. Отлично. Парень выбрал мерзкую вещь, одну из самых мерзких и популярных вещей по шкале мерзости, но вы успеете поговорить. — Понял. Сколько сожрал? — Две... две упаковки. — Сколько таблеток? Штук сорок? Сразу все залпом? Он шмыгает носом и с трудом говорит через всхлипы что-то среднее между «пошел нахер» и «да». — Дерьмово. Ты не сдохнешь, ты заблюешь всю свою квартиру и в лучшем случае помрешь, захлебнувшись насмерть собственной рвотой. От конских доз дохнут только кони, а обычный организм поймет, что это слишком, и от этого надо избавляться, твой организм же не настолько тупой, как ты. Чтобы удолбаться насмерть снотворным, нужна доза, немного превышающая обычную, от тонны таблеток ты только запустишь рвотный рефлекс. Приятно проблеваться, и я очень надеюсь, ты не начнешь блевать и отрубаться одновременно. Тебе очень не хочется, чтобы он начал блевать и отрубаться одновременно. В таком случае он может довольно противно умереть, но ничего не сможет рассказать тебе. Ты все еще не чувствуешь себя мудаком. — Это ты тупой, ублюдок, — вдруг неожиданно-уверенно отвечает парень по ту сторону телефона, — я пил эту хуйню с восьми лет, у меня переносимость. Для меня обычная доза шестьдесят миллиграммов, это четыре таблетки, в восемь раз больше нормы. Молчи, если ни черта не знаешь, блядь, не изображай самого умного. Я... я... — и тут его голос снова неожиданно срывается на жалкий всхлип. А так круто начиналось. Тебе почти жаль. — Один черт не сдохнешь, — бормочешь ты в динамик после небольшой заминки. Он выкрикивает «сдохну!» со странно-детским упрямством, словно вы заключаете спор. — И зачем оно тебе надо? — Не твое дело. — Чувак, ты позвонил мне. В третий раз. Ты хочешь, чтобы мне было до этого какое-то дело, или я ошибаюсь? Пока он молчит, ты успеваешь сходить на кухню за полузасохшим куском пиццы, умыться над раковиной, снять надоевшую футболку и не глядя бросить ее куда-то на пол, поудобнее устроиться в кресле и обнаружить еще две неисправности в клавиатуре. две иидииоткиие неииправнотии — Я ошибаюсь? — Н... нет... Он сейчас говорит странно, сглатывая половину звуков, а остальную половину неестественно вытягивая, и ты думаешь, что симптомы уже начали проявляться где-то с середины всего обещанного. Классненько. Как классненько-то. ехехе, блядь, ехехе — Что ты чувствуешь? — ты жадно прижимаешь трубку к уху, ловя каждое его слово, каждый вдох, каждый всхлип, ты хочешь слышать это, ты хочешь слышать голос Эридана, который умирает, пускай хотя бы Эридана, наплевать, наплевать-наплевать-наплевать, но ты хочешь знать, ты хочешь слышать голос смерти, ты хочешь чувствовать это, — говори мне, что ты чувствуешь. Что ты видишь. Что ты слышишь, блядь, — тебя бросает в жар, руки трясутся, но голос неожиданно совершенно, абсолютно спокойный, и это пугает тебя почти до усрачки. Он снова нервно смеется, а потом с шумом всасывает воздух и всхлипывает, и говорит, почти рыдает в трубку, непоследовательно отвечая на все твои вопросы. — Тебя... мне холодно. Я ничего не вижу, то есть, я вижу все то же, мне холодно, сухо во рту, тошнит... блядь... Сол!.. Я... за окном... она... я не... не надо... Сол... мне... я... Он начинает заговариваться. Ты условно даешь вам навскидку час-полтора, пока он еще будет в сознании и пока он еще сможет отвечать тебе. Тебе жаль, что ты не видишь его. Ты слишком хочешь смотреть в его невероятные глаза, ты хочешь видеть их, ты хочешь, чтобы он мог видеть только тебя в тот момент, когда его зрачок перестанет реагировать на свет. Тебе плевать на смерть, примененную к тебе, но осознание того, что тебя ничего сейчас так не интересует и не волнует, как смерть, примененная к Эридану, пробегает по позвоночнику взрывом холодных мурашек. Ты слушаешь его рваное дыхание и нервный срывающийся голос, плотно сжимая в руке трубку. Ему холодно. Ему страшно. Он чувствует слабость. Он дрожит, ему больно. Он растерян, и у него путаются мысли, он заплетается в словах и предложениях, говоря слишком странными, ломаными и короткими фразами, или составляя длинные и несогласованные, воспринимаемые так, словно он обдумывал каждую из них так долго, что к концу успевал забыть начало, и предложение запуталось и замкнулось само на себя. Он плачет и с болезненными вдохами говорит, что ему почему-то совсем не хочется спать, только голова слишком тяжелая, и плохо получается думать, и он надеялся, что должно быть как-то не так, и, блядь, ему холодно, ему страшно, ему больно... Он слишком часто повторяет твое имя, словно пытается докричаться до тебя, словно он считает тебя своей последней надеждой на... что-то (это, разумеется, просто постепенно включающиеся синдромы овердоза, обещанное «чувство тревоги и беспокойства» и синдром попутчика, говоришь ты себе, пытаясь убедить себя в чем-то; «синдром последнего попутчика» — ты хочешь усмехнуться, но усмехнуться почему-то не получается). Ты отключаешься, ты выпадаешь, ты перестаешь воспринимать слова и их смысл, смысл забивается эмоциями, он такой эмоциональный, он такой беспомощный, ему так плохо сейчас, любой будет эмоциональным и беспомощным, когда ему так плохо, но у Эридана это так ярко, так ненормально ярко. Он всхлипывает, он плачет почти без остановки, он рвано вдыхает и выдыхает болезненно-форсированными тихими стонами. Ты думаешь о том, что его «мне больно, Сол!» станет свежей темой твоих снов на ближайшую пару недель. Если у тебя будут сны в ближайшую пару недель. Это было плохой идеей. Тебе жарко. У тебя болит голова. Твоя гребаная биполярность снова кидает тебя в диаметрально противоположное настроение. Ты не хочешь слушать, не хочешь ты ничего знать, вертел ты на хую эту сраную смерть и все, что с ней связано. К черту голоса. Ты хочешь умереть во сне в восемьдесят лет, задумываясь до этого о смерти только тогда, когда фигура с косой и в черном балахоне будет требовать у тебя сладости на пороге твоего дома в конце октября. И дерьмо ты собачье, Соллукс Каптор, блядь, блядь, блядьблядьблядьблядь... УУУОООАААРХХХХ — Сол... я... пожа... луйста... Сол... Это было плохой идеей. Он выглядит таким беззащитным, таким зависимым, таким нуждающимся хотя бы в твоем молчаливом присутствии по другую сторону телефона. Ему нужна помощь. Ты так ненавидишь любую ответственность. Ты на ощупь находишь вспотевшими пальцами круглую выпуклую клавишу под экраном и нажимаешь на отбой. ———————————— Новый Эрисол, теперь банановый иллюстрированный. http://cs614717.vk.me/v614717744/d92/XYFM50GtLPo.jpg http://cs614717.vk.me/v614717744/d9b/zpJBXP6Mj0M.jpg ———————————— Доксиламин — сильнодействующее снотворное средство, помимо всего прочего пользующееся большой популярностью у людей, которым немного надоело жить. У нас больше известно под маркой Донормил, но в штатах, скорее всего, должно производиться под международным торговым названием. У меня пока не появлялось проблем с отсутствием смысла жизни, и знать «изнутри», как ощущается овердоз этой дряни, я не могу, но у одного хорошего знакомого были неоднократные попытки суицида, и у него получилось узнать про ряд симптомов. Разумеется, все индивидуально, у другого человека могут быть другие симптомы в другом наборе и другой последовательности, да и в корне другое поведение (агрессия, например, или, наоборот, апатия и полное равнодушие к происходящему), но будем считать, что у Эридана вышло так.