Не сейчас

Ты хочешь согреть его. Ты хочешь видеть, как ему холодно. Ты хочешь сделать его своим. Ты хочешь, чтобы вас больше никогда и ничего не связывало. После этого — ничего и никогда. Ты хочешь сделать ему больно. Ты хочешь, чтобы ему никогда в жизни больше не было больно. Ты хочешь понять его. Ты хочешь никогда в жизни даже на миллиметр не приближаться к пониманию всего его дерьма. Ты хочешь... Ни черта собачьего ты не хочешь. Ты хочешь больше. Он кричит, потому что ты действуешь неаккуратно, и ты знаешь, что действуешь неаккуратно, и ты не собираешься быть аккуратнее, но... Он испуганно сжимается, он напряжен и не может расслабиться, и ты понимаешь, что все равно слишком рано начал. Ты вытаскиваешь мокрые, липкие, скользкие пальцы из него, и он снова прячет лицо в ладонях от влажных хлюпающих звуков. Ты целуешь его шею, и он вздрагивает под тобой. Пальцы изучающе-нетерпеливо пробегают по бледно-голубым следам просвечивающих вен на его коже. Ты говоришь ему, что все в порядке, а он слишком потерян, слишком испуган, слишком дезориентирован, чтобы отвечать. Несколько часов назад его трясло над ванной, а сейчас он лежит под тобой с разведенными коленями, широко-широко раскинутыми в стороны коленями, а ты придерживаешь рукой одну из его лодыжек, ты гладишь внутреннюю сторону его бедер, пытаясь хоть немного успокоить, а он хватает ртом воздух. Ты понятия не имеешь, что сейчас может происходить с ним и с его эмоциями, и тебе интересно это сейчас меньше всего, ты просто целуешь и гладишь его, а потом пробуешь снова, и он подается к тебе, всхлипывая, а потом поджимает пальцы на ногах и откидывает голову назад, тяжело дыша. По его лбу стекает пот, а на шее быстро-быстро пульсируют тонкие бледные вены. Ты пробуешь чуть глубже, резко надавливая пальцами на горячие внутренние стенки, и он кричит, зажмуривая глаза. Его руки скребут обивку дивана, пытаясь ухватиться за что-нибудь. Ты целуешь, облизываешь, влажно кусаешь его шею, он лихорадочно-сбивчиво повторяет твое имя мокрыми (кровь, слезы, его слюна, смешанная с твоей) губами, а когда ты в порядке эксперимента прекращаешь свои движения, оставляя пальцы лишь на фалангу внутри него, он почти рыдает, он неосознанно двигается к тебе бедрами, он умоляет тебя продолжить, и ты продолжаешь. Во время рвано-нетерпеливой грубой подготовки он снова прячет лицо в ладонях, кусая сгибы запястий и подушечки пальцев. Его руки дрожат, а пальцы вцепляются в шею. Ты теряешь себя в его стонах, в его криках, в его судорожном сбивающемся дыхании, в его беспомощности, в собственной необходимости, ты хочешь забыть себя и хочешь забыть все, ты хочешь пытаться не анализировать и не рефлексировать хотя бы в этот сраный невозможный, невыносимый, невероятно нежелательный и блядски необходимый вам обоим момент, но ты анализируешь и сравниваешь даже сейчас, и бледная тонкая кожа, покрытая мурашками и рваными шершавыми грубыми линиями шрамов, кажется чем-то неземным по сравнению с бархатной гладкой кожей Арадии. Неземным не в том плане, каким может быть неземное наслаждение неземной красотой в неземных тошнотворно-уебищных слащавых словесных оборотах неземных пидорковатых пригламуренных любителей ввернуть что-нибудь неземно-пафосное, а неземным настолько, насколько неземной была кровожадная инопланетная дрянь, вылезающая из раздолбанной грудной клетки офицера безопасности. Он хнычет и всхлипывает, он инстинктивно обнимает тебя, испуганно-напряженно обхватывая руками шею, когда ты вытаскиваешь пальцы, а потом до предела откидывает голову назад и болезненно стонет. Когда ты рвано и неосторожно пытаешься войти, он выглядит так, будто сейчас задохнется. Он пытается сжать колени и оттолкнуть тебя, сопротивляясь, но ты грубо разводишь их в стороны, перехватываешь его руки и прижимаешь к спинке дивана за его головой, и, видя, что он отчаянно пытается что-то сказать через сбивающееся дыхание и слезы, зажимаешь его рот рукой, перехватывая оба запястья другой, а потом, понимая, что твои руки не могут быть сразу везде, просто с размаху бьешь его по лицу. Его голова дергается, откидываясь в сторону, а потом он смотрит на тебя с почти невероятным ужасом. Он смотрит на тебя с животным испугом в широко раскрытых блестящих влажных глазах. На коже остается смазанный красно-белый отпечаток. — Даже, блядь, не смей! И прежде он успевает ответить тебе, прежде чем он успевает начать кричать, или, может быть, умолять тебя, или называть тебя ебанутым свихнувшимся ублюдком, или материть, или обвинять, или стонать, или просить (тебе плевать на все, что он хочет или хотел или когда-нибудь захочет сказать), ты затыкаешь его рот губами, зная, что он сейчас укусит, что он сейчас просто должен укусить тебя, а он только приоткрывает покрытый влажными каплями крови рот и боится выдохнуть набранный воздух, и ты отчаянно ярко ненавидишь его в этот момент. Ты целуешь его, а он уже слишком потерян, слишком напуган, переполнен ощущениями, чтобы отвечать, и он просто судорожно ловит воздух у твоего рта. Он шепчет что-то и кусает свои губы. Ты заводишь руку назад и вниз, разрывая поцелуй, и он мгновенно испуганно сжимается, все понимая. Ты протискиваешься внутрь него, помогая себе рукой, а он дрожит так, словно готов умереть. а из его грудной клетки вылезет чужой и скажет привет заткнись Внутри него горячо и влажно от смазки, и ты чувствуешь напряженные волны, когда он сжимается вокруг тебя, а ты пытаешься не думать о физиологии и смотреть только на его лицо. Его глаза закрыты, и он тяжело дышит, а над верхней губой блестит капля пота, и ты слизываешь ее, проводя языком по его губам, а он снова стонет, пытаясь отвечать. Он вздрагивает под тобой и вокруг тебя. От него все еще пахнет лекарствами и кровью. У крови запах соли, у лекарств запах лекарств, а у его кожи запах его кожи, и ты не знаешь, как описать это. Тебе сносит голову. — Сол... В его глазах безумное, почти сумасшедшее обожание. Его руки все еще там, где ты прижимал их, и он боится сдвинуть их даже на сантиметр. Ты кусаешь его за мочку уха, снова опуская ладони на бледные запястья и вжимая их в диван. Эридан — сраный псих, вы оба два чертовых, невозможных, невероятных психа. Его лицо абсолютно мокрое от слез, а согнутые колени почти касаются спинки дивана, а пальцы сжимаются в воздухе в бессильной отчаянной попытке ухватиться хоть за что-нибудь. Ты подсознательно ожидаешь какой-то ловушки на любом этапе, ты просто все еще не можешь поверить, что Эридан, скандальный, грубый, вызывающий, скотски-неприятный Эридан может быть таким, таким отчаянным, беспомощным, таким нуждающимся. Даже после двух сраных упаковок сраных таблеток. тем более после двух сраных упаковок сраных таблеток привет Он должен сопротивляться, он должен врезать тебе, он должен кусаться, он должен материться без остановки, он должен порвать тебе губу и вывихнуть запястье в попытке освободиться, а потом ты все равно возьмешь свое, но все будет правильно, и ты не должен будешь чувствовать себя ебаным мудаком. Он шепчет «пожалуйстапожалуйстапожалуйстапожалуйста» пересохшими и покрытыми сухими багровыми пятнами губами, а потом кричит, когда ты начинаешь двигаться, а потом все просто теряется и смазывается в его стонах, в его бессмысленном наборе слов, и он хрипло шепчет, прижимая голову к твоему плечу. Он путается в просьбах остановиться, потому что это слишком много, слишком много всего и сразу, и, Сол, пожалуйста, Сол, я не могу, я не смогу это... я не смогу выдержать, пожалуйста, хватит, нет, нетнетнетнетнетнетнетнетнет, пожалуйста, не останавливайся, только не останавливайся, забудь, нет... не... важно... я.... я сейчас... хааа... нет, хватит, я не могу... Сол... я... ХХХАААААААА Ты останавливаешься за несколько мгновений до того, как чувствуешь, что он на грани, и он инстинктивно пытается двигать бедрами навстречу, сжимая ноги вокруг тебя, ты чувствуешь его спазмы и лихорадочную дрожь, чувствуешь, как пульсирует горячий влажный член, зажатый между вашими телами, и ты отчаянно-ярко понимаешь, что ему сейчас достаточно нескольких быстрых, неаккуратных проникающих движений, и ты можешь даже не прикасаться к нему, чтобы он кончил, когда ты сам еще даже не близко. Это расходится со всем тем, что ты когда-то читал, или видел, или слышал. Изучал матчасть, если можно так сказать. Это... У тебя в глазах мельтешат разноцветные смазанные точки. — По... жа... луй... ста-а... Он хватает воздух ртом после каждого слога, и лихорадочно бросает голову из стороны в сторону, размазывая слезы и кровь по лицу. Он напряжен так, что, кажется, взорвется от одного твоего прикосновения. Ты медленно, невыносимо медленно двигаешься вперед, все еще сжимая его руки, и он судорожно притягивает тебя к себе ногами, он прижимается к тебе так плотно, как только может, выгибаясь и выбрасывая бедра вперед, он повторяет твое имя как молитву, он почти мучительно кричит, зажмурив глаза, скулит, откинув голову назад и снова отчаянно мотая ей из стороны в сторону. Ты двигаешься, вжимая его в диван, перехватываешь его запястья в руках еще сильнее и что-то выкрикиваешь, чувствуя его дрожь и его беспомощность, и его руки в своих руках, и его дыхание на своей шее, и его тело, сжимающееся под тобой и вокруг тебя, его слезы, его крики, его всхлипы и его мучительную необходимость. И снова останавливаешься за несколько мгновений до его оргазма. Твое плечо абсолютно мокрое от слез. — Пожа... луйста... Сол... я... не... ааах... я не... я... хааааааа... я... мне... все... что угодно... Сол... Ты мучительно медленно отпускаешь одно из бледных запястий, и так же медленно опускаешь руку на его рот, сжимая тонкую кожу, не отрывая взгляда от безумных светлых глаз с невозможным оттенком, в которых мучительное удовольствие уже не оставляет место ничему, а пальцы другой ладони переплетаешь с пальцами его плотно прижатой к дивану руки. Ты смотришь ему в глаза, пытаясь поймать хоть что-то еще, кроме этого влюбленного жаркого и жалкого безумия, и по твоему лицу скатывается пот, падая на его лицо, смешиваясь с его потом и слезами, и тебе кажется на секунду, что ты сам плачешь, но это просто пот, а он сжимает твои пальцы своими до побелевших костяшек, и ты смотришь, пока он сдавленно не выдыхает снова это «Сол...» и не подается бедрами тебе навстречу, и тогда ты двигаешься так резко и грубо, что он успевает только вдохнуть воздух через нос, сжаться всем телом, пытаясь прильнуть к тебе еще ближе, и мучительно-широко распахнуть глаза. Если бы ты не зажимал его рот рукой, он бы, наверное, сейчас кричал так, что слышно бы было в соседнем доме, он бы сорвал себе голосовые связки, если еще не сорвал. Он трясется и задыхается, он мычит и скулит в твою руку, а потом его накрывает невыносимой разрядкой, и он рыдает с зажатым ртом, плачет, безумно прижимаясь к тебе и вздрагивая всем телом. Его пальцы сжимают твои, а свободная рука бессмысленно елозит по одеялу, хватая и сминая его. У тебя темно в глазах, и ты почти не понимаешь, что он сейчас задохнется, а когда понимаешь, отдергиваешь руку от его рта, и он отчаянно глотает воздух. А потом просто отрубается в твоих руках, закрыв глаза. У тебя раскалывается голова. Ты не чувствуешь уже ничего. кроме головы и ха твоего члена как кровь может вообще приливать к двум точкам в теле одновременно зачем она это делает заткнись Ты не знаешь, сколько времени прошло. Когда ты сдвигаешься, чтобы не придавливать его к дивану своим телом, он неосознанно сжимает рукой твое плечо, притягивая к себе. — Мне холодно. Ты отшатываешься, и рука, скользнув по плечу, падает вниз. Лицо Эридана, залитое почти болезненным румянцем несколько минут назад, сейчас просто покрыто рваными красными пятнами, и пятна медленно светлеют, сливаясь с бледной кожей. Он приоткрывает глаза и смотрит размазанным взглядом из-под полуопущенных влажных ресниц куда-то в бесконечно отдаленную точку за твоим плечом. По телу все еще пробегает остаточная судорога, и он неловко сжимает пальцы на груди. — Только... не... Ты киваешь. Он закрывает глаза и с шумом всасывает воздух через прикрытые губы. Ты сглатываешь. — Это первый раз для тебя? Ты не понимаешь, в общем-то, зачем спрашиваешь. Ты уверен почти на сто процентов, что да. Он подтягивает колени к груди и неуклюже сворачивается на боку, а ты повторяешь себе «несмотретьвнизнесмотретьвнизнесмотретьвнизне» Его бьет дрожь, и бледная кожа покрыта мурашками, а ты даже боишься прикоснуться к нему. — Н... нет. Сейчас ты уверен в этом на двести процентов. Ты не знаешь, что сказать. Когда ты поднимаешься с дивана, он ничего не говорит, и ты только чувствуешь дрожь и рваное дыхание за своей спиной. Ты не помнишь, как выходишь из комнаты. Чтобы разобраться в ебаной системе его душа, у тебя уходит минут десять. Холодная вода ни черта не помогает, и ты дрочишь, прислонившись горящим лбом к холодному кафелю, грубо и рвано водишь рукой по члену, и ощущения кажутся сейчас невыносимыми, невыносимыми не какой-то мутной сладостью, а именно мерзкими, тяжелыми, форсированными, и ты хочешь лишь побыстрее закончить, а перед глазами темнеет и скачут разноцветные точки, и тебя отпускает болезненно-резко. Ты выдыхаешь, чувствуя, как по лбу скатываются тяжелые горячие капли. А в эмоциональном плане тебя и не собирается отпускать, и нервы давно ни к черту. Ты просто стоишь под душем еще минут пять, открутив до предела вентиль с холодной водой и запрокинув голову вверх. Чувствуешь, как постепенно немеет, покрывается холодной нечувствительной корочкой кожа, и жалеешь, что такую же хрень нельзя провести с чувствами. Когда ты снова заходишь в комнату, он спит, свернувшись в клубок все в той же неловкой позе. Ты накрываешь его одеялом до подбородка и садишься рядом, а потом, плюнув на все, ложишься сзади, поверх одеяла, обхватив руками со спины. Он вздрагивает в твоих руках, ты чувствуешь его сбивающееся дыхание, его напряжение, и он не может расслабиться даже во сне, даже измученный и вымотанный до предела. Его волосы лезут тебе в нос, в рот, и ты сначала нервно отбрасываешь их рукой, а потом, постепенно залипая, перебираешь в ладони, медленно пропуская короткие спутанные пряди через пальцы. Без геля его волосы невозможно мягкие и завиваются на концах. Ты водишь кончиками пальцев по бледной обнаженной коже его спины, считая шрамы и выпирающие позвонки, а он снова вздрагивает и сжимается в тяжелом беспокойном сне. Ты не понимаешь, как что-то настолько сломанное, беспомощное и жалкое могло вызывать у тебя такие чувства. Ты не знаешь, как что-то настолько эгоистичное и грубое могло оказаться настолько сломанным и хрупким. Ты фоново ненавидишь себя. Под одеялом холодно и неуютно, словно температура его тела ниже температуры окружающей среды. Ты снова обхватываешь его руками, но теперь уже голую прохладную кожу безо всяких разделяющих слоев дорогого текстиля и холлофайбера, и он наконец-то начинает расслабляться, чуть изменяя свое напряженное положение. Ты притягиваешь его ближе, и он поворачивается, не просыпаясь, утыкаясь мокрым холодным носом в изгиб твоей шеи. Это щекотно и неприятно, но ты терпишь. Он нервно дышит во сне и иногда тихо всхлипывает, но больше почти не дрожит. Ты продолжаешь машинально перебирать его волосы, замечая, что, кажется, уже давно успел врубиться какой-то защитный рефлекс, начисто отключающий все слишком лишние эмоции и все эмоции вообще, и теперь ты просто машинально отмечаешь происходящее, делаешь пометки в каком внутреннем блокноте недавних дел, даже не подключая к этому чувства. «04:53_я спас едва знакомого парня от самоубийства, заставив выблевать, кажется, половину атлантического океана» «06:12_я трахнул едва знакомого парня, который два часа назад готов был сдохнуть и выблевал половину атлантического океана, на его диване в его комнате его квартиры» «06:42_я лежу на диване едва знакомого парня под его одеялом в его комнате его квартиры, а он спит рядом со мной, прижимаясь ко мне так, словно за окном гроза, ему шесть лет, а я его чертова мамаша» «06:43_я мудак, наверное» «06:43_нет» «06:43_точно» «06:43_у него холодная шея и горячее дыхание» Ты собирался всю ночь сидеть дома, кодить, пить, еще раз пить, может быть, перехватить на кухне что-то максимально съедобное и кодить снова, но вышло немного интересней. Ты впадаешь в короткий поверхностный сон, просыпаясь через полчаса, и, нет, это нормально для тебя и никак не связано с происходящим, ты живешь короткими беспорядочными нэпами в случайное время суток, ты не можешь по-другому, но важно не это. Его руки теперь вокруг твоей шеи, и он прижимается еще ближе, и ты уверен с вероятностью, близкой к единице, или к ста, если подключить проценты (ты на секунду залипаешь на необходимости вычислении точной процентной вероятности, но бросаешь сразу же), что он уже просыпался. Ну и плевать. Ты засыпаешь снова минут на пятнадцать, потом еще на сколько-то, ты засыпаешь и просыпаешься еще раза два или три, каждый раз при пробуждении фиксируя теплое расслабленное тело в непосредственной близости от твоей кожи и горячее дыхание на шее, и получается почти похоже на полноценный несколькочасовой сон, которого у тебя не было уже лет десять. Ты отмечаешь, что это прикольно. Когда он просыпается, сонные заплаканные глаза смотрят на тебя размазанным несфокусированным взглядом несколько секунд, и он глупо-счастливо улыбается, а потом взгляд фокусируется, и ты видишь, как расширяются его зрачки, и он тихо, испуганно-злобно шипит «Уходи». Ты молча обуваешься, в обуви проходишь по коридору, забираешь свою заблеванную футболку с кафеля ванной и молча уходишь, уже на выходе из подъезда не глядя бросая ее в урну. — Сол... стой... — он трет глаза и пытается приподняться на кровати, и, когда он говорит это, ты успеваешь уже закрыть дверь подъезда, повернуть за угол дома и проклясть все на свете. Он бессильно валится обратно в кровать, притягивая одеяло к подбородку и сдерживая слезы, а ты покупаешь в аптеке Тразодон первый раз за последние семь лет. Вертишь в руках пластмассовый цилиндр, трешь глаза и выбрасываешь его в первую же встретившуюся на пути мусорную корзину. Приходишь домой и безразлично рассматриваешь свое лицо в зеркале. Зеркало показывает что-то среднее между запредельно дерьмово и почти неплохо. Кругов под глазами не видно, если не присматриваться. и выключить свет и повернуться спиной и закрыть глаза Ты закрываешь глаза и бесконечно льешь на лицо обжигающе-холодную воду. Потом выключаешь свет. Эридан плачет, свернувшись на диване, спрятав лицо в руках и зажав скомканное одеяло между ног, а потом снова засыпает, прижав его к груди, как большую мягкую игрушку. Ты не можешь заснуть до конца недели. а потом попадаешь под автобус на красный свет на перекрестке перед круглосуточной аптекой по пути за упаковкой Тразодона нет заткнись Тразодон: http://www.sybervision.com/reviews/images/trazodone.jpg Антидепрессант, седативное, дерьмовый антидепрессант, дерьмовое седативное. У нас продается под торговым названием Триттико с идиотским блевотно-ярким подсолнухом на упаковке. «Чувак, а почему мы живем в стране, где мои радость и спокойствие должны измеряться в половинах подсолнухов на фоне кислотного синего неба?»