Не сейчас

В первый раз приходится зажимать ему нос и заливать раствор марганцовки насильно (ты нашел только это, но сейчас подойдет и это). Он судорожно хватается острыми холодными пальцами за твои руки, заведомо бессмысленно пытаясь сопротивляться, и тебя прошивает горячей волной отчаянной жалости. Ты даже и не знал раньше, что способен ощущать такое, и тебя трясет, но его трясет сильнее, и ты не помнишь про себя. Дальше он пьет уже сам, а его руки все еще хватаются поверх твоих, которые удерживают пластиковую бутылку у его рта. Его тошнит, и он едва успевает склониться над бортиком ванной, прежде чем его начинает мучительно рвать. Тело трясется в судорогах, и ты держишь его за плечи, чтобы Эридан не стал заваливаться набок, не захлебнулся собственной рвотой, не повредил себе что-нибудь. Потом он сидит в той же позе, скрючившись над бортиком и обхватив живот руками, он рвано, быстро и глубоко дышит, а по лицу текут слезы, мешаясь со слюной и мутными следами желчи на губах. Ты гладишь его мокрые щеки, кончиками пальцев убирая грязные волосы. Его тело трясется от рыданий еще сильнее, а потом его мокрая ледяная ладонь находит твою, мозолистую и теплую, и он сжимает твои пальцы так крепко, словно от этого зависит его жизнь и что-то еще. Ты сжимаешь его руку в ответ и чувствуешь, как постепенно выравнивается его дыхание. Он повторяет это «Сол...» так, словно обязан тебе всем (и чем-то еще). Ты утыкаешься лицом в его затылок, чувствуя запах пота и медикаментов, и гладишь тонкие дрожащие пальцы в своей руке. Потом Эридана снова начинает рвать желчью и бледно-малиновой жидкостью, и ты едва успеваешь перехватить его плечи. Ты не знаешь, сколько это продолжается. Не так долго, но для Эридана это, наверное, кажется слишком затянувшейся и расколовшейся на невыносимые промежутки над бортиком ванны и короткие с судорожным быстрым дыханием и твоей ладонью в его руке вечностью, а ты вообще теряешь ощущение времени, путаясь в так несвойственном тебе чувстве собственной необходимости, теряясь в понимании того, что от тебя сейчас кто-то полностью зависит. Это странно. Когда все заканчивается, он дрожит, уткнувшись носом тебе в плечо, и ты пытаешься помочь ему встать. Ты наотрез отказываешься перед самим собой отнести Эридана на руках, потому что ощущение его свободного веса кажется для тебя чем-то невозможно жутким. Человек не должен весить столько, просто не должен. — Сол, подо... жди... я... Его выворачивает на твою футболку, и тебе почти плевать. Это прозрачная жидкость с горьким запахом лекарств. — Насрать. Он виновато и потерянно смотрит на тебя. Ты отводишь взгляд. Эридан лежит на диване, завернутый в два одеяла, а ты ищешь что-нибудь, что могло бы заменить твою заблеванную футболку. Какая-то из его цветных полосатых рубашек вполне подходит тебе по размеру, и ты вспоминаешь, как все вещи висят на Эридане, и тебе снова становится холодно. Ты тощий и костлявый как мертвец из ада (по словам Арадии, ха, а ты склонен верить ее словам), и эта рубашка едва-едва подходит тебе. Ты всерьез боишься увидеть Эридана без его темного шерстяного свитера. — Я ухожу. Эридан приоткрывает глаза и пытается вскочить с дивана, но заваливается назад и умоляюще смотрит на тебя. Его глаза сейчас еще несчастнее, еще невероятнее, тебя снова прошивает волной грубой жалости, смешанной с непонятным желанием, ты чувствуешь, как по твоей спине стекает пот. Ты сглатываешь. Ты трешь виски и пытаешься успокоиться. — Не уходи. — Я вернусь. Купить что-нибудь? — Чтобы... было лучше. — Попробуй поспать. Я поищу что-нибудь, но, если честно, понятия не имею, что нужно принимать от передоза этой дряни и есть ли вообще что-нибудь специфическое. Я советую вызвать врача. Эридан натягивает одеяло на лоб, прячась в него с головой, и вполне ожидаемое «не надо врача» ты слышишь уже из-под толщи одеяла. Ты с трудом подбираешь слова. — Как хочешь. В любом случае, поспи. Вода рядом с тобой, у тебя может быть сейчас серьезное обезвоживание. Постараюсь вернуться быстрее, и, на самом деле, я тебя прошу, без глупостей. Не то чтобы меня это так сильно волнует, но я же не хочу, вернувшись, обнаружить твой размазанный труп где-нибудь на асфальте под окном или что-то вроде того, правильно? — Тре... тий этаж. — Да плевать мне, какой этаж. Ты понял? Без глупостей, хорошо? Он тихо сопит под одеялом. Уже уходя, ты слышишь его «Сол... Сол, как ты будешь заходить?» из зала. Ты отвлеченно замечаешь, что, кажется, уже почти привык к этому мудаебскому сокращению твоего имени. Или можешь привыкнуть. — Таким же способом, как зашел в этот раз. Советую тебе на будущее купить что-нибудь максимально олдскульное, механическое и по принципу действия простое как топор, знаешь, такую брутальную задвижку из цельного куска металла и концентрированной суровости, которую разнесет только прямое попадание из пушки. Вся эта новомодная электронная херня в умелых руках слетает в два счета. — Ты взломал замок на моей двери? — А ты предпочел бы сдохнуть в своей ванне? Ты вываливаешься на лестничную площадку, не дожидаясь ответа, и только в подъезде соображаешь, насколько был напряжен все это время. Ты прижимаешься к стене горячим потным лбом, и тебя трясет. Ты повторяешь «блядь-блядь-блядь», сбивая костяшки о шершавую холодную стену. Как ты успел впутаться во все это дерьмо. На улице холодно, и тебе становится чуть лучше, но ты снова вспоминаешь его глаза, его дрожащее тело в твоих руках, его бесконечное «Сол...», его всхлипы, его бледные холодные пальцы в твоей руке, его... блядь... блядь. блядь. Ты садишься, почти валишься на холодную скамейку в каплях ночного конденсата, откидываешь голову назад и закрываешь глаза. Ты понимаешь, что точно не сможешь успокоиться сейчас. Поблизости нет ни одной аптеки, но есть пара круглосуточных супермаркетов, и ты не знаешь, имеет ли это значение вообще, но знаешь, что тебе не стоит видеть Эридана еще как минимум несколько часов. На самом деле, не стоит. Это будет лучше для вас обоих. Во всяком случае, это точно будет лучше для тебя. Ты не отвечаешь за свои поступки сейчас, и ты не хочешь, чтобы за твои поступки отвечал кто-то другой. Ты покупаешь бутылку дешевого портвейна и залпом выпиваешь ее в несколько огромных обжигающих глотков, едва выйдя за двери супермаркета. Алкоголь ни черта не помогает. Ты снова заходишь в тот же супермаркет, берешь еще пару бутылок, а потом почти бездумно кидаешь на ленту смазку и гандоны с витрины кассы, ловя взгляд кассирши и растягивая уголок губ в болезненно мерзкой ухмылке. У кого-то сегодня будет веселая ночь, да? У кого-то уже была сегодня веселая ночь, блядски веселая ночь, самая веселая ночь с той ночи, когда рыдающая Арадия сказала тебе, что последний месяц напрочь вылетел из твоей памяти не по причине тяжелой соматической болезни, а потому что ты улыбался, полусидя на кровати, показывал трясущимся пальцем в окно и говорил «хуй», и это был второй приступ аменции в твоей жизни, и, ох, да, был еще и первый, подожди, Соллукс, разве ты не помнишь, подожди, тогда, год назад, когда Каркат еще... ой, да, действительно, ты не можешь помнить, Соллукс, подожди, я... блядь, БЛЯДЬ НЕТ АА ЗАТКНИСЬ МОЛЧИ Я НИЧЕГО НЕ ХОЧУ ПОМНИТЬ ЗАКНИСЬЗАТКНИСЬЗАТКНИСЬ ВАЛИ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ И КК ВАЛИ ТОЖЕ ВАЛИТЕ ОБА НАХЕР НИЧЕГО НЕ БЫЛО НИЧЕГО НЕ БЫЛО НИЧЕГО НЕ БЫЛО Я НЕ ПОМНЮ БЛЯДЬ ЗНАЧИТ НИЧЕГО НЕ БЫЛО ВАЛИТЕ КАКОГО ЧЕРТА ВЫ ВСЕ ЕЩЕ ЗДЕСЬ... черт, простите меня, простите меня, АА, КК, пожалуйста... я просто... я просто... я... Уже выйдя за двери, ты понимаешь, насколько идиотски выглядит все это. Ты медленно, маленькими глотками выпиваешь одну бутылку, почти не замечая омерзительного вкуса, а другую раздалбываешь об асфальт с криком «да какого хера?!». Через пять минут ты пинаешь носком ботинка осколки бутылки, и тебе смешно и стыдно одновременно. Эти вспышки неконтролируемого выплескивания накопившегося дерьма когда-нибудь окончательно доконают тебя. Алкоголь не действует, он вообще плохо действует на тебя, твой барьер восприятия давно посажен бесконечными успокоительными. На тебя даже психотропы почти не действуют, и это, черт, это уже действительно плохо иногда. Когда-нибудь ты сойдешь с ума, но сейчас тебе смешно и ты почти успокоился. Ты полусидишь-полулежишь на скамейке, привалившись к спинке и вытянув вперед ноги, безразлично наблюдая, как тонкая-тонкая полоска рассвета появляется за черным силуэтом дома, постепенно становясь шире и светлее. Ты сидишь до тех пор, пока не понимаешь, что не чувствуешь пальцев ног, а потом сидишь еще немного. По лестнице ты поднимаешься, уже наплевав на все. Ты спокоен. Все в порядке. Все в порядке. Все должно быть в порядке. Все будет в порядке. Ты совершенно спокоен. В коридоре ты запинаешься об тумбочку для обуви, стоящую у стены, гремишь и материшься на всю квартиру. Эридан появляется из зала, его рука до побелевших костяшек сжимает дверной косяк, и он похож на бледное измученное приведение. Ты думаешь, что ему срочно стоит лечь прямо сейчас. Ты спокоен. Он подходит к тебе, и его чуть заносит, и ты торопливо вытягиваешь руку вперед, чтобы перехватить его за локоть и помочь принять более-менее устойчивое положение, а он бьет тебя по руке. — Отвали! Не трогай меня. — Как хочешь, — ты успокаивающе поднимаешь руки перед собой ладонями вперед. Все в порядке, ты спокоен. — Какого черта ты... зачем ты вообще... зачем... почему ты... ты... Он прячет лицо в руках, и ты думаешь, что его эмоции сейчас слишком неожиданны и нежелательны для него самого, и ты осторожно трогаешь его за плечо, пытаясь успокоить, а он снова ударяет тебя по руке и собирается ударить еще, и, черт, ты не мать Тереза, чтобы терпеть все это дерьмо, и ты перехватываешь его запястья на уровне лица, и он мгновенно замирает, испуганно и беспомощно распахнув глаза, и ты видишь, что его губы дрожат, а глаза влажно блестят, и ты почти готов просто отпустить его запястья, уйти и забыть про это навсегда, ну, уйти и попытаться забыть про это навсегда, и он сам все ломает в одно мгновение. — Сол, отвали от меня нахуй, — он полукричит-полушипит, и у него тонкие бледные влажные губы, глаза злобно-испуганно распахнуты, зрачок расширен так, что цветная радужка практически не заметна, а губы, наоборот, сжаты, и он снова тяжело дышит, и его глаза снова блестят от подступающих слез, и губы блестят тоже, и ваши лица сейчас так близко, что ты чувствуешь его сбивающееся тяжелое злое дыхание на своем лице, и твои мозги вылетают мгновенно. НИ-ЧЕРТА-ТЫ-БЛЯДЬ-НЕ-СПОКОЕН ВСЕ ДАВНО НЕ В ПОРЯДКЕ — Я хочу тебя... — Сол, ты... — Заткнись. Может быть, ты целуешь его, чтобы испугать, чтобы шокировать, чтобы показать еще раз, каким ненормальным неконтролируемым мудаком (ехехе, блядь, да?) ты являешься, чтобы увидеть выражение его лица, чтобы понять, чтобы он уже заткнулся наконец, чтобы уже заткнулось наконец то дерьмо внутри тебя, из-за которого ты целуешь его, чтобы заставить его чувствовать себя хреново, чтобы перестать чувствовать так хреново себя, чтобы узнать, какие на вкус его губы, чтобы узнать, что он будет делать, чтобы узнать, что будешь делать ты. Ты не знаешь, и ты просто целуешь его. Ты ожидаешь сопротивления, ты ожидаешь, что он испуганно отшатнется, что тебя назовут сраным свихнувшимся извращенцем (это было бы неплохо), что тебя долбанут еще раз (это, наверное, тоже было бы неплохо после всей той херни, которую ты так и не смог проконтролировать), ты ожидаешь, в конце-концов, что тебя укусят, ты даже ожидаешь агрессивный ответ с зубами и руками, притягивающими тебя за плечи, но такого ты не ожидаешь. Когда ты целуешь его, он в страхе замирает на несколько секунд, позволяя тебе делать все, широко распахнув глаза и боясь даже пошевелиться, а потом отвечает с почти невероятным отчаянием, прижимаясь к тебе, и ты понимаешь, что он ждал этого и больше всего на свете этого боялся, а теперь просто бояться уже нечего, и еще ты понимаешь, что он совершенно не умеет целоваться, и еще то, что тебе скорее ненормально нравится это, чем нет. Никакой агрессии, никакого напора с его стороны, болезненное желание, болезненное отчаяние, болезненная неопытность и мгновенно болезненно сорвавшееся под твоими губами тяжелое дыхание. Его руки сжимаются в замок за твоей шеей, а потом он испуганно отшатывается, словно боится, что сделал что-то не то и не так, словно дал тебе повод ненавидеть его за его слишком необдуманные действия. Ты возвращаешь его руки на свою шею, и он прижимается ближе, тихо всхлипывая. Он плотно-плотно зажмуривает глаза и на ощупь снова ищет твои губы своими, приподнявшись на носки. Ты прижимаешь его к стене. На его губах горький вкус медикаментов и желчи, и тебе настолько плевать, и ты даже не знал, что способен так. Ты кусаешь его губы, ты хочешь видеть, ты хочешь чувствовать его кровь, ты запускаешь горячие руки под его толстый свитер, гладишь тонкую холодную кожу, и он дрожит в твоих руках, ты проводишь рукой по выступающим тазовым костям и чувствуешь, как его кожа покрывается мурашками под твоими пальцами, и ты вдруг так хочешь согреть его. Он часто-часто и тяжело дышит в твоих руках. Ты валишь его на диван, и вас обоих трясет от нетерпения. Его руки цепляются за твои плечи, и он снова повторяет это «Сол...» с той же беспомощностью, и ты не знал, что болезненная жалость может быть смешана с таким грубым желанием, и это кажется совершенно невыносимым. Ты целуешь его шею, его невозможно выпирающие ключицы, твои руки гладят его тело под свитером, и его стоны кажутся настолько невероятными, ты кусаешь Эридана, его тело выгибается, прижимаясь к твоему, его лицо снова мокрое от слез, и он прячет его в изгибе твоей шеи, и ты давно не можешь себя контролировать, и ты не хочешь себя контролировать, и ты хочешь контролировать его. Ты проводишь кончиками пальцев по голой коже под свитером, все еще не решаясь снять его с отчаянного жалкого безумия под тобой, ты все еще боишься увидеть. Он кажется сейчас таким послушным, таким отчаянно принимающим все, он пытается быть тихим, но не может, снова слишком громко вскрикивая, и крик переходит в стон, а потом ты затыкаешь его, целуя и вжимая в подушку, и пальцы продолжают изучать его тело, и он стонет в твой рот, и горький вкус таблеток мешается с соленым привкусом крови, а ты даже не знаешь, кто прокусил губу Эридана, ты или он сам, и слезы с его мокрых щек стекают на ваши губы. Ты не даешь ему перевести дыхание, он задыхается в поцелуе, а ты даешь ему вдохнуть только тогда, когда сам считаешь нужным, ты хочешь чувствовать его своей собственностью сейчас, ты хочешь, чтобы он ответил за все свое дерьмо, ты так хочешь сделать ему больно, и в то же время тебе настолько жаль его, он кажется таким беззащитным, таким мучительно нуждающимся в помощи, ты так боишься, что, делая больно, сделаешь слишком больно, и тебя кидает из желания сделать больно вне всяких сраных пределов в почти болезненную жалость, тебя мотает по всей шкале твоей чертовой биполярности, а Эридан принимает все это, прижимаясь, всхлипывая, выгибаясь, бледными пальцами хватаясь за твои плечи. Он прячет почти болезненно покрасневшее лицо в ладонях и мучительно-сдавленно стонет в тонкие бледные пальцы, когда ты влажными изучающими поцелуями спускаешься к его животу, а потом чуть оттягиваешь тонкую кожу и оставляешь укус, и он вскрикивает, сжимая костяшки. Его влажные спутанные волосы падают на лицо, закрывая его. — Я хочу тебя. — Сол... Ты стягиваешь его свитер, решив, что уже плевать на все, и ты бы повторил еще раз «блядь», но даже «блядь» не к месту. Он болезненно худой. Можно посчитать почти каждое ребро, впалый живот вздрагивает от холодного воздуха и твоих прикосновений, а на коже, где ты слишком грубо сжимал ее, уже появляются бледные, пока что красные синяки, которые через несколько часов должны стать полноценно фиолетовыми. Он пытается прикрыть свое тело руками, но так его ненормальное телосложение бросается в глаза еще сильнее. Ладно, это все ты знал и так, хоть и представлял себе масштабы лишь примерно. Его кожа белая-белая и почти невозможно тонкая, и ты видишь бледно-голубые проглядывающие вены на шее, на груди, на руках. Это все выглядит скорее привлекательно, чем пугающе, в чем ты признаешься с некоторым отвращением к самому себе. Это ненормально, это болезненно, это не должно привлекать, и тебе снова плевать, потому что ты хочешь прикоснуться губами к его коже, проследить путь каждой вены, его пульс, наверное, будет сейчас срываться под твоими губами, черт, какой же он... черт-черт-черт... Дело даже не в этом. Шрамы, тонкие шрамы на плечах, на груди, на животе, много-много — на руках выше локтевого сгиба, совсем нет на запястьях и ниже. Ты не хочешь смотреть, как выглядит его спина. Тебе жарко. — Откуда? Он снова пытается спрятаться от твоего взгляда, он мучительно краснеет, его руки упираются в твою грудь, пытаясь оттолкнуть тебя. — Сол, пожалуйста... не... Тебе жарко, ты перехватываешь его запястья, почти забывая себя от страха, когда понимаешь, что обе его руки помещаются в одной твоей. Волну липкого страха догоняет еще одна волна горячей ярости, и ты кричишь, выворачивая его руки, а перед глазами расцветают мутные круги. — Откуда, блядь?! Отвечай мне, я спрашиваю тебя, ублюдок, отвечай мне, блядь, откуда?! Отвечай! Когда пелена спадает, а твой маятник эмоционального дерьма качается в обратную сторону, ты понимаешь, что он снова плачет под тобой, а твои руки прижимают его запястья к холодной твердой спинке дивана, а его пальцы сжимаются, впиваясь в ладони, и тебе снова так невероятно жаль. — Больно... — Боже, черт возьми, прости меня... я не знаю... я... — Отпусти руки. Мне больно. Ты отпускаешь его руки, а потом снова на автомате произносишь «откуда», а потом, понимая, что ты не хочешь знать, ты не должен знать, ты боишься знать, затыкаешь его рот рукой, а потом, спохватившись, губами, и целуешь его с такой невозможной нежностью и осторожностью, влажно обводя языком его губы, что тебе самому страшно. У него тонкие мягкие губы, а сейчас они опухшие и красные, и ты прикусываешь его верхнюю губу совсем чуть-чуть, кончиками зубов, скорее просто обозначая укус, чем кусая по-настоящему, а он все равно вздрагивает и снова испуганно сжимается, и ждет, когда ты сделаешь действительно больно, и ты только обводишь место укуса языком так осторожно, как можешь, а он потерянно ловит воздух и тяжело выдыхает, не понимая, чего ожидать от тебя. Он снова сплетает руки в замок за твоей шеей, приоткрывая горячий влажный рот для тебя, он отчаянно прижимается к тебе и всхлипывает, и ты понимаешь, что все не так, все неправильно, и ты не можешь остановиться, вы оба не можете остановится, и кровь горячими ударами шумит в твоих ушах. Ты будешь ненавидеть себя еще черт знает сколько, и ты не остановишься сейчас.