Выбор евы

Наступил февраль. Прошла неделя с того дня, как Маринетт экстренно госпитализировали из академии. Воспоминания с той ночи были обрывочными и тусклыми, будто с тех пор прошло несколько лет, а не дней. Полёт в вертолёте, где на неё нацепили кислородную маску и внутривенно ввели какой-то препарат, оказались самыми спокойными часами, несмотря на почти полевые условия. Что было в больнице она уже не помнила вовсе. Как ей рассказали позже — бронхоскопия, КТ, анализы, бесконечные капельницы и, конечно, нужный антидот, так удивительно быстро привезённый людьми Дома, яд не успел распространиться по телу; частые заборы крови, какие-то таблетки, вновь нескончаемые анализы, даже спустя несколько дней синяки от инъекций на сгибе локтей продолжали пестрить всеми возможными цветами. Всё это сильно вымотало итак пострадавшее тело, постоянно хотелось спать, так что прийти в себя получилось лишь на шестой день пребывания в больнице. Но даже когда к ней зашли брат с отцом, она так и не смогла найти силы на хотя бы минутный разговор. Проснувшись, хотя и не помнила когда успела уснуть, не застала их ни в палате, ни вообще на территории больницы. Только два пёстрых букета красовались на тумбе. Возвращаться в реальность оказалось сложнее, чем выпасть из неё. Растерянность и не покидающая дымка в голове не отпускали ещё целый день. И только четвёртого февраля Маринетт смогла собрать мысли в единое целое, а происходящее перестало казаться затянувшимся сном. Связавшись с отцом по одноразовому телефону, единственная вещь, которую она нашла в прикроватной тумбочке, она доложила о своём состоянии. Тем же вечером к ней прилетел Тáро. Встреча получилась эмоциональной. Маринетт не осмелилась сказать что-то наперекор старшему брату, который быстро направился к ней, небрежно отбросив очередной принесённый букет, заключил в объятия и не отпускал ещё несколько минут. Оба старших брата любили её, но если Шуичи, как и сама Маринетт, характером пошёл в отца и от природы был не слишком эмоционален, то Тáро, видимо, перенял на себя черты их мамы. По крайней мере отец всегда говорил, что она была именно такой — чувственной, а по её лицу с лёгкостью можно было прочесть все мысли. — Как же вы оба достали меня, — голос Тáро оказался хриплым. — Делаете всё, чтобы я переживал. Она чуть крепче сжала в пальцах рубашку на его спине. До этого момента у неё не было времени подумать о том как всё это время чувствовал себя Тáро, когда и брат, и сестра — оба находились на грани смерти. — Со мной всё хорошо, — сказать «теперь всё хорошо» не повернулся язык, ведь Шуичи так и не пришёл в сознание даже спустя девять дней. Брат дёрнулся, будто услышал её мысли, его грубая рука почти невесомо легла ей на голову. Даже по прошествии стольких лет они всегда касались её мягко, всегда боялись ненароком навредить. Маринетт знала, что в их глазах она всё ещё оставалась той маленькой девочкой, которой они отдавали свои конфеты, качали на качелях, стоящих около беседки за домом, за которую взяли на себя вину за разбитую вазу в кабинете отца, вход в который им был запрещён без спроса. Шуичи и Тáро действительно любили её. И пусть с возрастом она начала понимать, что вечная забота ей не слишком по душе, говорить им об этом напрямую и в мыслях не было. Отец воспитал в них всех воинов, но братьям внутренне так и не смогли смириться с тем, что они равные, так и не смогли увидеть в ней полноценного члена Дома. Продолжали опекать. Ей ничего не оставалось кроме как смириться с этим. Потому что она любила их в ответ. — Так рад тебя видеть, — шёпотом проговорил Тáро, когда наконец выпустил её из объятий. — Я тоже, — она наметила на губах мягкую улыбку и, потянувшись рукой к его голове, коснулась отросших волос. Братья были двойняшками, но не близнецами. Если сама Маринетт, лицом очень сильно походя на мать, всё же имела азиатский разрез глаз, то у Шуичи и Тáро дела обстояли по-другому: мужественные черты лица отца угадывались в каждом — чуть острее у Шуичи, мягче у Тáро, — а вот глаза были ни туда ни сюда. А ещё из них троих только у Тáро были тёмно-каштановые волосы, а не чёрные, скорее всего дали знать о себе какие-то гены по маминой линии. — Отец зол, так что ожидай, что дальше не сможешь так самовольничать, — сказал Тáро, когда спустя некоторое время бессмысленных разговоров, они, присев на её больничную кровать, заговорили о насущном. — Он ведь знал что я собираюсь сделать. Тем более всё получилось, — Маринетт пожала плечами. — И как наш босс он доволен, но, — продолжать он не стал, а она не стала просить договорить. Их отцу каждый раз было сложно отдавать им приказы, заранее зная о шансах на неудачу. А Маринетт, она понимала, только подливала масло в огонь своим поведением: вечно желая что-то доказать ему и постоянно рискуя. — Короче я предупредил, — Тáро поджал губы и уставился в окно. Унылый пейзаж, открывающийся с окна, только к вечеру становился приемлемым. В академии у неё был вид на вечнозелёный лес, и какое бы ни было время года он выглядел величественно и красиво. Здесь же высаженные деревья были лиственными, и в феврале кроме голых серых веток ничего не осталось, редкие кустарники с листьями никак не спасали пейзаж. Днём, когда небо укрывали плотные серые тучи без намёка на солнце, вполне себе неплохо спроектированный сад выглядел настолько невзрачно и тоскливо, что на душе становилось также мерзко. Ситуацию не спасал даже снег, подтаявший на дорожках, но местами лежащий на тех самых ветках и кустах. — Не знаешь когда меня отпустят? Хочу домой успеть слетать, — спросила она, кинув усталый взгляд на капельницу, которую ей поставили незадолго до прихода брата. — Дня четыре ещё точно будешь тут. Раздражённо вздохнув, Маринетт сразу пожалела об этом. Запах спирта и медикаментов, проникнувший в лёгкие, порядком надоел. Цветы радовали глаз, но не помогали очистить лёгкие. Она вспомнила как пахло в академии — хвоей, чуть сыростью и морозом. За несколько месяцев настолько привыкнув ко всему этому, Маринетт не ожидала, что будет чувствовать себя так потеряно вдали. — Поговори с персоналом, не хочу зря тратить время здесь. — И не подумаю, — неожиданно насмешливо ответил Тáро. — Тебя выпишут и что дальше? Побежишь решать дела, а потом обратно в ту дыру. Так я хоть могу навещать тебя, зная, что ты никуда не денешься. Маринетт уже было собиралась начать спорить с ним, но вовремя прикусила язык. Пока Шуичи в больнице, она оставалась единственной, в ком брат мог искать поддержки. — Тогда приходи чаще. Здесь скучно, — Маринетт чуть подвинулась к нему и опустила голову на плечо. — И кстати, где мой телефон? — Точно, забыл, — он достал мобильный из кармана белого халата. Маринетт хотела тут же включить его, но передумала. Пока брат рядом, отвлекаться на что-то другое казалось неправильным. — Встретить день рождения здесь, — немного помедлив, протянул он, и вибрация от его голоса отозвалась в теле Маринетт. — Обычный день, — но сердце всё равно кольнуло. Её день рождения был и днём смерти мамы. Прекрасной женщины, чьё имя она теперь носила. Несмотря на полное понимание того какую боль это будет причинять отцу, другое она выбрать просто не могла. Женщина, подарившая ей жизнь, умершая в таком молодом возрасте, толком не успевшая пожить — её имя, означающее «морская дева» не должно было утонуть в пучине их мира. Подростковый максимализм взял своё и в шестнадцать она мечтала вознести память о ней. Сейчас Маринетт гордилась намерениями той молодой девочки, но всё чаще думала о том, что не оправдывала надежд. Её поступки оказались наполнены гнилью, а цветущая душа очерствела, стала уродливой. Мэйуми — имя, данное ей при рождении, оказалось бесполезным в своём значении «истинная красота» или «настоящая красивая душа» — ничего кроме лица в ней красивого не было. Но между тем понимание, она носит мамино имя, порой отрезвляло похлеще, чем наставления отца. Желая возвысить, теперь Мэйуми надеялась не опорочить. — Приедешь домой — отпразднуем, — безапелляционно заключил Тáро. На этом тему и закрыли. Ещё около часа разговаривали ни о чём. В коридоре изредка раздавалось эхо чужих шагов, слышалось мерное дыхание брата, Маринетт чувствовала как привычная за эти дни усталость начала накатывать по новой. Тусклый свет настольной лампы нервировал. — Ложись, — прошептал брат и накрыл её руку своей большой тёплой ладонью. — Я побуду с тобой пока ты не уснёшь, завтра снова приду. Не найдя сил ответить, она только кивнула. Тáро выключил лампу и комната погрузилась в темноту, только серо-пурпурное небо, виднеющееся из окна, слабо осветило очертания его тела. Прошло ещё четыре дня. Брат, как и обещал, приходил каждый день, неизменно приносил цветы, подолгу сидел с ней в палате, вместе они выходили на улицу, бродили по безликому саду, потом возвращались и болтали до тех пор, пока Маринетт снова не подкашивала усталость. Она всё-таки согласилась с тем, что, как бы ни храбрилась, в норму ещё не пришла. Ослабевшему организму требовался отдых. Связавшись с Альей, Маринетт успокоила её, сказала, что скоро вернётся. Та в слезах призналась, что успела похоронить её. Множество сообщений за прошедшие дни подтвердили её слова. Лука тоже писал несколько раз, Нино один раз, и тишина от Адриана. О нём Маринетт старалась пока не думать, хотя выходило это с трудом. Узнала она и о ситуации в академии — пусть медленно и может не всем заметно, но всё возвращалось на круги своя. Директор продолжал делать регулярные заявления, отчитываясь по поводу продвижения расследования и состояния здоровья учениц, — выздоровление Лайлы и Маринетт больше не было секретом, слал письма высокопоставленным родителям, заверяя их в удержании контроля, и продолжал вести всех к скорейшему отчуждению от январских событий. В день выписки Маринетт первым делом поехала в небольшую закрытую больницу на юге Швеции — туда, где находилась Лайла. Она застала подругу спящей. Будить её не хотелось, Маринетт понимала в каком состоянии она может находиться, но времени у них было немного, до вылета в Японию оставалось всего полтора часа. Что удивило, так это внешний вид Лайлы — несмотря на впалые скулы на заметно похудевшем лице, в целом она выглядела даже лучше, чем раньше: ровный тон кожи, здоровые волосы и увлажнённые губы. Видно, лечение пошло ей на пользу. Положив небольшой букет с белыми тюльпанами на прикроватную тумбу, она тихо перетащила стул к кровати. Лайла проснулась сама, наверное, почувствовав чужое присутствие. — Ты пришла, — прохрипев осипшим ото сна голосом, она растянула губы в слабой, но искренней улыбке, когда смогла сфокусировать взгляд. — Как себя чувствуешь? — В порядке, — но хрипящий кашель, вырвавшийся наружу, прервал её. В отличие от Маринетт, помощь Лайле оказали не сразу, как не сразу поняли и что с ней, поэтому лечение заняло больше времени, а яд успел проникнуть глубже. — Сегодня тебе вернут вещи, ты сможешь связаться с друзьями если захочешь, — сказала Маринетт, подавая ей стакан с водой. — Как они? — Алья в относительном порядке, Нино и Адриан тоже, Лука, — замявшись, она вдруг подумала о том, что не хочет видеть безразличие на лице подруги, когда она скажет о нём. Переведя взгляд, продолжила, — не особо. Очень переживал. Хлою несколько дней продержали взаперти, пока не приехала её сестра. — Её обвинили во всём, — спустя несколько секунд молчания на выдохе протянула Лайла и прикрыла глаза. — Не этого я ждала, когда шла извиняться. — Твой приход к ней спас тебе жизнь. Голос Маринетт показался слишком сухим даже ей самой. Почему-то при Лайле не хотелось показывать ту слабость, которая накрыла, когда она думала, что потеряла её. — И испортил Хлое. — Брижит позаботиться о ней. Лайла открыла глаза. На этот раз более осознанным взглядом посмотрела на Маринетт. — Как и ты? — серьёзность её слов чуть накалила обстановку. Маринетт, собираясь оставить вопрос без ответа, осмотрела палату, похожую на ту, в которой лежала сама, только здесь окна выходили на южную сторону и даже в отсутствии прямых лучей, пропускали больше света. — Ты сделала это, потому что тебе было жаль Хлою или чтобы семья Буржуа осталась у вас в долгу? — Лайла опередила её, снова заговорив. Прямота её слов никогда не была мягкой, но Маринетт не ожидала, что уже сегодня они затронут и эту тему. — А ты сама как думаешь? — Маринетт равнодушно улыбнулась и положила ладонь поверх чуть холодной руки подруги. — Я никак не думаю, — отрезала она и вздохнула, будто тут же собиралась сказать что-то ещё, но уверенность на её лице угасла также быстро, как и появилась. Маринетт уже собиралась перевести тему, чтобы не терять времени, как вдруг услышала тихое, но такое уверенно. — Поэтому мечтаю уйти. — Что? — Я думала, что справлюсь с этой жизнью, но, несмотря на свой характер, не могу продолжать жить так, — Лайла задышала глубже. — Решать достоин ли человек жизни, спасать кого-то только тогда, когда это выгодно — это слишком для меня. — И когда? — Когда выпущусь из академии, — в этот момент Маринетт вспомнила, как однажды Лайла призналась, что её интересует дизайн или моделинг. Кажется, это было как раз перед Рождественским балом. Тогда это не касалось Маринетт напрямую, ведь она не знала о том из какой Лайла семьи. Теперь всё было иначе, ведь уход Лайлы от дел клана означал прекращение их общения. Оборвать все контакты, навсегда исчезнуть из жизни родных. Родных... — Значит у нас осталось два года, — чуть тише заключила Маринетт и немного отстранилась. Пустой взгляд остановился на букете цветов, который она принесла. — Никогда не думала, что меня так расстроит знакомство с троюродной сестрой, — досадно хмыкнула Лайла. И эти слова вдруг обрели вполне существенный вес. — Сама ведь говорила, что, какой дорогой мы бы не шли, всё равно проследуем по пути, выбранным судьбой. Значит, — Маринетт замолчала, обдумывая то, что собиралась сказать, — так нужно. По глазам сестры она увидела, что такой ответ её мало устроил. Но не в характере Лайлы было надеяться, что её начнут отговаривать. Она ждала совсем другого — что Маринетт тоже уйдёт. Может решение примется не сейчас, но своим неожиданным откровением, она понимала, посадила в Маринетт очередное зёрнышко сомнения. Несмотря на её слова, что она не в силах нести бремя человека, что решает судьбы, она прекрасно понимала какое влияние может оказывать на людей в целом и Маринетт в частности. Лайла лукавила, прекрасно понимая это. Бежала она от чего-то другого. — Не было никаких «инцидентов»? — спросила Маринетт, всё же решаясь оставить тему их семьи на более удобное время. — Всё хорошо, — Лайла тут же заметно поникла и рефлекторно опустила взгляд на свои руки, до того спокойно лежащие поверх одеяла, теперь нервно перебирающие ткань пододеяльника. Маринетт не произнесла этого вслух, зная отношение подруги к академии, но мысленно понадеялась, что Лайлу отпустят как можно скорее. Её дар не был обычным, и в случае непредвиденных ситуаций пострадать могла не только она. — Пройдёшься со мной? Меня пускают только с медсёстрами. Надоело. — Прости, не в этот раз. У меня вылет, надо решить некоторые дела дома, — Лайла пожала плечами не выглядя сильно расстроенной. — Увидишься с Адель? — Больше она меня не интересует. Маринетт поднялась со стула, размытая по краям тень от её тела упала на лицо Лайлы. Чужие зелёные глаза блеснули холодом, в них не было сочувствия. — Поправляйся, — сказала она на прощание и покинула палату. Полупустые коридоры провожали её гуляющим сквозняком и отдалённым эхом женских голосов. На выходе её взгляд зацепился за посаженные в ряд сосны, широкая дорожка между ними вела вглубь сада. Маринетт подумала о том, что может и стоило отложить дела и прогуляться там с Лайлой. Местами покрытые снегом, деревья, казалось, неподвижно стояли на ветру, надёжно закрывая собой вид на остальную часть сада. Летом здесь наверняка находится ещё приятнее: в уединение от остальных наслаждаться запахом хвои и прохладным вечерним ветерком. В лесу, где располагалась академия, тоже росли преимущество хвойные деревья, но почему-то там Лайла не изъявляла сильного желания гулять. А стоило выпасть снегу, она и вовсе старалась лишний раз не выходить на улицу. Маринетт не наседала, хоть иногда и напоминала чем отсутствие свежего воздуха чревато здоровью. Следующие несколько дней Маринетт провела дома. За разбором дел, о которых не могла знать, находясь далеко, время пролетало незаметно. Напряжение в особняке ощущалось всеми. Родные стены, кажется, потеряли часть своих красок, прислуга лишний раз не появлялась на глаза, чувствуя настроение хозяев, не было слышно и непринуждённых разговоров. Нахождение Шуичи в больнице на грани смерти забрало частичку жизни их семьи. Отец действительно отчитал Маринетт, как и предупреждал Тáро. И начал с того, что ледяным голосом зачитал общую инструкцию при подготовке и проведении операции, которую она и сама знала наизусть, и которую проигнорировала, решаясь на финальную партию с Адель. Успех для отца значил столько же, сколько отеческой теплоты было в его голосе в тот момент. Она и сама понимала, что пошла по пути наибольшего риска. Но карты, появившиеся у них на руках от её победы, она никак не могла сопоставить с невыполнением инструкции. Хотя вслух отец не сказал этого, но Маринетт знала, он это тоже понимал. Как по сценарию, она снова скрыла от него кое-что. Лайла спросила у неё зачем Маринетт спасла Хлою, зачем выбрала тот вариант развития событий, при котором её больше никто не осмелится обвинить в отравление? Из благородства или выгоды? Маринетт никому не собиралась признаваться, что при принятии решения роль сыграла не только рациональность. В ту ночь, когда Селена сообщила Маринетт, что Лайла жива, она рассказала и о том, что Адель подселили в комнату девочки, с которой Селена неплохо общалась, а несколькими днями ранее дала свой конспект. Шанс обыскать комнату, в которой Адель, вероятнее всего, хранит яд, упускать было нельзя. А когда Маринетт увидела Адель, плачущую в комнате Адриана, то поняла, что лучшего времени быть не может. Дав себе несколько минут в туалете, чтобы успокоиться, она позвонила Селене. Та, зная о пристрастии своей знакомой к спорту, не ошиблась когда, позвонив ей, узнала, что она и сейчас в спортзале, и попросила срочно вернуть конспект. Девушка просто отдала ей ключ. Небольшой стеклянный флакончик из-под духов нашёлся довольно быстро. В прозрачной жидкость в нём, почти не имеющей запаха, Селена часом позже определила тот самый яд. Когда она предложила Маринетт сделать это, то рассчитала план с отравлением Адель. Следуя ему, Маринетт почти до последнего могла продолжать контролировать всё. Но чем больше думала, тем увереннее понимала, что в таком раскладе они не смогут ни задействовать семью Буржуа, ни успокоить народ, ведь повесить отравление двух учеников будет не на кого, ни проконтролировать действительно всё. Ведь, помня о Лайле, администрация, при звонке в неотложную помощь, очевидно будет настаивать на вертолёте. И тогда всё моментально усложнится. А обвинения кашляющей кровью Маринетт и найденный полицией флакон с ядом в комнате Адель тем же вечером закрывали проблему. Перехватить машину легче. — Как я могу продолжать доверять тебе, если ты так бездумно подвергаешь себя риску? Захотела умереть? Наших людей тоже поведёшь за собой в могилу? Маринетт молчала, понимая, что отец итак знает обо всех рисках и принятых мерах по их уменьшению. В её случае целью этих профилактических бесед всегда оставалось поддержание её разума в тонусе. Она знала, что, войдя в азарт, часто начинала заигрываться. В такие моменты уже не волновали семья и возможная собственная смерть. Проигрыш казался страшнее. Только отец был в состоянии напомнить ей о том что важно на самом деле. Но с каждым разом продолжительность этих бесед увеличивалась, и Маринетт понимала, что однажды может случиться так, что ему уже некому будет их проводить. В тот день их разговор длился особенно долго. Под конец Маринетт, вымотанная окончательно, сразу после ушла в комнату и легла спать раньше, благоразумно приняв таблетку снотворного, которые ей выписали на всякий случай в больнице. Привычное смирение и принятие слов отца всегда конкурировали с деструктивной злостью, желанием открыть-таки рот и просто крикнуть в ответ. Но если раньше она принимала в себе эти эмоции и выпускала пар в тренажёрном зале, то в этот день боялась позволить себе погрузиться в них. Слова мадам Ревиль о том, что при поисках ответов о смерти Флоренс её сила взяла над ней верх, и только защитный барьер академии уберёг её от наихудшего исхода, с тех пор часто всплывали в воспоминаниях. Появился страх, что это может произойти в любой момент, а не только от использования силы. За дни её прибывания вне стен школы она так ни разу не прикоснулась к картам. Не помогало и понимание того, что она уже не совсем новичок, и кое-что контролировать всё же в состоянии. Но интерес от этого не пропал, поэтому практику она заменила теорией — перерыв добрую часть семейной библиотеки в поисках нужной информации, но нашла лишь с десяток книг, не считая личного дневника прабабушки, который остался в академии. Книги она решила забрать с собой, времени на их прочтение дома не хватило. Шуичи она навестила в больнице всего два раза. Первый — в день приезда, второй — перед отъездом. Смотреть на неподвижное тело брата было выше её сил, а понимание, что она никак не может помочь ему, только усиливало мерзкое чувство беспомощности. Она никому не говорила, но каждый раз думая о Шуичи, первым делом проскальзывала мысль, что он не проснётся. Её интуиция уже подвела её однажды, когда, наслушавшись сплетен о парне по имени Хёну, она вдруг решила, что с ним обязательно что-то случилось. Оставалось надеяться, что и в этот раз свою роль сыграли накопившиеся переживания. Потерять Шуичи... о таком даже думать не хотелось. Переживать об этом долго не выходило, голову занимало слишком много разных мыслей. Они, на время исчерпывая своё, сменяли друг друга. Говоря Лайле, что Адель её больше не интересует, Маринетт тоже лукавила. Теперь, когда жизнь Адель стала гарантией безопасности Лайлы и её собственной, чужая персона начала приобретать куда бóльшую значимость. К моменту возвращения в академию Адриан наверняка тоже будет в курсе всего. Думая о том, что будет дальше, теперь Маринетт каждый раз приходила к одному выводу — Он не вернётся к ней. Казалось, такая очевидная мысль, но раньше она даже не предполагала подобного исхода. Находясь в гуще событий, Маринетт представляла много вариантов развития, но в каждом из них Адриан приходил: кричал, злился, ненавидел, прощал, мстил, уходил, но всегда возвращался. Его неоспоримое присутствие в её жизни стало догматом. Но сейчас, проведя столько дней вдали от шума и суеты, мысли улеглись и она поняла, что ждать от Адриана ничего кроме безразличия ей не придётся. Показного, может тяжёлого для него самого, но отныне беспринципного. Как наследник семьи, которая знает, но стоит в стороне, она знала, что не в его полномочиях будет вмешиваться в это. Но Маринетт знала и то, что, пусть и воспитанный по законам смирения, он оставался верен своим собственным принципам. Подставляя Адель, она уже тогда морально готовилась к его нападками, готовилась к новому бою. Его не будет... И пусть переживать об этом было глупо, но иначе не получалось, ведь всё это будет значить и то, что он предаст Адель. Своими принципами, холодом и отстранённостью. Он позволит семье Маринетт убить её. И они оба будут носить этот крест, ведь бездействие порой так же страшно, как и действие. Всегда думая о нём, как о хорошем человеке, чью душу она оскверняет одним своим присутствием, Маринетт забывала похожесть их семей и воспитания при всех различиях. Особенно сильная волна разбилась о камни, находящиеся прямо под деревянной смотровой площадкой, и она вздрогнула, когда брызги попали на лицо. Мысли, подобно бушующему ветру, тут же сменили направление. За день до отъезда Маринетт освободила вторую половину дня. Насладиться вынужденными каникулами по понятным причинам не удалось, но хотелось хотя бы в последний день ненадолго вернуться в беззаботное детство. Февраль в префектуре Ямагути, где находился её дом, выдался умеренным: пару дней подряд солнце радовало своими лучами, в другие дни пусть и было пасмурно, температура не опускалась ниже «минус два». Пытался идти снег, но быстро сменился холодным дождём. У побережья дул ветер, гоняя по телу мурашки. Но, вдыхая такой родной запах солёной воды, Маринетт никак не могла заставить себя вернуться к дому. Этот кусок пляжа был в их собственности и охранялся чуть ли не тщательнее главных ворот. Монотонная головная боль, которая, оказывается, уже вторую неделю сопровождала её, отступила только сейчас, стоило лишь выйти к морю. Облокотившись о балюстраду, Маринетт продолжала молча любоваться тёмной водой — она привлекала её куда больше гор или лесов, но почему-то сейчас впервые скучала по хвойным, безлюдным просторам холодной Швеции. Где-то там, за тысячи километров отсюда, сейчас кипела жизнь в маленьком мирке. Впервые попав в академию, Маринетт и подумать не могла, что, находясь дома, будет скучать по ней. Шумно вздохнув, она опустила голову на сложенные руки. Закрыв глаза, постаралась абстрагироваться от всего. Скоро ей нужно будет идти обратно в дом. Тáро и отец обещали вернуться пораньше, чтобы всем вместе провести вечер — сначала поехать в больницу к Шуичи, и уже после поужинать в неполном семейном кругу.

***

Маринетт встретилась с Хлоей в небольшом городке на севере Швеции, ближайшим к академии. Та выглядела порядком лучше, чем в тот день, когда Брижит забрала её из академии, хотя в движениях больше не угадывалось той плавности, на смену ей пришли угловатость и некая скованность. Не скрылось от глаз и то, что прежний вес Хлоя так и не набрала, что, видимо, и послужило причиной неловкости движений. — Я так рада видеть тебя, — внезапный порыв Хлои не слишком удивил Маринетт, она позволила ей обнять себя и пару раз легко похлопала по спине. Предлагая Хлое вернуться в академию вместе, она знала, что та охотно согласиться на это. Ожидала она и того, что сейчас, зарываясь носом в шарф и кутаясь в дутую чёрную куртку, Хлоя будет смущаться. Их отношения нельзя было назвать дружескими, но для Маринетт почему-то было очевидным желание помочь ей вернуться, от этого момента будет зависеть вся последующая учёба Хлои, и сопроводить её сегодня — меньшее, что Маринетт могла бы сделать для неё теперь. Брижит, закончив разговор с человеком из их охраны, направилась в их сторону. И снова этот диссонанс во внешности: такие похожие, но такие разные. — Добрый день, — зазвучал её прохладный голос. — В прошлый раз не было возможности представиться как следует. Я Брижит Буржуа, сестра Хлои. — Добрый. Маринетт Дюпен-чен. Рада знакомству. — Взаимно. Они обменялись сухим рукопожатием. Брижит смотрела внимательно. Так, будто знала о поступке Маринетт. Учитывая её политическую карьеру и приближённость к семье в этой сфере, было разумно предположить, что так оно и есть. И даже если Маринетт и хотелось бы обсудить с ней кое-какие детали, она не спешила предпринимать попыток сделать это, времени до отъезда оставалось немного, а обсуждать дела в спешке, когда оба собеседника не доверяют друг другу, не хотелось. Она знала, отец и Тáро сами сделают достаточно, так что в этом вопросе её вмешательство пока не требовалось. Но между тем она отметила, что в глазах Брижит, помимо очевидной настороженности, не было видно каких-то признаков враждебности. Несмотря на то, что Дом Маринетт поставил их в положение, когда они обязаны принять помощь и в будущем ответить тем же, Брижит, как человек, вращающийся в политических кругах разного уровня, не могла не видеть в этом выгоду. Маринетт рассчитывала как раз на это. Она надеялась, своим поступком сможет чуть сильнее связать свою семью с семьёй Буржуа. Экс-президент Франции — не последний человек, иметь с ним дружеские отношения — неплохо. — Ты поедешь с нами? Я хотела бы показать тебе свою комнату, — Хлоя обернулась к сестре с лёгкой улыбкой. — Извини, нет времени. Я заеду к тебе в марте, — Брижит, было заметно, старалась говорить с Хлоей мягко, вразрез своему характеру. — Ладно. Хлое было страшно появляться в академии, она искала поддержку в сестре. Но присутствие Брижит ничего бы не изменило, а вот присутствие Маринетт рядом с ней — да. Брижит тоже это понимала, поэтому, даже если бы могла выкроить в своём графике время на сопровождение, не поехала бы с ними. Потому что ученики восприняли бы это за противостояние — признание вины и попытку обороны. Когда все вопросы были улажены, прощания окончены и времени оставалось впритык, они с Хлоей сели в машину, предоставленную стороной Маринетт. Приехали, как и предполагалось, вовремя — к разгару ужина. Не заглядывая в комнаты, они направились прямиком к Главному залу. Встреча Хлои, которая, что не менее важно, появилась вместе с Маринетт, и Лайлы, которая приехала за два дня до них, должна была стать кульминационной сценой этой драмы, и её было должно наблюдать как можно большему количеству учеников, в ином случае о спокойной жизни в академии Хлоя могла забыть. Но Маринетт знала что делала и для кого — её помощь ей ещё зачтётся. Всё случилось, как и задумывалось: тишина, опустившаяся в зале, Лайла, предупреждённая заранее, поднялась со своего места, их объятия — безмолвное признание невиновности Хлои от главной пострадавшей. Что для Маринетт сейчас стало куда важнее — Адриан тоже был здесь, хотя со слов Альи она знала, что он уезжал из академии на несколько дней. Он смотрел на неё. А глаза непривычно пустые. Их компания снова была вместе. Теперь, связанные не только общей тайной, но и любовными интригами, политическими играми и горем, они больше не могли быть по отдельности. Хорошо это или плохо — Маринетт ещё не знала, только чувствовала, что цепи на их руках затянулись сильнее, она почти слышала этот равнодушный звон, словно предвещающий начало конца. Об Адель не говорили. Хотя стул, на котором она сидела с ними за столом, всё ещё стоял здесь — пустой, находился прямо напротив Маринетт. Несколько раз она неосознанно кидала в его сторону короткие взгляды. Казалось, чужой эфемерный образ всё ещё витал рядом, среди них. Восьмой человек их семёрки, как бы нелепо это ни звучало, стал их частью. Хотя никто кроме Адриана так и не подружился с Адель, никто толком даже не общался с ней, погрязнув в своих делах, её фигура так или иначе в итоге приобрела значимость. В Главном зале витало молчаливое напряжение, сравнимое с газом в закрытом помещении, одна искра — и взрыв. Подвергал ли ещё кто сомнению то, что Адель была виновна в отравление Маринетт, она пока достоверно не знала. Хлоя, очевидно, была не в курсе. Её благодарность была лишь за веру в невиновность и последующую оказанную поддержку; Алья, судя по доброжелательному тону общения и в сообщениях, и в живую, либо вообще не предполагала такого варианта, либо игнорировала подобные мысли; Лука и в особенности Нино могли догадываться, но вряд ли теперь решились бы выступить против. Стараясь особо заметно не крутить головой во время ужина, Маринетт всё равно словила лично на себе несколько косых взглядов. Периодически читая группу академии, она видела множество эмоциональных постов, но из них лишь парочка привлекли её внимание. Быстро затерявшись в массе других, они остались почти незамеченными остальными. Маринетт понимала, что даже при содействии полиции и администрации не все оказались готовы поверить в такой промах со стороны предполагаемой отравительницы — подсыпать яд в разгар банкета. От прямых обвинений людей останавливало лишь то, что и первое, как в итоге выяснилось, покушение, не убийство, навело много шума — было проще думать, что новенькая девчонка оказалась сумасшедшей, чем осознанно предположить причастность Маринетт. Их недоверие, обусловленное лишь чутьём, ничем не подкреплённое, у большинства спустя несколько дней начнёт стираться из памяти. Пока не случилось прямых столкновений, Маринетт суетиться не собиралась. Алья радовалась возвращению Маринетт не меньше, чем приезду Хлои. Как бы там ни было, они успели привыкнуть друг к другу, а там где привычка, там и привязанность. Поздним вечером, когда из их комнаты ушли Лайла и Хлоя, с которыми они устроили отдельную встречу, они остались наедине, Алья, уже не спрашивая разрешения, села рядом и, положив голову ей на плечо, обхватила руку. — Хорошо, что ты здесь. Я переживала, — тихо поделилась она. — Я тоже, — Маринетт понимала, что даже не врёт — академия больше не казалась ей тюрьмой. — Теперь всё хорошо? — Да. Алья всё ещё искала в других поддержку, спокойствие, ей всё ещё было необходимо чужое плечо, и Маринетт была готова подставить ей своё — лишь бы та не искала его у Нино. «Всё хорошо» — это не было правдой и никогда ею не будет, но Алье хватало и этого, чтобы успокоиться. — Мне было так тошно, — она вдруг сильнее вцепилась в руку, — одной. Без вас. Без тебя. Маленький ягнёнок — она всегда приходила сама, делилась болью, уязвимостью. Захочешь — морально уничтожить её будет даже легче, чем всадить пулю в лоб. — Зима выдалась тяжёлой, — расплывчато ответила Маринетт и, взглянув ей в глаза, улыбнулась. Распущенные волосы Альи чуть спутанными кудрями лежали на мягких плечах. Запах её духов, кажется, цитрус, мягко окутывал пространство вокруг. Маринетт положила ладонь на её щёку и пальцами чуть помассировала за ухом. Алья в наслаждении прикрыла глаза. — Как у вас с Нино? Она чуть вздрогнула, но глаза остались закрыты. — Никак. — Это хорошо. Я рада, — она легонько хлопнула её по щеке и поднялась с кровати. Комната выглядела чистой, а её постель уже была заправлена сменным бельём. Небольшое помещение, привычно чуть прохладное, вызывало странное чувство дома. Она слышала приглушённые голоса из коридора, представляла как в соседних комнатах девочки готовятся ко сну, может, сплетничают, может, молчат после тяжёлого дня. Академия дышала, по её коридорам, как по венам, ходили люди, наполняя здание жизнью. Учёба для Маринетт началась с повышенной нагрузки. Наверстать упущенное было несложно, особенно с поблажками преподавателей, но всё равно заняло с десяток дней в течение которых ни на что другое времени почти не хватало. Внезапно даже для себя она прониклась чувствами к мадам Ревиль. Даже попросив её о нескольких дополнительных частных уроках, Маринетт поняла, что продолжает хотеть большего. Учительница, на вид такая задорная и в какой-то степени легкомысленная, всё больше раскрывалась с новой стороны — стороны мудрого наставника. Она умело забрасывала удочки, отвечая на один вопрос Маринетт, но заставляя её хотеть задать следующий — и снова, и снова. Окружённая флёром постоянной тайны, она манила к себе и ускользала, стоило человеку приблизиться. Вечерами, оставаясь с ней наедине, Маринетт не замечала как пролетало время, которое здесь, казалось, останавливалось вовсе. Теплота кабинет убаюкивала, запах трав проникал в лёгкие, дурманил. Карты, ставшие такими родными, больше не казались неподъёмной ношей, а наоборот придавали уверенность своим присутствием. Она знала каждый аркан, каждый сюжет на нём, почти любовно оглаживала их, проникая в их трактовку с головой. Этот транс, когда она делала расклад, невозможно было сравнить с чем-то — чувство, по симптомам похожее на наркотическое воздействие, ощущалось так правильно. Маринетт больше не спешила говорить хоть с кем-то кроме преподавательницы об этом, она поняла и нежелание Лайлы делиться даже малейшими подробностями, касавшихся дара, потому что это нечто за гранью понимания других, что-то интимное, личное. Когда ты чувствуешь как по венам вместе с кровью течёт магия, когда погружаешься в транс, становишься с ней одним целым и только тогда отпускаешь себя, — об этом не хочется говорить. Но вместе с потрясающим ощущением понимания на подкорке мозга, помимо всего прочего, маячила одна проблема — Адриан действительно игнорировал её. Она уже знала, что вероятнее всего так и будет, но отчего-то продолжала надеяться на обратное. Он словно стёр любовь к Адель и влюблённость к ней из своего сердца. Так будет лучше им обоим? Снова оказавшись рядом с ним, Маринетт быстро пришла к выводу, что врёт сама себе — оказалось, она скучала по нему. Она вновь хотела вернуться. Как собака. А когда Алья ненароком спросила почему они поссорились, она, даже не успев осознать, вдруг сухо выпалила: — Потому что он хороший. Была ли это осознанная ложь или нет, Маринетт не думала. Адриан не был ни хорошим, ни плохим — при всей своей необычности оставался обычным человеком, поступающим по-разному. Но для неё это уже стало истиной. Она могла убеждать себя в чём угодно, видеть любую его сторону, думать о его воспитании и о том какой след оно оставило на формировании его личности, но суть оставалась такова, что неискушённая общепринятой моралью общества, ей было глубоко плевать на моральный образ человека. Может её первоначальный интерес и можно было оправдать определёнными обстоятельствами, но не теперь. Не теперь, когда осознание настоящего мотива настигло её. Она не любила Адриана. Но хотела бы уж лучше полюбить, потому что нечто, уже пустившее прочные корни в её теле, оказалось страшнее — желание обладать. Он показал ей мир, полный живых людей, полный настоящих эмоций. Показал, что кроме напряжения существует и расслабление, кроме страданий — радость. Парадоксально, но именно рядом с ним она ясно увидела другую сторону жизни — ту, в которой не было места шаблонам и сценариям, там люди плакали искренне, кричали, угрожали, потом мирились, признавались в любви. Все вокруг оказались живыми... А теперь он захотел уйти. Хотя изначально знал кто она и сам же отказался от спасения Адель. И раз он смирился со своей гнилью, почему не мог вернуться? И понимание этого злило Маринетт также сильно, как и понимание того, насколько бредово звучали её мысли. Ведь будь она на его месте, уже давно не оставила от себя и живого места. Но от него сейчас ждала преданности. Она хотела, чтобы он был с ней и благодаря, и вопреки. Благодаря заботе, которую она готова проявлять, благодаря тёплым словам и касаниям. Вопреки всей боли, что она обязательно причинит ему после, вопреки гнили, таящейся в каждой клетке её тела. Тогда она окончательно осознала и то, что Адриан больше не придёт к ней, сколько ни жди и ни надейся, и ушёл он не потому, что его так учили, а потому что захотел. — Зачем ты здесь? — сухо спросил он, открыв дверь. Маринетт, не привыкшая к бушующим в груди чувствам, неожиданно поняла, что не знает что и сказать. Сердце, забившееся чаще, разогнало кровь по телу. Месяц назад она была уверена, что не дрогнет под чужим злым взглядом, но одно его присутствие заставило забыть обо всём. Почти обо всё. Кроме того, что никуда Адриан не денется от неё, она не позволит. — Поговорить, — всё же ответила Маринетт и, не дожидаясь приглашения, прошла в комнату. Щелчок закрывшейся двери отдался где-то в груди. По-хозяйски пройдя чуть вперёд, Маринетт бегло осмотрела помещение. Было сложно не заметить педантичный порядок. Удушливый запах чистящих средств перебивал только одеколон Адриана. — В этом нет смысла. Тебе лучше уйти, — он звучал твёрдо, хотя сам же закрыл за ней дверь. Уверенный в своём образе сильного человека, Адриан и мог бы убедить в этом многих, но не когда перед ним стояла она. — Твоя подруга может быть уже мертва, а вместо её спасения ты прячешься от меня, поджав хвост, — Маринетт развернулась к нему и скрестила на груди руки. Черты его лица вмиг заострились. — И раз уж ты тоже поступил так, как того требует семья, то может и я не такое уж и зло, — его старательный вид показушного безразличия нервировал настолько же сильно, как и разговор, на который она решилась лишь спустя несколько дней. Пришла к нему первая, понимая, что с каждым днём нуждается всё сильнее. — Ты не зло, Маринетт. Просто мне противно от вас обеих, — холодно сказал он, засунув руки в карманы брюк. Она громко хмыкнула. — Удобно. И, главное, руки марать не надо, верно? — не удержавшись, Маринетт всё же повысила голос. — А что тебя так расстраивает? Что я не пришёл угрожать тебе? — он сделал несколько шагов в её сторону и его взгляд обдал холодом. — Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, и отлично понимаю какую войну ты привыкла вести. Холодный жёсткий свет из окна падал на его белое ровное лицо, и даже со следами недельной усталости оно казалось до безобразия совершенным. — Твой каблук стоял на моей шее лишь потому, что я позволял этому происходит, — резкими ровными шагами он подошёл ещё ближе, грозно нависнув над ней в нескольких сантиметрах. Да, именно нечто подобное она и представляла, когда Адель была ещё в академии: когда Адриан обнимал её, она уже чувствовала хватку его рук на своей шее. Она ожидала этого, потому что подсознательно уже тогда знала: его злость — лишь форма небезразличия, и как бы сильно он не пытался бы противиться, они бы остались вместе. А отречение — принятие отпускания чувств. Она могла это делать, но не он. — Ты не сможешь отпустить меня, — без капли сомнения сказала она, вскидывая подбородок. — Как и ты меня, — он согласился слишком быстро, также быстро и продолжил, даже не давая ей возможности в полной мере осознать сказанное. — И это будет для тебя самым болезненным исходом, я прав? Маринетт не сразу отшатнулась от него. — То есть это просто месть? — Это лишь последствие твоего выбора. Кулаки сжались сами собой. — Его у меня нет, никогда не было и не будет, и ты как никто другое знаешь об этом. Адриан протяжно выдохнул и его взгляд чуть потеплел, но слова ранили даже больнее, — Как и у меня сейчас, — ведь то, каким голосом он это сказал, опять означало прощание. — Быть с тобой и наблюдать как из-за очередного приказа будут страдать мои друзья. Я уже ошибся в Адель, думал, — Адриан замолчал, будто решая достойна ли она этой искренности, но всё же продолжил, — думал она честна со мной хотя бы в дружбе — настолько, насколько это возможно. Наверное, я должен быть один. Так будет правильней. Ведь я никогда не смогу смириться с тем, что ты сделала и наверняка сделаешь снова. С этими словами он отошёл в сторону, открывая ей вид на дверь, приглашая уйти, чтобы не продолжать... этот бессмысленный разговор. Она видела, да, таким он его считал. Ведь пока сама Маринетт металась в лихорадке на больничной кровати, он сам размышлял. Уже тогда, при её возвращение, он принял решение, а сейчас лишь озвучивал его. — Это ты не помог мне, когда я просила! — вдруг воскликнула она. — Ты выбрал её, когда мне тоже нужна была помощь. Ты тоже виноват в том, что я не пожалела Адель! Адриан не двигался и даже не моргал несколько секунд. Она видела как много сил ему пришлось приложить для того, чтобы тоже не начать кричать, но у него опять получилось. — Прости, — в итоге спокойно ответил он. — Не думал, что моя ошибка будет стоить ей жизни. В носу засвербело и Маринетт задышала глубже. — Прекрати вести себя так! — пальцы почти непроизвольно вцепились в его рубашку. — Прекрати делать вид, что тебе всё равно. Я знаю, что это не так, ты не сможешь меня обмануть. Адриан с лёгкостью перехватил её руку и чуть встряхнул. — У меня было время смириться, знаешь ли. Поэтому, — он шумно вздохнул, немного наклоняясь к её лицу, — уходи, — это слово он уже процедил сквозь зубы. — Когда я спасла твою сестру, обрекая тех людей на смерть, ты говорил со мной иначе! — это вырвалось из неё быстрее, чем она успела подумать, но даже поняв свою ошибку, Маринетт не нашла в себе сил виновато отвести взгляд. Адриан заторможено качнул головой. Разочарование, появившиеся в отражение его глаз было невыносимым. — Проваливай, — почти по слогам просипел он, быстро очнувшись. Маринетт не сдвинулась с места. Она надеялась на что? и сама не понимала. Привыкла ведь к тому, что он всегда делает первый шаг. Эгоистичная дура. Надеялась, что он и теперь приползёт к её ногам? Готовая брать ответственность за всё и всех, рядом с ним она так ни разу не сделала этого, всегда сначала ждала его безмолвного одобрения, хотя бы намёка. Он был ей нужен. В спешной попытке зацепиться хоть за что-то, что даст ей возможность продлить их разговор — продлить и привести хотя бы к чему-то, она пробежалась взглядом по его отстранённому силуэту, заправленной кровати, двери, она запнулась о комод. Тёмная деревянная поверхность поблёскивала, отражая дневной свет, без единого намёка на пыль. Втянув в лёгкие воздух, Маринетт поняла, что до сих пор улавливает резкий запах чистящих средств, хотя пробыла в комнате уже несколько минут и должна была привыкнуть к нему. Оглядевшись, на этот раз она уже более внимательно осмотрела помещение. Комната действительно сверкала педантичным, почти болезненным порядком. В воображение всплыли живые картинки того, как Адриан раз за разом отмывает комнату. — Ты издеваешься? Я сказал проваливай отсюда нахрен! — видно, на осмысление она потратила больше времени, чем хотела, потому что его терпение почти иссякло. Не став дожидаться, он хватив её за руку и уверенно потащил к двери. — Нет! — Маринетт дёрнула его на себя, заставляя остановится, и качнула головой. — Нет, Адриан, ты сможешь меня простить, — она выдохнула эти слова и крохотное зерно облегчения начало быстро разрастаться по телу. — Ты выбрал меня потому, что я была такой с самого начала. И нужна тебе также сильно, как и ты мне, как бы ты ни пытался противиться. Его лицо ещё несколько секунд оставалось пустым, но она уже знала эту маску, и знала, что увидит за ней, стоит ему её снять — собственное отражение. Адриан слишком быстро толкнул её к двери, она не успела бы среагировать, но, говоря честно, с ним бы и не попыталась. Как она изначально и ждала, как она и представляла, как и надеялась, — его рука сомкнулась на её шее. Совершенно неуместная сейчас улыбка сама собой расползлась на губах. Она так боялась, что он смирился, отпустил, выскреб чувства к ней из груди, но он смирился не с её отсутствием, а с ней. — Ты уже простил меня. За всё, что я сделаю. Её душа, вся в грязи, не очистится уже никогда, их существование рядом друг с другом всегда будет идти рука об руку со страданиями. Потому что так уж вышло, что её тело с самого рождения было положено на алтарь, где чужая рука уже вознесла клинок, готовый распороть или её, или кого-то, кого взамен успеет предложить Маринетт, и каждый раз, выбирая между своей жизнью и чужой, она указывала пальцем на очередного проигравшего. В какой-то момент этой заменой оказалась Адель, его подруга, в которой, о, лучше бы она никогда не слышала этих слов от него, Адриан видел сестру. — Я ненавижу тот день, когда мы встретились, — надрывно прошептал он, приближая лицо, сильнее сжимая пальцы. И, о Боже, она могла поклясться, в его зелёных глазах сверкнули слёзы. — Я стану для тебя всем, кого тебе не хватает.